Младотурецкое движение. Вторая половина XIX - начало XX в.

Глава I Османская империя в 60—70-х годах XIX в.

На рубеже эпохи империализма в мировой истории некогда могущественная Османская империя переживала острый социальный и политический кризис. Неоднократно предпринимавшиеся в первой половине XIX в. попытки турецких правящих кругов с помощью реформ сверху остановить разложение основ турецкого феодального государства и политический распад империи остались безуспешными. Даже танзиматские реформы 40—50-х годов[2] не смогли остановить тот глубокий процесс социального и политического разложения, которым характеризовалось положение Османской империи с конца XVIII в.

Османская империя представляла собой в этот период крайне отсталую сельскохозяйственную страну. Уровень развития производительных сил в сельском хозяйстве был необычайно низок. «Сельское хозяйство в Турции, — писал один из очевидцев, — еще стоит на той же ступени, как и более чем на 2000 лет назад: примитивный плуг, незнакомство с системой удобрений… молотьба зерна, как во времена Моисея» (134, ч. II, стр. 245].

Большая и лучшая часть земель была сосредоточена в руках крупных землевладельцев, у которых арендовали землю крестьяне. Очевидцы отмечали, что в этот период преобладающей формой производственных отношений в сельском хозяйстве Османской империи была система издольной аренды. Путешествовавший в 1879 г. по Турецкой Армении армянский священник Гарегин Срвандзтьянц, описывая местность между Харпутом и Диярбакыром, писал: «Местные беки перевели все поземельные документы (гапу) на свое имя, не спрашивая жителей, налоги же поземельные и имущественные, а также подымную подать платит население, а записываются платежи в счет аги… Поселяне живут на правах марабов (т.е. издольщиков.— Ю П.) и делятся с беем произведениями земли» [72, стр. 27—28]. Он же писал, что, хотя все земельные повинности несли крестьяне, хозяином земли считался бей. Крестьяне сеяли, пахали и убирали хлеба своими средствами, по уплате десятины и других налогов правительству оставшееся количество урожая делилось между крестьянином и беем, причем размер доли бывал различен [72, стр. 39]. Другой очевидец писал о распределении земельной собственности в Македонии, что значительная часть земли входила в состав больших поместий, владельцами которых были местные беи или стамбульские чиновники и паши. Эти поместья — чифтлики, занимая большие пространства, обрабатывались крестьянами — ераджи (одно из названий крестьянина-издольщика), владельцы же жили в городах, поручив дела управляющим [60, стр. 135, 137]. Как видно, господствующими отношениями в сельском хозяйстве оставались отношения, о которых В.И. Ленин писал, что такое ведение хозяйства, когда крестьянина вынуждают собственными средствами обрабатывать землю помещика, есть «…крепостническая эксплуатация миллионов обнищалого крестьянства посредством имений в тысячи десятин, имений помещиков…» [14, стр. 276]. Эта система производственных отношений, по самой своей сущности враждебная прогрессивному развитию производительных сил, оказывала сдерживающее влияние на сельское хозяйство Османской империи, тормозила развитие капиталистических отношений[3]. В.И. Ленин, анализируя сущность издольщины, писал, что при этой системе хозяйствования помещик выступает не как предприниматель-капиталист, а «в качестве ростовщика, пользующегося нуждой соседнего крестьянина и приобретающего его труд втридешева» [10, стр. 73].

Вместе с этим в рассматриваемый период важной причиной низкого уровня сельскохозяйственного производства в Османской империи был феодально-султанский государственный режим. Налоговая политика султанского правительства подрывала это производство в самой основе. Главным сельскохозяйственным налогом был ашар (десятина) — натуральный налог с урожая; сбор этого налога обычно отдавался на откуп. Откупная система взимания ашара была в этот период настоящим бичом турецкого крестьянства, разоряя его, приводя к сокращению сельскохозяйственного производства. Это обстоятельство единодушно отмечали многочисленные очевидцы; его не могли скрыть и турецкие должностные лица. Бейрутский губернатор, например, доносил правительству: «Ашар (десятина) этого района, так же как и других районов, продается откупщикам с торгов. В результате вместо одной десятины народ платит несколько. Чтобы показать, к чему приводит подобное угнетение, я должен указать на следующий факт: в этом районе десятина была введена в 1866 г., и вот население, чтобы избежать притеснений откупщиков, т.е. чтобы после отдачи откупщику всех плодов насаженных ими деревьев не платить еще штрафа деньгами, срубило и уничтожило по меньшей мере до 15 тыс. масличных деревьев» [цит. по: 141, стр. 8]. На практике ашар значительно превышал десятую долю урожая. В 1867—1872 гг. размер его даже официально был увеличен до 12,5%, т.е. десятина была превращена в восьмину. На деле же размер ашара был намного выше и зависел, как правило, от произвола откупщиков. Очевидцы утверждали, что размер ашара составлял четверть и даже треть урожая [134, ч. II, стр. 245]. В. Теплов, посетивший Адрианополь в 1874 г., отмечал: «Что убивает болгарского земледельца, так это, во-первых, способ собирания налогов, дающий простор самому грубому произволу» [169, стр. 36].

Кроме ашара крестьяне были обложены рядом других налогов — поземельный налог, налог на скот, а также другие более мелкие подати. Взимались они правительственными чиновниками, причем в различном размере и даже под другими названиями в различных районах, завися в конечном счете от произвола местной администрации. Так, русский консул в Эрзуруме писал в июне 1872 г. послу в Константинополь, что «если нынешние подати непомерны, а систематическая неопределенность, недосказанность и неизвестность их — невыносимы, то в особенности несносны для народа фантастические, лишь на случайном капризе, личной жадности и вечном невежестве сборщиков и властей основанные способы самого взимания этих сборов. В разных деревнях одной и той же казы или даже одного и того же нахие (единицы административного деления Османской империи.— Ю.П.) тот же самый налог именуется иначе, взимается иначе, в различном размере, в иные времена года и при иных условиях» [40, л. 4]. Жители Яффы, владельцы апельсиновых садов, жаловались, что налоги таковы, что «иное дерево не дает столько дохода, сколько за него нужно платить подати!». Из-за крайней обременительности налога жители стали бросать садоводство [68, стр. 60]. Налоговая политика правительства в самой основе подрывала производство такой важной в Османской империи сельскохозяйственной культуры, как табак. Производство табака было обложено высоким налогом. Вначале было установлено три категории — простой, средний и лучший табак — с соответствующим обложением в 6, 12 и 24 пиастра за окка[4]. Затем, однако, правительство решило, что будет «удобнее» обложить все сорта одинаковым налогом в размере 12 пиастров за окка. В результате табаководы в районах производства простого табака были совершенно разорены, так как крестьянин мог продать свой табак за 7—8, в лучшем случае за 10 пиастров за окка [134, ч. II, стр. 273—274]. Один английский путешественник, посетивший в эти годы вилайет Трабзон, рассказывал, что крестьяне жаловались на непосильные налоги и на произвол налоговых чиновников. Так, при взимании налога со строений какая-нибудь хижина, не стоящая и 400 пиастров, оценивалась в 7—8 тыс. пиастров, молодое плодовое дерево, пусть даже дикая яблоня, облагалось 4 пиастрами налога [134, ч. II, стр. 41].

Ко всем этим обстоятельствам нужно прибавить правительственные повинности — принудительные работы на строительстве и ремонте дорог, безвозмездное содержание различных сборщиков податей и сопровождавших их обычно полицейских и другие поборы. Английский консул в Трабзоне Дж. Пальгрев, составивший детальное описание вилайета в конце 60-х — начале 70-х годов, приводил следующие характерные цифры: за вычетом расходов на содержание семьи и разных расходов по хозяйству у крестьянина оставалось к концу года 120 пиастров, а различных налогов он должен платить около 240 пиастров. «Задача в высшей степени мудреная! — писал он. — Ключ к ее разрешению находится в обстоятельстве, которое может быть наблюдаемо на месте и которое было подтверждено мне сверх того двумя областными губернаторами во время последнего моего путешествия; они говорят, что под их ведомством нет ни одного поселянина, за которым бы не числилось недоимок, превышающих весь возможный его доход за три года подряд» [63, стр. 35]. Чем, как правило, часто кончалось такое положение, видно из следующего замечания известного ориенталиста А.Д. Мордтманна «В настоящее время, — писал он, — около 40 тыс. человек томится в турецких тюрьмах за долги, и большинство именно за недоимки по налогам» [134, ч. I, стр. 35].

Одним из препятствий развитию производительных сил в сельском хозяйстве страны оставалось ростовщичество. К. Маркс писал о ростовщичестве, что оно «эксплуатирует данный способ производства, а не создает его, относится к нему внешним образом. Ростовщичество стремится просто его сохранить, чтобы иметь возможность эксплуатировать его снова и снова; оно консервативно и только доводит существующий способ производства до более жалкого состояния» [1, стр. 159—160]. Гнет ростовщиков и необычайно высокий ссудный процент (30, 40, 60 и даже выше) отмечали почти все путешественники, бывавшие в Османской империи в конце 60-х — начале 70-х годов.

Наконец, одной из причин, мешавших развитию сельскохозяйственного производства, было сохранение внутренних таможенных пошлин и крайний недостаток путей сообщения. «Пекари (Стамбула.— Ю.П.), — писал А.Д. Мордтманн, — покупают гораздо дешевле иностранную муку, чем местную, так как за каждый мешок пшеницы, который мельницы столицы получают из Румелии или Анатолии, они должны уплачивать внутреннюю пошлину» [134, ч. II, стр. 287]. К 1876 г. Азиатская Турция имела всего лишь две небольшие железнодорожные линии. Немногим больше была сеть железных дорог в Европейской Турции. Мало было в стране шоссейных и грунтовых дорог, к тому же они находились в запущенном состоянии. Такое положение препятствовало широкому развитию товарности сельского хозяйства. Характерен такой факт, сообщенный русским дипломатом Я.Д. Малама. Один купец отправил в 1874 г. пшеницу из Эрзурума в Трабзон. За 6290 пудов он заплатил 4536 руб., т.е. приблизительно 72 коп. за пуд. За перевозку пшеницы (наем вьючных лошадей и покупку мешков и веревок) купец истратил 4151 руб., т.е. каждый пуд ему обошелся еще 66 коп. В результате пшеница, которая стоила на месте 72 коп. пуд, с доставкой на расстояние 280 верст по шоссе обходилась ему уже 1 руб. 38 коп. за пуд [41, стр. 108]. Такое же положение в ряде районов Центральной и Восточной Анатолии, Сирии, Курдистана отмечали многие авторы. «В различных местностях, — писал А.Д. Мордтманн, — жители рассказывали мне, что после уборки урожая они вынуждены бросать прежний урожай в воду, так как его нельзя продать из-за недостатка путей сообщения, а хранить негде» [134, ч. II, стр. 63].

Все указанные причины мешали развитию сельского хозяйства; сельскохозяйственное производство во внутренних районах страны не утратило в этот период натурального характера. На это обстоятельство указывали многие очевидцы. «Несмотря на вполне благоприятные условия для развития хлебопашества в самых широких размерах, — писал Я.Д. Малама, оно ограничивается обыкновенно потребностью самих обывателей» [41, стр. 108]. Примерно то же самое писал в 1876 г. из Эрзурума корреспондент тифлисской армянской газеты «Мшак» (№27): «Во многих местах, во многих уездах крестьянин не видел денег, монет. Он все обменивает на природные продукты, ими же платит подати правительству».

В состоянии упадка находилось и промышленное производство Османской империи. Один из наблюдателей отмечал, что она вынуждена покупать в Европе «все предметы потребления, исключая прямые продукты сельского хозяйства, — ткани, скобяные товары, рабочие инструменты, химические продукты, броненосные суда и даже печатные станки, доводящие до сведения публики правительственные акты» [252, стр. 78]. Дж. Пальгрев свидетельствовал, что простая поездка по внутренним частям Анатолии убеждает в упадке ремесла и промышленности. «Целые города, — писал он, — еще сравнительно недавно бывшие в цветущем состоянии благодаря той или иной отрасли промышленности, ныне совсем обнищали и запустели» [63, стр. 87].

В стране имелись богатейшие залежи медной руды, однако разработка ее велась очень плохо. Так, в вилайете Диярбакыр существовали медеплавильные заводы, но эксплуатация их велась нерегулярно, часто прерывалась и ввиду бесчестного управления редко бывала прибыльна [134, ч. II, стр. 250]. Дж. Пальгрев, описывая вилайет Трабзон, отмечал, что, несмотря на богатые природные ископаемые (серебро, свинец, железо), разработка этих богатств не велась (исключая небольшой железный рудник в Тиреболу) [63, стр. 16]. Уровень техники на многих горнозаводских предприятиях был так низок, что при обработке руды терялось от 20 до 40% металла [181, стр. 135—136].

В состоянии упадка находилось и некогда сильно развитое производство шелковых, шерстяных и бумажных тканей. А.Д. Мордтманн, хорошо знакомый с экономическим положением страны, писал, что шелковая промышленность в ряде районов парализована и ограничена лишь вывозом коконов и шелка-сырца [134, ч. II, стр. 288]. Участники экспедиции австрийского инженера И. Черника также отмечали упадок промышленного производства в Северной Сирии, значительное уменьшение производства шерстяных и шелковых изделий в Дамаске, Алеппо и Бейруте [75, стр. 185—186]. Во много раз сократилось шелковое производство Бурсы и Диярбакыра, откуда в начале XIX в. в большом количестве отправлялась продукция на внешний рынок.

Важнейшими причинами упадка и главными препятствиями развитию промышленного производства являлись феодально-султанский режим и усиливающееся проникновение в страну иностранного капитала. Участники экспедиции И. Черника в результате своих наблюдений составили следующее мнение о причинах промышленной отсталости Османской империи: «Сначала неразумная система пошлин, поощряющая, подобно тому как и в Персии, чужеземную промышленность, изгнала с родного рынка различные собственные изделия, затем конкуренция Запада, производящего при помощи усовершенствованных машин продукты дешевле и в большем количестве, нанесли чувствительный удар местной промышленности. Не удивительно потому, что ввоз иностранных товаров скоро превысил вывоз местных изделий» [75, стр. 185].

Административный произвол, внутренние таможенные пошлины, различные налоги и сборы подавляли местное промышленное производство. Господствовавший в стране феодальный режим был серьезным препятствием на пути развития капитализма. Ф. Энгельс указывал, что «…турецкое, как и любое другое восточное господство несовместимо с капиталистическим обществом; нажитая прибавочная стоимость ничем не гарантирована от хищных рук сатрапов и пашей; отсутствует первое основное условие буржуазной предпринимательской деятельности — безопасность личности купца и его собственности» [7, стр. 33]. Недостаточная обеспеченность безопасности жизни и собственности оставалась в 60—70-х годах XIX в. одним из препятствий на пути промышленного развития страны. Уже сама попытка организации какого- либо промышленного предприятия была обставлена такими административными проволочками, что отбивала у местных предпринимателей охоту к этим попыткам. Обычно вали (губернатор) за какую-либо концессию запрашивал огромную сумму. Если же дело переносилось для рассмотрения в столицу, то правительство, как правило, запрашивало мнение того же губернатора. Последний, не получив крупной взятки, под самыми невероятными предлогами объявлял требуемую концессию «невыгодной для развития края». Повсеместным явлением были незаконные поборы и взяточничество. Один из хорошо осведомленных авторов писал о положении в вилайетах Ван и Хакьяри: «Управление этих вилайетов таково же, как во всей империи; злоупотребления, к сожалению, слишком явны… Отдаленность центральной власти от этих областей наталкивает многих (из числа чиновников администрации.— Ю.П.) на злоупотребление своим положением, позволяя себе всякого рода хищения и несправедливости» [130, стр. 31]. Любое законное дело не получало хода в государственном аппарате до тех пор, пока соответствующий чиновник не получал взятку. Обычная для Османской империи того времени картина выглядела так. Для получения назначения на пост губернатора вилайета чиновник должен был уплатить крупную взятку великому везиру или какому-либо влиятельному министру. Деньги на это он обычно брал взаймы у ростовщика. Между тем в столице без конца менялись великие везиры, а с ними и министры; ввиду господствовавшей же в административном управлении системы протекций беспрестанно менялись и губернаторы. Так, например, один крупный чиновник, Реуф-паша, был назначен губернатором в Салоники. Не успел он, однако, прибыть туда, как указом великого везира был назначен в Боснийский вилайет; два дня спустя его назначили командующим турецкими войсками в Герцеговине, а через десять дней направили губернатором в Монастыр. Другой сановник был назначен в Трабзонский вилайет, но не успел он приехать на место, как получил указ о назначении в Сирию [252, стр. 58—59]. Такие факты были обычным явлением. Один русский путешественник передавал свой разговор с губернатором Аданы, который сам признавался, что не знает, как долго он пробудет на этом посту. Его секретарь, оставшись наедине с путешественником, сказал: «Каймакамов, министров, великих везирей сменяют каждую пятницу — где же быть порядку? Нам, младшим чиновникам, по году не платят жалованья: поневоле мы воры и взяточники» [74, стр. 141]. Чиновник, обязанный в срок уплатить крупную сумму ростовщику и не уверенный в длительности своего пребывания на занимаемом посту (в любой момент его покровитель в столице мог по случайному капризу султана потерять власть), старался поскорее награбить побольше.

До чего доходил произвол местной администрации, видно из следующего. Часто бывали, например, случаи, когда по прибытии в порт судов турецкого каботажного флота их занимала полиция и полицейские чины объявляли капитанам, что груз конфискуется в пользу правительства. На деле же это был произвол губернатора, который злоупотреблял своей властью в целях наживы. Губернатор платил собственнику груза сумму, которая была намного ниже действительной стоимости груза, а затем через своих агентов продавал товар в свою пользу. Так действовал даже стамбульский префект Хюсейн- бей, который принуждал все турецкие суда, привозившие в город топливо, сдавать грузы в его магазины, уплачивая крайне низкую цену. Таким путем он монополизировал вою дровяную и угольную торговлю столицы [134, ч. II, стр. 256—257]. К этому следует добавить, что взяточничество и произвол процветали также и среди полицейских чинов.

Все эти обстоятельства приводили к тому, что местный капитал предпочитал принимать участие в ростовщичестве, откупе налогов, в поставках различным государственным учреждениям, но не в промышленном предпринимательстве. Этому способствовала и налоговая политика феодально-султанского правительства. Так, турецкое шелкоткачество облагалось десятиной с сырья, гербовым сбором, 12-процентными внутренними пошлинами и другими мелкими сборами. Изготовление вина и других спиртных напитков также облагалось десятинным сбором с сырья, 10% взималось в качестве налога за право производства, 8% взималось за право ввоза машин и сырья (очищенный спирт, хмель) из-за границы [134, стр. 286, 288].

Серьезным препятствием на пути развития промышленного производства было сохранение цехов (эснафов) с присущей им феодальной регламентацией производства [177, стр. 98—99].

Наряду с внутренними причинами, мешавшими развитию промышленного производства в Османской империи, важнейшим препятствием иа пути этого развития был и иностранный капитал. Общеизвестно, что конкуренция иностранных товаров, начавших проникать на внутренний рынок Османской империи уже в начале XIX в., была одной из важных причин упадка ее промышленного производства. К. Маркс писал в 1853 г., что «…ввоз иностранных промышленных изделий имел такое же влияние на китайскую промышленность, какое он прежде оказал на промышленность Малой Азии, Персии и Индии. В Китае прядильщики и ткачи сильно пострадали от этой иностранной конкуренции…» [2, стр. 100]. Именно в результате конкуренции иностранных товаров пришло в упадок шелковое производство Бурсы и Диярбакыра, шерстяное и шелковое производство Дамаска, Алеппо, Бейрута и других промышленных центров. Турецкая правительственная комиссия отмечала в 1866 г., что в течение последних 30—40 лет в результате иностранной конкуренции сильно сократилось и кожевенное производство [233, стр. 428]. Характерный факт был сообщен в 1875 г. русским консулом в Битолии (Монастырский вилайет). На ярмарке 1874 г. в Прилепе, куда стекались товары почти со всей Румелии, товаров местного производства было представлено на 38 280 лир, тогда как общая стоимость иностранных товаров (преимущественно из Англии, Австрии, Франции) равнялась 207 314 лирам, т.е. в пять с лишним раз превышала стоимость товаров местного производства, представленных на ярмарке [45, л. 2—5].

Если в начале XIX в. от иностранной конкуренции страдали в основном прибрежные районы страны, то в 60—70-е годы этого столетия губительному воздействию конкуренции стали подвергаться и внутренние районы. Об этом свидетельствуют рассказы очевидцев о состоянии промышленности Мосула, Амасьи и ряда других городов в 60-х годах XIX в. [233, стр. 427—428]. Это же отмечали участники экспедиции И. Черника, подтверждавшие значительное количество европейских товаров на рынках Диярбакыра, Урфы и других городов Юго-Восточной Анатолии [75, стр. 147, 154].

Иностранная конкуренция оказывала столь губительное воздействие на местное промышленное производство потому, что капитуляции и составленные на их основе торговые договоры Османской империи с иностранными государствами лишали местную промышленность всякой защиты от конкуренции развитой промышленности Запада. Торговые договоры, заключенные Османской империей с иностранными державами в 1861—1862 гг., подтверждали все капитуляционные права иностранных подданных (экстерриториальность, консульские суды, право содержания своих почтовых учреждений и т.д.). По этим договорам иностранцы имели право ввозить и вывозить любые товары (исключая вооружение и военное снаряжение, соль и табак, являвшиеся монополией государства), импортные пошлины устанавливались в размере 8% объявленной ценности товара. Иностранные товары были свободны от внутренних таможенных пошлин. Ясно, что такие условия не могли создать каких-либо преград иностранным товарам и лишали местное производство всякой защиты перед лицом иностранной конкуренции. Известный исследователь Малой Азии П.А. Чихачев писал в 1858 г., что торговля Османской империи «парализована варварским законом, по которому с каждой импортной сделки взимается 5%, а с каждой экспортной — огромная пошлина в 12%» [73, стр. 116].

Такое положение в основных своих чертах существовало уже в первой половине XIX в., но в 60—70-х годах оно стало особенно ощутимым в связи с усилением проникновения иностранного капитала (во всех его формах) в экономику Османской империи. В эти годы были заложены основы превращения ее в полуколонию иностранного капитала. В годы Крымской войны (1853—1856) был заключен первый иностранный заем в размере 75 млн. фр. За ним последовала целая серия займов, заключавшихся на кабальных условиях [см. 177, стр. 192—193]. Начиная с 1853/54 финансового года государственный бюджет постоянно сводился со все большим дефицитом. Для погашения дефицита в бюджете правительство вновь и вновь прибегало к внешним займам. Это положение привело к тому, что уже в 1865 г. страна стояла на пороге финансового банкротства, которого удалось избежать с большим трудом, опять-таки при помощи внешних и внутренних займов [18, л. 544— 547]. В дальнейшем финансовое положение страны продолжало ухудшаться. К 1876 г. Османская империя, заключившая внешних займов, обладала государственным внешним долгом в 277 млн. лир (более 6 млрд. фр.). В то же время в бюджете 1875/76 г. расходы превышали доходы на 116 млн. фр. Около половины расходной части бюджета 1875/76 г. уходило на уплату процентов и погашений по государственным займам. А так как выплата процентов и погашений обычно обеспечивалась предоставлением иностранным банкам различных статей доходной части бюджета, то султанское правительство постепенно утрачивало контроль над финансами страны. Так с ухудшением финансового положения Османской империи росла ее зависимость от иностранного капитала.

Другим мощным орудием закабаления стали иностранные концессии и банки. В 50—60-х годах XIX в. англо-французский капитал приобрел первые концессии на строительство железных дорог в Азиатской и Европейской Турции. Условия этих концессий усиливали финансовую кабалу, в которую все более и более попадала Турция. Так, по бюджету 1875/76 г. она выплачивала около 6 млн. фр. так называемых километрических гарантий, т.е. разницу между реальным и гарантированным правительством концессионерам валовым доходом на километр железной дороги.

После Крымской войны ввоз капитала постепенно начал приобретать все большее и большее значение. Иностранные дельцы, пользуясь поддержкой своих правительств и капитуляционными привилегиями, стали добиваться всевозможных концессий — на строительство железных дорог, разработку полезных ископаемых, на создание различных банков и т.д. В 60-х годах иностранные капиталисты получили ряд концессий на разработку природных ископаемых в Европейской Турции. В этот же период начали создаваться первые иностранные банки. Важнейшим из них был учрежденный в 1856 г. Оттоманский банк (англо-французский капитал), который в 1863 г. получил права государственного банка — право эмиссии банкнот, право на официальное посредничество во всех операциях правительства по внешним и внутренним займам. Оттоманский банк получил широкие привилегии — освобождение всех операций банка от налогов, безвозмездное приобретение земли и т.д. Позднее он получил еще и казначейские функции. Такое положение вместе с растущей финансовой задолженностью Османской империи иностранному капиталу привело к тому, что иностранные банки, и в первую очередь Оттоманский банк, постепенно захватили контроль над финансами страны.

Растущую экономическую зависимость страны от иностранного капитала прекрасно отражал и внешнеторговый баланс Османской империи. До середины XIX в. он сводился без дефицита, экспорт преобладал над импортом. Начиная же с 50-х годов внешнеторговый баланс стал сводиться со значительным дефицитом. В 1880 г. импорт уже почти вдвое превышал экспорт. Данные о внешней торговле в 60-х годах свидетельствует о том, что она превратилась в рынок сбыта и источник сырья для иностранного капитала. Основные предметы вывоза состояли из разного рода сельскохозяйственного сырья (шелк-сырец, шерсть, хлопок, табак, опиум и т.д.). Ввозились же разнообразные промышленные изделия: текстильные, кожаные, металлические, различные предметы потребления [56, стр. 264—287]. Внешняя торговля Османской империи в этот период отражала процесс превращения ее в аграрно-сырьевой придаток империалистических держав. Турецкий экономист Исмаил Хюсрев образно характеризовал этот процесс, говоря, что «капитализм, подобно ремесленнику, делающему глиняные трубки, вылепил из Турции желательную для себя форму и организовал ее соответственно своим интересам и господствующим при нем отношениям» [220, стр. 124].

В 50—60-х годах иностранный капитал начал вкладывать средства и в промышленные предприятия в Османской империи. В связи с этими капиталовложениями иностранные капиталисты добились в 1867 г. права на владение земельной собственностью для иностранных подданных. «Европейский капитализм, — писал турецкий исследователь Хюсейн Авни, — для своего экономического проникновения в Османскую империю, для строительства новых железных дорог, эксплуатации недр и сооружения складов и пристаней, весьма естественно, требовал продажи земельных участков» [137, стр. 18]. Однако капитал преимущественно вкладывался в предприятия по обработке сырья. Так, уже в 1852 г. в Ливане был ряд фабрик по производству шелка-сырца, принадлежавших иностранному капиталу. Крупнейшая из них, которой владели французы, производила ежегодно для вывоза во Францию 10 тыс. кг хлопка-сырца и 50 тыс. кг шелка- сырца [233, стр. 428] . В 1864 г. англо-американский капитал создал бумагопрядильные фабрики в Воло и Ларисе (Фессалия); в том же году под Адрианополем франко-греческий капитал организовал три фабрики по производству шелка-сырца. Французские капиталисты организовали в Дамаске несколько фабрик по производству шелковой пряжи [56, стр. 272, 275, 285]. Это были первые шаги. Позднее, с развитием сети железных дорог, иностранный капитал захватил всю промышленность по обработке сельскохозяйственного сырья.

Таким образом, в 60—70-х годах XIX в. для экономического положения Османской империи были характерны крайняя отсталость сельскохозяйственного и промышленного производства, финансовое закабаление страны иностранным капиталом и постепенное превращение ее в аграрно-сырьевой придаток империалистических держав. Между тем, несмотря на тяжелое экономическое и финансовое положение, львиная доля государственных средств расточалась непроизводительно; огромные суммы тратились на содержание двора султана, на строительство дворцов и т.д. Турецкий историк Ахмед Саиб писал, что за годы правления султана Абдул Азиза (1861— 1876) на одно только строительство дворцов было израсходовано более 7 млн. лир (161 млн. фр.) [207, стр. 133]. Огромные суммы расходовались на закупку за границей современного вооружения для армии и флота. При Абдул Азизе было построено несколько десятков судов, причем большинство из них заказывалось за границей. В результате занятые за границей деньги в значительной мере текли обратно в иностранные банки в виде оплаты за военное снаряжение и военные корабли. К этому нужно добавить, что крупные суммы, отпускавшиеся на приобретение снаряжения и обмундирования для султанской армии, оседали в карманах военных чиновников, поставщиков обмундирования и продовольствия.

В конце 60-х — начале 70-х годов османское правительство делало некоторые шаги для укрепления экономического положения страны. Так, в середине 60-х годов была сделана попытка ограничить ростовщичество путем организации ссудных касс. Однако в результате злоупотреблений чиновников, управлявших этими кассами, эффект их был ничтожен. В конце 60-х годов Высокая Порта создала специальную комиссию для выработки мероприятий по улучшению положения местной промышленности. Работа этой комиссии свелась к реорганизации некоторых ремесленных цехов (эснафов) в товарищества (ширкет), которым государство предоставило ряд льгот сроком на 12 лет (освобождение от некоторых пошлин на ввоз инструментов и сырья, предпочтение в закупках произведенных товаров государственными органами и т.д.) [233, стр. 431]. Одновременно в Стамбуле и в ряде вилайетских центров были организованы ремесленные училища. В 1863 г. в Стамбуле была открыта первая в истории страны промышленная выставка, на которой были представлены изделия местного и иностранного производства.

В начале 60-х годов османское правительство осуществило некоторые мероприятия с целью поощрить местное производство хлопка, спрос на который в этот момент резко возрос в связи с гражданской войной в США. В 1862 г. правительство объявило, что лица, которые начнут разводить хлопок на пустующих землях, получат эти земли бесплатно и на пять лет будут освобождены от уплаты ашара [223, стр 252—253].

В 1874 г. Порта объявила об отмене внутренних таможенных пошлин (с оговоркой, что это не распространяется на морские перевозки, а также на такие продукты, как табак, соль и спирт) (см.: 134, ч. II, стр. 287; 143, стр. 34—35]. Однако эта отмена была иллюзорна и не осуществлялась на практике. Скоро само правительство предало забвению это решение. Официальный ежегодник Эрзурумского вилайета на 1881 г. содержал, например, сведения о доходах внутренних таможен вилайета [58, стр. 19][5].

В 1874 г. Порта сделала даже попытку добиться пересмотра существующих торговых договоров. Из официальной ноты, направленной иностранным державам, явствовало, что этот пересмотр должен был, согласно мнению султанского правительства, свестись к следующим основным моментам: 1) установление единого таможенного тарифа вместо частных тарифов, существовавших в договорах с различными государствами; 2) определение специальных пошлин по ряду товаров; 3) повышение ввозных пошлин; 4) оставление за Портой права повышения ввозных пошлин в случае, если будет повышаться акциз на однородные товары местного производства; 5) предоставление Порте права взимания маячного, якорного, карантинного и других сборов и т.д. [43, л. 159]. Русский посол в Стамбуле сообщал, что Высокая Порта намеревалась добиться повышения пошлин до 20% средней цены ввозных товаров [43, л. 175]. Однако османское правительство действовало крайне нерешительно и не смогло осуществить свой проект, встретивший сильное противодействие западных держав. Причина этой нерешительности заключалась, конечно, в тяжелом финансово-экономическом положении страны и в возросшей зависимости ее от иностранного капитала. В конце 1875 г. Порта перестала настаивать на своем требовании, особенно нуждаясь в поддержке иностранного капитала в связи с обострением финансового кризиса и босно-герцеговинским восстанием [43, л. 183—184].

Совершенно очевидно, что отдельные мероприятия правительства (если бы даже они последовательно проводились в жизнь) не могли изменить положение в экономической жизни страны, так как они не устраняли главных препятствий на пути прогрессивного развития ее производительных сил: феодально-султанский режим и иностранный капитал со всеми его позициями внутри страны.

Тяжелому экономическому положению страны соответствовало внутриполитическое положение. Финансовое закабаление Османской империи иностранным капиталом приводило к усилению и без того жестокой налоговой эксплуатации крестьянства, вызывая рост его недовольства правительством. В эти годы ухудшилось и положение городских ремесленников, мелких чиновников и низшего офицерства армии и флота в связи с тем, что правительство в поисках средств стало все чаще прибегать к выпуску в большом количестве бумажных денег (каймэ), не имевших никакого обеспечения. Это приводило к снижению ценности денег и необычайному росту дороговизны. Очевидцы отмечали, что недовольство в связи с этим охватило в 60-е годы широкие слои населения. «Все народы Турции, — писал Ф. Миллинген, — без различия расы и веры, теряют терпение, стремясь освободиться от ига власти, которую они признают неспособной управлять ими… Несомненно, что сами мусульмане в Анатолии готовы к восстанию…» [130, стр. 364]. Турецким правящим кругам во многих случаях удавалось сдержать рост народного недовольства, разжигая религиозную рознь, поощряя мусульманский фанатизм. Однако положение широких масс крестьянства в Османской империи было настолько тяжелым, что вспышки религиозного фанатизма не могли, конечно, серьезно заглушить его недовольство правительством. Во всяком случае, турецкий крестьянин не менее крестьянина-нетурка испытывал на себе всю тяжесть феодальной эксплуатации. «Турецкая знать, — писал в этот период английский исследователь Ч. Уильсон, — относится несочувственно к бедным мусульманским крестьянам и смотрит на них, как на низшие существа. Крупные землевладельцы эксплуатируют их и обращаются с ними, как с народом порабощенным; единственным звеном, связующим оба класса, служит общая религия» [57, стр. 62].

Недовольство султаном и его правительством проявлялось неоднократно и в весьма различных формах. В сентябре 1859 г . в Стамбуле был раскрыт заговор, вошедший в историю Турции под названием «Кулелийского инцидента», поскольку в Кулелийских казармах в Ченгалькёе (Стамбул) содержались арестованные участники заговора [см.: 201; 185; 221]. Заговорщики, среди которых были учащиеся медресе, мелкие чиновники и офицеры, солдаты и служащие арсенала, представители мусульманского духовенства, ставили своей целью низложение султана Абдул Меджида. О программе заговорщиков и их дальнейшей цели нет определенных сведений[6], однако очевидно, что заговор возник в атмосфере всеобщего недовольства султаном и его правительством. Руководители заговора были приговорены к смертной казни, которая была заменена пожизненной каторгой. Все арестованные заговорщики были сосланы на каторгу. Правительство без особого труда расправилось с заговором, ибо он не имел сколько-нибудь серьезной опоры в массах. Однако стихийное народное недовольство давало о себе знать еще не раз. Так, в начале 60-х годов в Стамбуле происходили волнения, вызванные ростом дороговизны и грозившие перейти в восстание против правительства [68, стр. 41]. Русский военный агент в Стамбуле писал в середине 1860 г., что два батальона стамбульского гарнизона даже «решились в случае беспорядков не содействовать их прекращению» [52, л. 71]. О недовольстве различных слоев населения правительством сообщали русские дипломатические представители и позднее. В начале 1867 г. русский посол в Стамбуле сообщал, что в столице чиновники стали выражать недовольство, для устранения которого правительство вынуждено было спешно выплатить им жалованье текущего месяца (в то время жалованье часто не выплачивали по полгода), сделав для этого новый местный заем в 100 тыс. лир. Посол писал, что возбуждение среди жителей столицы — христиан и мусульман таково, что не исключена возможность беспорядков, направленных против султанского двора и отдельных министров [26, л. 97—99].

В 60—70-х годах усилилась и освободительная борьба угнетенных нетурецких народов Османской империи. Хотя восстания этих народов носили характер борьбы за освобождение из-под власти турецкого султана, в основе их, как правило, лежала антифеодальная борьба крестьянства. Это нашло свое отражение в ряде крупных восстаний. В 1861 г. восстали крестьяне Герцеговины и Боснии, в 1866 г. — греки на Крите. В 60-х годах несколько раз восставал против турецкого деспотизма болгарский народ. Восстания болгар и греков (о-в Крит) возглавила молодая национальная буржуазия. Эти выступления приобрели характер национально-освободительных движений. В 1862 г. вспыхнуло крупное восстание армян-горцев в Зейтуне. Султанское правительство с большим трудом и с большой жестокостью подавляло эти восстания. Они еще больше расшатывали и без того слабый государственный механизм Османской империи.

Экономическому и внутриполитическому положению страны соответствовало и ее международное положение, которое начиная с Крымской войны 1853—1856 гг. характеризуется все большей потерей самостоятельности в вопросах внешней политики. Европейские державы, пользуясь растущей экономической зависимостью Османской империи, через своих послов в Стамбуле постоянно вмешивались во внутренние дела государства. Это вмешательство осуществлялось то под предлогом «помощи» в осуществлении реформ, то под видом «защиты» немусульманских подданных от произвола и насилия. Менее всего думая об улучшении положения трудящихся масс немусульманского населения Османской империи, европейские державы использовали каждый удобный случай, чтобы усилить там свои позиции. Дело при этом не ограничивалось одним дипломатическим давлением на Высокую Порту, а доходило даже до открытой интервенции, как это было во время друзско-маронитской резни в Ливане (1860 г.). Совершенно очевидно, что если Турция не была разделена между колониальными державами или не стала колонией какой-либо одной державы, то причиной тому было соперничество империалистических держав, не дававшее ни одной из них возможности прямого захвата страны. Поэтому Турция была ареной непрекращавшейся борьбы империалистических держав за преобладающее экономическое и политическое влияние. Эта борьба приобрела новое содержание в связи с перерастанием мирового капитализма в империализм. В.И. Ленин писал, что борьба из-за полузависимых стран «…особенно должна была обостриться в эпоху финансового капитала, когда остальной мир уже был поделен» [16, стр. 379]. Объясняя причины обострения этой борьбы, В.И. Ленин указывал, что чем меньше остается стран, в которые можно вывозить капитал так же выгодно, как в колонии или такие зависимые страны, как Турция, где финансовый капитал получает тройную по сравнению с вывозом капитала в независимые страны прибыль, «…тем ожесточеннее борьба за подчинение и за раздел Турции, Китая и проч.» [15, стр. 235].

Таково было в общих чертах экономическое и политическое положение Османской империи в 60—70-х годах XIX в. Оно характеризовалось крайней экономической отсталостью страны, обострением ее внутренних социальных и национальных противоречий, ростом финансово-экономической зависимости от иностранного капитала, потерей самостоятельности в вопросах внешней политики.

Вместе с тем в стране постепенно шло развитие капиталистических отношений, прежде всего в городах и в меньшей мере в деревнях. В условиях феодально-султанского государственного режима и растущей зависимости страны от иностранного капитала этот процесс шел крайне медленно и с огромными трудностями. Тем не менее по сравнению с положением, существовавшим в начале XIX в., налицо были известные сдвиги. В определенной степени этому способствовали, несмотря на всю их недостаточность, танзиматские реформы. Новая административная система (закон о вилайетах 1867 г.), некоторое упорядочение судопроизводства и другие подобные мероприятия, осуществленные в 50—60-х годах, в некоторой, хотя и недостаточной, степени обеспечивали неприкосновенность жизни и имущества.

В стране неуклонно шло развитие товарно-денежных отношений, приводившее к зарождению и развитию капиталистических отношений в сельском хозяйстве и промышленности. В некоторой степени этому способствовал и земельный закон 1858 г., юридически оформивший ликвидацию военно-ленной системы землевладения. Земля все чаще и чаще стала пускаться в торговый оборот. Этому также способствовал закон 1867 г. о расширении прав наследования земли.

Начиная со второй четверти XIX в. Османская империя все больше втягивалась в мировой товарооборот. Росла товарность турецкого сельского хозяйства в тех его отраслях, которые были связаны с внешним рынком (различные технические и садовые культуры). Весьма показательны в этом отношении данные о внешней торговле крупнейшего торгового порта страны — Измира. Если в 1839 г. его внешнеторговый оборот составлял около 53 млн. фр., то в 1856 г. — уже 120 млн., в 1876 г. — 187 млн., а в 1881 г. — 221 млн. фр. Особенно возрос импорт, отражая рост экономической зависимости страны от иностранного капитала; к 1881 г. он увеличился в семь раз по сравнению с 1839 г. Однако значительно, почти в три раза, возрос за этот же период и экспорт [126, стр. 188—189]. Показателен и рост тоннажа торгового судооборота Измира, выросшего с 830 436 т в 1860 г. до 1 967 028 т в 1880 г. [126, стр. 195]. В связи с ростом спроса на внешних рынках значительно повысился экспорт ряда технических и садовых сельскохозяйственных культур. Так, например, если в 1840 г. через Измир вывозилось во Францию опиума на 48 тыс. фр., то в 1858 г. на 314,3 тыс., а к 1876 г. — уже на 504 тыс. фр. Резко повысился и экспорт изюма. В 1873 г. во Францию из Малой Азии вывозилось лишь на 642 тыс. фр. сушеного винограда, а к 1881 г. экспорт его вырос до 10,6 млн. фр. [126, стр. 15, 24]. Значительно возрос вывоз и других фруктов. Рост экспорта ряда продуктов сельского хозяйства вызвал рост их товарности. Например, в 1862 г. годовая продукция хлопка в западных районах Малой Азии равнялась всего 12 тыс. кип. В последующие годы она резко выросла и достигла 150 тыс. кип. Этому способствовала, как отмечалось, гражданская война в США, во время которой иностранный капитал стал искать новые источники сырья для текстильной промышленности. Хотя после окончания этой войны хлопковое производство в Турции стало вновь сокращаться, тем не менее в 1876 г., например, оно в несколько раз превышало уровень 1862 г. (вывоз хлопка через один только измирский порт составлял в 1876 г. 72 365 кип) [126, стр. 11—12]. В 70-х годах из ряда районов Северной Сирии в значительных размерах экспортировалась в Европу и Америку овечья шерсть, в ряде мест производился на экспорт в больших размерах шелк-сырец; из Хомса, например, вывозилось шелка-сырца на 35 тыс. лир (815 тыс. фр.) [75, стр. 12, 185].

Из-за отсутствия во внутренних районах Малой Азии железных дорог рост товарности сельского хозяйства шел в основном в прибрежных, преимущественно западных, районах Османской империи. Другой характерной чертой этого процесса было то, что рост шел не под влиянием внутреннего спроса, а в результате развития экспорта. Таким образом, наряду с развитием производства ряда технических и садовых сельскохозяйственных культур шел процесс превращения страны в аграрно-сырьевую базу иностранного капитала, возрастала зависимость от него сельского хозяйства.

В результате развития товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве страны наряду с преобладанием полуфеодальных методов эксплуатации крестьянства некоторое распространение начали получать и капиталистические формы. Рост спроса на хлопок вызвал известное развитие капиталистических отношений в хлопковом производстве Аданы, где стала широко применяться система найма рабочей силы для работы на расширившихся хлопковых плантациях [137, стр. 24—27]. В начале 60-х годов XIX в. в окрестностях Бурсы имелись отдельные крупные помещичьи хозяйства, где использовались наемный труд и сельскохозяйственные машины [65, стр. 134—135].

На пути развития капитализма в сельском хозяйстве стояли, однако, такие серьезные препятствия, как господствовавшие еще в нем полуфеодальные отношения, феодальная султанская власть и иностранный капитал. Последний, хотя и способствовал развитию товарно-денежных отношений в прибрежных районах страны, не был заинтересован в развитии капиталистических отношений в ее сельском хозяйстве. Феодальными налогами обеспечивалась уплата процентов по займам и «километрических гарантий». Сохранение полуфеодальных методов эксплуатации крестьянства давало иностранному капиталу и возможность получения сырья по максимально дешевым ценам.　

Вместе с некоторым развитием капиталистических отношений в сельском хозяйстве шло их развитие и в промышленности. Элементы этих отношений существовали в промышленности страны уже в первых десятилетиях XIX в. А.Д. Новичев, анализируя факты о положении промышленности Османской империи в первой половине XIX в., делает вывод о том, что в этот период «в Турции уже существовала не только, как выражается Маркс, общая предпосылка капиталистического способа производства — производство и обращение товаров, — но и сам капитализм в зачаточном состоянии, имелась уже капиталистическая промышленность на дому, имелись также отдельные крупные мануфактуры и фабричные предприятия» [177, стр. 98].

Данные о состоянии промышленного производства страны в рассматриваемый период показывают, что повсеместно было распространено мелкотоварное производство. Из сведений о внутренней торговле Анатолии видно, что почти все вилайеты вывозили часть своей промышленной продукции в другие районы [см. 254]. Для характеристики этого производства приведем данные о текстильном производстве Ванского вилайета. В 900 мастерских, изготовлявших хлопчатобумажные и грубые шерстяные ткани, было занято 2300 человек; общая их продукция равнялась 90 тыс. кусков, из них 25 тыс. кусков вывозились за пределы вилайета [254, т. II, стр. 677]. Такого рода мелкотоварное производство существовало повсеместно в центральных и восточных районах. Наряду с ним существовали и развивались мануфактура и отдельные предприятия фабрично-заводского типа. В 60-х годах в связи с мероприятиями правительства по перевооружению армии и флота известный рост обнаружила военная промышленность. Русский военный агент в Стамбуле сообщал в 1870 г., что в арсенале Топхане, где шла переделка старых ружей, было занято на производстве до 3,5 тыс. рабочих, в Кырк-Агаче, где изготовлялись патроны, — до 3 тыс., в Зейтун-Бурну, где отливались пушки, — до 1,5 тыс. человек [53, л. 8—9]. Он же сообщал в 1871 г., что в связи с продолжающимся перевооружением армии и флота расширялись работы в Топхане, где шло строительство новых мастерских, установка новых машин, выписанных из Англии, и т.д. [54, л. 8—9]. Кроме этих предприятий в это же время были основаны государственные фабрики, производившие обмундирование и снаряжение для армии (в Стамбуле, Бейкозе, Измите). С этими предприятиями были связаны торговцы поставщики сырья, заинтересованные в развитии промышленного производства.

Таким образом, развитие капитализма шло (хотя и крайне медленными темпами) и в промышленном производстве. С развитием капиталистических отношений в сельском хозяйстве и промышленности шел и процесс образования единого внутреннего рынка. Его дальнейшему расширению мешали недостаток путей сообщения и сохранение внутренних таможенных пошлин.

Говоря о развитии капиталистических отношений в Османской империи в 60—70-х годах, следует отметить, что в балканских провинциях империи, в частности в Болгарии, это развитие шло гораздо более быстрыми темпами. В Болгарии в этот период налицо были уже экономические предпосылки образования нации. Это обстоятельство обусловило силу и размах болгарского национально-освободительного движения, возглавленного национальной буржуазией.

Развитие капиталистических отношений в сельском хозяйстве и промышленности вело к росту буржуазии и в Малой Азии. Преобладающее место в ней занимала, однако, нетурецкая, преимущественно греческая и армянская, буржуазия. «…Кто ведет торговлю в Турции? — писал Ф. Энгельс в 50-х годах XIX в. — Во всяком случае не турки… Греки, армяне, славяне и западноевропейцы, обосновавшиеся в больших морских портах, держат в своих руках всю торговлю…» [5, стр. 25]. Такое положение было результатом ряда исторически сложившихся обстоятельств. Немусульманские подданные Османской империи традиционно занимались торговлей в ее регионе, имели прочные связи с внешним рынком и иностранным капиталом, пользовались, как правило, не только турецким, но и иностранным подданством, обеспечивавшим право на капитуляционные привилегии. Естественно, что все это обеспечивало представителям нетурецкой буржуазии прочные экономические позиции и позволяло им сосредоточить в своих руках не только всю внешнюю, но и значительную часть внутренней торговли и промышленного производства.

Тем не менее в стране существовала и постепенно росла и турецкая торговая буржуазия, принимавшая деятельное участие в торговле товарами, которые производились внутри страны [137, стр. 6]. Зарождалась и турецкая промышленная буржуазия. В 60-х годах в Эрзурумском вилайете, например, в руках мусульманского населения, подавляющую часть которого составляли турки, были внутренняя мелкая торговля и некоторые отрасли местной промышленности [130, стр. 164]. В 60—70-х годах интерес к производству для рынка начало проявлять под влиянием роста спроса на сельскохозяйственное сырье и все большее число крупных землевладельцев. Многие из них стали активно участвовать в торговле. Накапливаемые капиталы могли бы быть вложены и в промышленное производство. Однако первые же шаги в торговле или промышленном предпринимательстве, которые делали представители молодой турецкой национальной буржуазии, становились для них предметным уроком своего полного социального и политического бесправия перед лицом феодально-султанской бюрократии и иностранного капитала. Именно в конкретных условиях повседневной деятельности представители молодой турецкой буржуазии и либерально настроенных помещиков могли с легкостью увидеть и осознать факт все возрастающей экономической и политической зависимости страны от иностранного капитала. В результате в среде нарождающейся турецкой национальной буржуазии все более росло и крепло недовольство феодально-султанским режимом, стремление добиться создания условий, благоприятных для укрепления экономических позиций молодой турецкой буржуазии. Примечателен в этой связи такой факт. В конце 1876 г., в самый разгар борьбы за провозглашение первой турецкой конституции, в одной из стамбульских газет было высказано требование пересмотреть торговые договоры Османской империи, повысить ввозные пошлины до 20%, отменить те статьи торговых договоров, которые мешают развитию местной торговли и промышленности (134, ч. II, стр. 299—300].

Выразителем интересов турецкой национальной буржуазии стала молодая турецкая интеллигенция. Ее появление и относительно быстрый рост были результатом известного культурного развития Османской империи в годы танзимата (например, реформы в области просвещения) [см.: 159, стр. 34—63]. Становление и развитие светской школы, появление первых научных обществ, быстрый рост периодической печати, резкое расширение культурных и научных контактов с государствами буржуазной Европы — все это, несомненно, стимулировало количественный и качественный рост кадров той турецкой интеллигенции, в среде которой в 60-х годах XIX в. возникли буржуазно-либеральные конституционные идеи.