Младотурецкое движение. Вторая половина XIX - начало XX в.

Глава IV Превращение Османской империи в полуколонию и абдулхамидовский режим

В последней четверти XIX в. завершился процесс превращения Османской империи в полуколонию империалистических держав. Известно, что процесс становления империализма вызвал новые качественные изменения в колониальной политике капиталистических государств. «К многочисленным „старым“ мотивам колониальной политики, — указывал В.И. Ленин, — финансовый капитал прибавил борьбу за источники сырья, за вывоз капитала, за „сферы влияния“ — т.е. сферы выгодных сделок, концессий, монополистических прибылей и пр. — наконец за хозяйственную территорию вообще» [16, стр. 421—422]. При этом В.И. Ленин отмечал, что эпоха империализма создает «…целый ряд переходных форм государственной зависимости. Типичны для этой эпохи не только две основные группы стран: владеющие колониями и колонии, но и разнообразные формы зависимых стран, политически, формально самостоятельных, на деле же опутанных сетями финансовой и дипломатической зависимости» [16, стр. 383]. Методы колониальной эксплуатации эпохи империализма привели к превращению ряда отсталых стран Востока в полуколонии — страны, формально сохранившие государственную независимость, а на деле полностью подчиненные экономическим и политическим интересам крупнейших империалистических держав. Эта участь постигла и Османскую империю.

Тридцатилетний отрезок ее истории после поражения конституционного движения широко известен в исторической литературе как «эпоха зулюма» (гнета) султана Абдул Хамида II. Наиболее характерными чертами этого периода были превращение Османской империи в «хозяйственную территорию» империалистических держав и установление в стране режима крайней феодально-абсолютистской деспотии.

В конце XIX — начале XX в. Османская империя продолжала оставаться отсталой аграрной страной с очень низким, подчас примитивным уровнем развития сельскохозяйственного производства. Английский путешественник, побывавший в 80-х годах во многих районах Малой Азии, писал, что «обработка почвы производится повсеместно первобытными способами и приносит результаты, нисколько не соответствующие плодородию земли» [59, стр. 282]. Даже в сравнительно более развитых сельскохозяйственных районах Западной Анатолии аграрно-технический уровень земледелия поражал очевидцев своей примитивностью. Так, французский генеральный консул в Измире отмечал в начале 90-х годов, что во всем Айдынском вилайете «земледелие, за малым исключением, находится еще в младенческом состоянии, а сельскохозяйственные орудия крайне примитивны» [267, стр. 74].

Анализируя причины очень низкого уровня развития производительных сил в сельском хозяйстве Османской империи в конце XIX — начале XX в., советский турколог А.Д. Новичев пишет, что «причина скрывалась в производственных отношениях, господствовавших в турецком сельском хозяйстве, и в эксплуататорской роли иностранного капитала в Турции» [177, стр. 52]. Сочетание крупного землевладения с мелким землепользованием сохранялось в этот период как наиболее характерная черта сельскохозяйственного производства. Характеризуя систему землепользования в Айдынском и Конийском вилайетах, один из очевидцев отмечал, что вкрупных помещичьих хозяйствах почти исключительно была принята испольная система арендной обработки земель [267, стр. 73]. Оставаясь повсеместно преобладающей формой эксплуатации крестьянства, издольщина продолжала тормозить развитие сельского хозяйства страны. Наряду с этой полуфеодальной, полукрепостнической системой землепользования крестьянство ряда районов Восточной Анатолии все еще жило в условиях подлинного крепостничества, выполняя для местных феодалов различные виды барщины. Крестьянин Османской империи буквально изнывал под тяжестью многочисленных непосильных налогов, особенно страдая от безудержного произвола откупщиков при взимании ашара. Откупщик (мюльтезим) и ростовщик (мурабахаджи) были на рубеже столетии самыми зловещими фигурами в турецкой деревне. Прямые и косвенные налоги составляли основную часть доходного раздела бюджета Османской империи в эти годы. Так, в бюджете на 1897/98 г. из 18,5 млн. лир дохода около 15 млн. лир (более 80%) составляли налоговые поступления [165, стр. 155]. Огромное официальное налоговое бремя еще более увеличивалось в результате произвола местной администрации, рассматривавшей процедуру сбора налогов как средство личного обогащения. К. Мак Коан отмечал, что в результате административного произвола сумма сборов значительно превышала требования казны: разница оседала в карманах чиновников провинциальной администрации [59, стр. 173—174]. Несмотря на то что размер ашара и способы его взимания ранее не раз были поводом для крестьянских восстаний, абдулхамидовские власти продолжали даже увеличивать размеры десятины. В конце XIX в. она вновь выросла до 12,5% с урожая, а чудовищный произвол откупщиков повсеместно превращал этот губительный для крестьян налог в 30 и 40%. Русский военный агент в Стамбуле, характеризуя откупную систему сбора налогов, писал в августе 1898 г.: «Отвратительная система сбора податей через откупщиков, принося правительству значительный ущерб, ложится на население, в особенности христианское, самым тяжелым бременем, массою злоупотреблений и произвольным применением закона оценки. Можно без преувеличения сказать, что, если бы откупная система была отменена, производительность страны утроилась бы» [42, л. 317].

В конце XIX — начале XX в. сельское хозяйство страны находилось уже в прямой зависимости от иностранного капитала и его позиций в Османской империи. Производство зерновых, особенно пшеницы, не выдерживало иностранной конкуренции. Стамбул и ряд прибрежных городов империи снабжались иностранной мукой и зерном. Этот факт — яркое свидетельство экономической отсталости страны, в собственном зерновом хозяйстве которой очень низка была товарность. В некоторых отраслях сельского хозяйства иностранный капитал стал выступать непосредственным хозяином производства. Поистине печальную славу снискала, в частности, созданная в 1883 г. специальная организация, получившая от султанского правительства монополию на производство и экспорт турецкого табака. Эта организация — «Режи де табак де л’эмпир оттоман» («Управление табаками Османской империи») — стала одним из мощных орудий экономического закабаления Турции и жесточайшей эксплуатации турецкого крестьянства. Общество «Режи», располагая весьма разветвленной сетью отделений по всей стране, чувствовало себя полным хозяином в табаководческих районах. Говоря о том, что крестьянин-табаковод с полным основанием смотрел на «Режи» как на государственный аппарат, А.Д. Новичев отмечает, что «смыкание феодального и султанского аппарата и иностранного капитала выступало перед турецким. крестьянином в данном случае во всей своей жестокой действительности» [177, стр. 74].

Иностранный капитал играл в рассматриваемый период роль сильнейшего тормоза развития сельского хозяйства Турции. Она все более и более становилась источником крайне дешевого сельскохозяйственного сырья для крупнейших империалистических держав. Иностранный капитал был заинтересован в том, чтобы получать это сырье по самым низким ценам. Наилучшим средством для этого было сохранение полуфеодальных и феодальных способов эксплуатации турецкого крестьянства. Так с постепенным вовлечением Османской империи в орбиту мировой империалистической экономики наряду с господствовавшей системой феодально-султанского абсолютизма возникли дополнительные важные причины консервации докапиталистических отношений в сельском хозяйстве страны. К внутренним причинам, сдерживавшим развитие сельского хозяйства Османской империи присоединил свои усилия иностранный капитал.

Вместе с тем по мере дальнейшего развития железнодорожного строительства и втягивания Османской империи в систему мирового товарооборота продолжалось развитие товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве. В несколько раз выросли перевозки хлеба по железным дорогам. В частности, перевозки зерна по линии Хайдар-паша — Анкара выросли с 1893 до 1911 г. в пять с лишним раз. Довольно резко выросло в этот период товарное производство ряда технических и садовых культур, в особенности хлопка, табака, изюма. Росла и товарность скотоводства: в 1893—1895 гг. вывоз ангорской шерсти увеличился более чем вдвое [177, стр. 76— 79]. С развитием товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве продолжалось медленное развитие капиталистических отношений в турецкой деревне. Сдерживаемые серьезными внутренними и внешними препятствиями, капиталистические формы производства внедрялись с большим трудом, но к концу XIX в. они уже получили некоторое распространение в экономически более развитых районах Анатолии. Очевидцы отмечали, в частности, в этот период, что в сельскохозяйственном производстве Айдынского и Конийского вилайетов наряду с издольщиной практиковалась сдача земли в аренду на основе определенной арендной платы и применялся наемный труд. Здесь начали появляться и отдельные помещичьи имения, в которых хозяйство вели агрономы, получившие образование в Европе, и использовались сельскохозяйственные машины [267, стр. 73— 74]. Такое положение было характерно и для Аданского хлопководческого района.

Говоря о росте товарно-денежных и отмечая некоторое развитие капиталистических отношений в сельском хозяйстве Османской империи в конце XIX в., необходимо постоянно иметь в виду, что важнейшей особенностью этого процесса было то, что он шел не только под влиянием развития внутреннего рынка страны, но в еще большей мере в результате воздействия иностранного капитала и быстрого роста его позиций в экономике страны. Это вело в конечном итоге к усилению зависимости турецкого сельского хозяйства от иностранного капитала, который по отмеченным выше причинам никак не был заинтересован в подлинном прогрессе сельского хозяйства Османской империи.

В годы абдулхамидовского режима оставалось крайне отсталым и промышленное производство. Природные богатства страны использовались настолько бесхозяйственно, что Османская империя, располагавшая значительными запасами каменного угля, покупала уголь за границей, в основном в Англии. Горнодобывающая промышленность пребывала в поистине жалком положении. Согласно официальным данным, в 80-х годах из 250 открытых залежей руд разрабатывалось только 30 [59, стр. 153—154].

В конце XIX в. иностранные капиталисты завладели многими концессиями на разработку залежей полезных ископаемых. Французская компания «Гераклея», созданная в 1896 г., получила право на добычу каменного угля. Английская компания «Боракс», основанная в 1887 г., получила концессию на разработку залежей борацитовых руд. Созданное в 1892 г. общество «Балиа-Караидын» приобрело право добычи свинцово-серебряных руд и лигнита, общество «Кассандра» (основано в 1893 г.) — право добычи марганцевых руд, меди и других ископаемых [см.: 224, стр. 458; 177, стр. 105]. Весьма характерным для действий иностранного капитала в этой сфере экономики страны было то, что концессионеры не были заинтересованы в прогрессивном развитии производства, их вполне удовлетворяли те возможности получения прибылей, которые были сопряжены с крайне льготными условиями концессий и предельной дешевизной рабочей силы.

Общая картина состояния фабрично-заводского производства Османской империи этого периода довольно верно была обрисована Н.Н. Голобородько, который писал: «Обрабатывающая промышленность Турции пребывает в жалком состоянии. Электричество, за исключением столицы, почти нигде не применяется, пар пускается в ход в очень ограниченных размерах, машины и капиталистически организованные фабрики крайне редки» [153, стр. 146]. Современный турецкий историк Э.З. Карал отмечает, что среди принадлежавших в этот период частному капиталу предприятий не более 60 фабрик «имели современный вид», а остальные были, в сущности, примитивными мастерскими, где применялись допотопные ручные станки [224, стр. 455].

Страна совсем не имела предприятий машиностроения, сталеплавильных заводов. «Металлургических заводов в Турции нет, — писал Н.Н. Голобородько, — и из 3 млн. пудов добываемой ежегодно руды всех наименований для местного потребления остается не более 100 тысяч пудов. Остальное, побывав на заграничных заводах, возвращается на родину в переработанном виде и стоит втридорога» [153, стр. 145]. Во всей империи в конце XIX в. было лишь пять литейных и железоделательных предприятий, шесть лесопильных заводов, несколько десятков хлопчатобумажных, шерстопрядильных, суконных и ковровых фабрик, мыловаренных, кожевенных и дубильных заводов, несколько фабрик по производству одежды, фарфоровый завод. Некоторое развитие получила в этот период мукомольная промышленность. Если к этому добавить упоминавшиеся выше (см. гл. I) предприятия военной промышленности, сосредоточенные главным образом в Стамбуле, то этим будет исчерпан перечень промышленных предприятий, существовавших в то время на всей обширной территории Османской империи[45]. При этом промышленные предприятия находились в Стамбуле, Измире и ряде других крупных городов Европейской или прибрежной части Азиатской Турции. В подавляющем большинстве районов Центральной и Восточной Анатолии промышленное производство не получало никакого развития. Вот что писал, например, в 1885 г. русский генеральный консул в Эрзуруме: «Промышленность в здешнем вилайете находится в более или менее первобытном положении и служит лишь для удовлетворения самых неприхотливых требований местного населения. Фабрик и заводов в смысле европейском в вилайете не имеется» [44, л. 40].

Необходимо вместе с тем отметить, что в деятельности существовавших предприятий все более прослеживался процесс дальнейшего развития капиталистических отношений в промышленном производстве. Весьма показательны в этом отношении факты, характеризующие частное предпринимательство в ковровом производстве в районах Ушака и Гёрдеса (Западная Анатолия). Шерсть в Ушак доставлялась из Акшехира, Карахисара и Коньи. Она распределялась для прядения на дому. В каждой ковроткаческой мастерской работало четыре- пять рабочих [267, стр. 249—250]. Существовали и крупные мануфактуры, объединявшие все процессы производства и имевшие до 300 станков и 3 тыс. работниц [70, стр. 580]. Таким образом, здесь было налицо сочетание капиталистической домашней промышленности, мелких и крупных мануфактур.

На ряде промышленных предприятии в Западной Анатолии все чаще применялись машины. Так, в 80-х годах в Айдынском вилайете было 69 предприятий, на которых использовались паровые или гидравлические машины [254, стр. 411—412]. В Измире в начале 90-х годов было 11 паровых мельниц, несколько механических лесопилок и крупных литейно-механических мастерских, где изготавливались насосы и паровые машины [267, стр. 262—263].

Но и те немногие промышленные предприятия, которыми располагала страна, были в конце XIX — начале XX в. либо в руках иностранного капитала, либо его агентуры внутри страны в лице инонациональной буржуазии, большинство представителей которой, имея подданство какой-либо из европейских держав, пользовались всеми капитуляционными привилегиями, были сравнительно ограждены от феодально-султанского произвола. Экспортируя из Османской империи все продукты первичной переработки продуктов сельского хозяйства — хлопка, табака, садовых культур, все предметы коврового производства, иностранные капиталисты заняли к концу XIX в. абсолютно господствующее положение в этих отраслях промышленности. Упоминавшиеся выше ковровые мануфактуры Ушака и Гёрдеса принадлежали иностранным капиталистам. Из шести лесопильных заводов, действовавших в стране в начале 90-х годов, три принадлежали иностранному капиталу, а три других — грекам. В руках иностранных капиталистов было и большинство предприятий городского хозяйства крупнейших городов страны — Стамбула и Измира. Даже по данным более позднего времени (1915 г.), в руках собственно турецкой национальной буржуазии находилось всего 15% промышленных предприятий страны [151, стр. 96].

Такое положение не было случайным. Турецкому предпринимателю было трудно выстоять в конкуренции с иностранным капиталом или принявшими иностранное подданство предпринимателями — греками, армянами, евреями, пользовавшимися массой льгот и привилегий. Очевидцы в этот период весьма единодушно отмечали, что предприниматель-турок уже на самой первой стадии дела — при решении вопроса об организации предприятия в канцеляриях султанского двора и Порты — вынужден был тратить огромные средства на подкуп. Получение нужной для организации производства техники то же было сопряжено с массой мытарств. Турецким предпринимателям приходилось за все ввозимые машины платить более высокие пошлины. И уж если все эти препятствия бывали чудом преодолены, вложенный в предприятие капитал, да и жизнь его владельца, если он был подданным султана, не имели в годы царствования Абдул Хамида никаких гарантий безопасности. Сын Мидхат-паши и один из активных деятелей младотурецкого движения, Али Хайдар Мидхат, писал в книге, посвященной жизни отца, что главной причиной, препятствовавшей развитию промышленного производства в Османской империи, было отсутствие гарантий безопасности личности и имущества. Али Хайдар Мидхат отмечал, что подданные султана не хотели вкладывать капитал в создание промышленных предприятий потому, что «система управления не основана на свободе и в первую очередь права народа не обеспечены законом… Есть много примеров тому, как созданное одним лицом или обществом предприятие не только не имеет никакого покровительства, но даже внезапно ликвидируется» [105, стр. 18]. Другой причиной промышленной отсталости страны Али Хайдар Мидхат справедливо считал отсутствие знаний, нужных для развития производства.

Таким образом, в сфере своей практической деятельности представители молодой турецкой национальной буржуазии могли понять и почувствовать, что означают для них феодально-абсолютистский режим и все возраставшая зависимость Османской империи от иностранного капитала, полное превращение ее в полуколонию империалистических держав.

Полуколониальное положение Османской империи стало особенно очевидным в 80-х годах XIX в., когда империалистические державы установили над ней открытый финансовый и экономический контроль, важнейшим инструментом которого стала Администрация оттоманского публичного долга. День ее создания — 20 декабря 1881 г. — был, несомненно, одним из самых черных дней в истории Турции. Опубликованный в этот день султанский указ (Мухарремский декрет) объявил об организации специального учреждения, которое при помощи своего собственного аппарата могло собирать внутри страны ряд отданных в его полное распоряжение государственных налогов и пошлин для обеспечения выплат по внешнему долгу Османской империи. Этот долг был определен к моменту создания Администрации оттоманского публичного долга в сумме около 2,5 млрд. фр. Для уплаты этою колоссального государственного долга правительство передало с 1882 г. в распоряжение Администрации доходы от табачной и соляной монополии, от гербового сбора, от сбора со спирта, от стамбульского рыбного налога, право сбора десятины с шелковых плантаций в Стамбуле, Бурсе, Адрианополе и Самсуне. Кроме того, Администрация оттоманского публичного долга получила право распоряжаться и некоторыми внешними финансовыми поступлениями, в частности данью, получаемой из Болгарии. В дальнейшем перечень турецких государственных доходов, перешедших в распоряжение Администрации, продолжал расти. Так, к 1890 г. к нему прибавился десятичный сбор еще в ряде районов страны, в результате чего сумма сборов, предоставленных в распоряжение Администрации оттоманского публичного долга, возросла на 634 тыс. лир [21, л. 120—121].

Административный совет этой организации составлялся из делегатов Англии, Франции, Германии, Италии, Австро-Венгрии, представителя местных кредиторов султанского правительства и представителя Оттоманского банка. Европейские банки — кредиторы Османской империи — избирали членов этого Совета, который стал почти полновластным хозяином финансов страны, получил широчайшие возможности контроля над ее экономикой. Весь огромный аппарат Администрации оттоманского публичного долга, в котором в 1889—1890 гг. было 4527 служащих (к кануну революции 1908 г. их было уже около 10 тыс.), считался состоящим на турецкой государственной службе, и одно только его содержание стоило турецкой казне около 870 тыс. лир в год. «В лице Совета Администрации оттоманского (публичного) долга турецкий народ, в особенности крестьянство, получил нового эксплуататора, помимо феодального, притом он должен был воспринять Совет как часть общегосударственного аппарата. Совет собирал налоги, пользуясь правами государственного аппарата… Таким образом, тесное единение феодальных и империалистических эксплуататоров в деле порабощения турецкого народа можно ощущать здесь почти физически» [177, стр. 197].

Анализируя в 1890 г. деятельность Совета Администрации оттоманского публичного долга, или, как его часто в то время называли, «Совета бондгольдеров», первый секретарь русского посольства в Стамбуле Чарыков совершенно справедливо называл эту Администрацию «государством в государстве». Вот что писал Чарыков о речи английского делегата в Совете, представлявшего и интересы голландских кредиторов Османской империи, Винцента Кальяра, произнесенной в ноябре 1890 г. в связи с обсуждением отчета Совета за 1889—1890 гг.: «Речь эта невольно наводит на очень серьезные размышления. Приведенные в ней цифры и факты, ее самоуверенный и властный тон, разнообразие и важность затрагиваемых ею вопросов, охватывающих самые существенные стороны не только внутреннего экономического и финансового строя Турции, но и ее международного положения, договоров ее с иностранными правительствами и имущественных прав и интересов иностранных подданных в Турции, похвала и порицание, кои г. Кальяр свободно расточает крупным и малым слугам султана и даже целому правительству вассальной Болгарии, — все это, вместе взятое, служит мерилом того необычайного положения, которое Управление бондгольдеров присвоило себе в современной Турции» [21, л. 122]. Чарыков писал, что создание Администрации долга лишило Турцию ее экономической и государственной независимости, что «управление Турцией раздвоилось. Установилось condominium Порты и Управления бондгольдеров, и с каждым годом сфера деятельности последнего расширяется за счет сферы деятельности первой». Русский дипломат при этом подчеркивал, что султан и Порта до такой степени зависят от Администрации долга, что не только в своей внутренней, но и во внешней политике едва ли могут предпринять что-либо, противоречащее политическим планам Администрации долга и тех европейских держав, которые стоят за нею [21, л. 125]. Русский посол в Стамбуле Нелидов писал в эти же дни, что «сила, принадлежащая бондгольдерам, является политическим фактом» [21, л. 104]. Двумя годами позже тот же Нелидов, характеризуя общее финансово-экономическое положение Османской империи, отмечал, что «экономические силы империи мало-помалу переходят в руки иностранцев и угрожают в недалеком будущем полным истощением турецкой казны и неизбежною заменою независимого оттоманского управления финансов каким- нибудь международным учреждением. Сравнение с судьбой Египта невольно приходит на ум» [23, л. 89].

Правительство Абдул Хамида II продолжало между тем пагубную политику изыскания средств для государственной казны при помощи внешних займов. «Новым» в этой политике было, пожалуй, лишь то, что теперь между султанским правительством и европейскими державами-кредиторами кроме Оттоманского банка стоял, как правило, еще один посредник — Совет Администрации оттоманского долга. С 1886 до 1908 г. правительство заключило 11 займов на сумму 37 млн. лир (более 800 млн. фр.) [224, стр. 430—431].

Займы стали для империалистических держав одним из важнейших средств экономического и политического давления на Османскую империю. Ярким примером этому могут служить переговоры о заключении займов между Портой и правительством Франции и Германии в январе — мае 1905 г. Французское правительство поставило условиями предоставления займа размещение ряда крупных турецких военных заказов на французских оружейных заводах и предоставление права на строительство железнодорожной линии Хама — Алеппо «Французскому обществу Сирийской железной дороги». В свою очередь Германия через своего посла в Стамбуле барона Маршалля предложила более «льготные» условия — выплату 1 млн. лир вознаграждения (из суммы будущего займа) «Австрийскому обществу восточных железных дорог», значительная часть акций которого принадлежала «Дейче банк» (речь шла о вознаграждении за убытки, понесенные названным обществом из-за невыполнения Портой ряда ранее принятых на себя концессионных обязательств) [26, л. 111—114]. Переговоры длились несколько месяцев и сопровождались упорной дипломатической борьбой французских и германских представителей в Стамбуле. В конце концов переговоры были завершены на следующих условиях. Германия получила взамен предоставленного Османской империи «Дейче банк» займа в размере 60 млн. фр. крупнейший заказ артиллерийским заводам Круппа. Кроме того, частично были удовлетворены денежные претензии «Австрийского общества восточных железных дорог». Франция получила за предоставление через Оттоманский банк Порте займа также в сумме 60 млн. фр. заказ для французских заводов на сумму 18 млн. фр. Сверх этого Порта обязалась выплатить крупные суммы французскому обществу, имевшему концессию на эксплуатацию набережных Стамбула, и «Французскому обществу Сирийской железной дороги». Последнее получило также концессию на строительство линии Хама — Алеппо [см: 26, л. 457—462, 482—484, 486—489, 556—557]. Выполнение этих поистине грабительских условий привело к тому, что, заключив два займа на сумму 120 млн. фр. (более 4 млн. лир), Османская империя получила на деле свободных средств не более 30 млн. фр. (около 1 млн. лир).

Каждый раз, когда Порта, испытывая финансовые затруднения, обращалась к поискам новых кредиторов, она наталкивалась на подобные требования. Так, когда весной 1907 г. Османская империя обратилась с просьбой о новом займе к Франции, она получила твердый ответ, что Франция только в том случае согласится оказать ей содействие в заключении займа, если Порта даст согласие выдать французским капиталистам концессию на строительство железной дороги от Эрегли до Чубуклу и признает права Франции на Шейх-Саид [31, л. 207]. Так финансовая кабала усиливала экономическую и политическую зависимость Османской империи от империалистических держав.

Важнейшим инструментом финансово-экономического закабаления Османской империи продолжали оставаться иностранные банки, их филиалы и отделения, разбросанные по всей стране. До младотурецкой революции в Турции был только один турецкий банк — Сельскохозяйственный банк, основанный в 1888 г. Основным банком страны продолжал оставаться Оттоманский банк, представлявший интересы англо-французского капитала и имевший, как отмечалось, права государственного банка Османской империи. Этот банк покрыл страну сетью своих отделений, число которых быстро росло (с 14 в 1883 г. до 55 в 1909 г.). В конце XIX в. в стране открывается еще ряд банков, созданных иностранным капиталом. В 1888 г. был основан франко-австро-венгерский Салоникский банк, в 1906 г. немецкие банкиры создали в Стамбуле Немецкий восточный банк, а Венский банк открыл там же свое отделение. Всего в эти годы в Османской империи действовало более десяти иностранных банковских учреждений, которые наряду с Администрацией долга осуществляли контроль над финансами страны. О том, как наживались иностранные капиталисты, захватившие ключевые позиции в экономике страны, можно судить по тому факту, что Оттоманский банк имел возможность выплачивать своим акционерам в Англии и Франции огромные дивиденды — 12% годовых[46].

Постоянно возраставшую зависимость Османской империи от иностранного капитала в эти годы прекрасно отражал и баланс внешней торговли страны. Его наиболее характерной чертой был огромный дефицит, неуклонно возраставший из года в год. В 1880—1882 гг. ввоз составлял 18 992 232 лиры, а вывоз — 11 009 074 лиры. Дефицит, таким образом, равнялся 7 983 198 лирам. В 1897/98 финансовом году ввоз составил 22 840 191 лиру, а вывоз — 14 370 854 лиры. Дефицит торгового баланса был равен 8 469 337 лир. Э.З. Карал отмечает, что в эти годы дефицит турецкой внешней торговли постоянно был не менее 7 млн. лир, а в иные годы доходит до 10 млн. лир [224, стр. 478]. В 1906 г. дефицит внешнеторгового баланса Османской империи дошел почти до 12 млн. лир [165, стр. 151]. Растущий дефицит во внешней торговле покрывался главным образом за счет все новых и новых кредитов, предоставлявшихся иностранным капиталом и еще более усиливавших финансово-экономическую зависимость Османской империи. К этому следует добавить, что иностранные капиталисты и их агентура в лице нетурецкой компрадорской буржуазии практически держали в этот период в своих руках все сколько-нибудь значительные деловые позиции во внешней торговле империи. Условия ее торговых договоров с европейскими державами обеспечивали максимум возможностей для полного подчинения турецкого рынка иностранному капиталу. Известный турецкий литератор и публицист Ахмед Мидхат писал в эти годы: «Нашей торговли не существует… Только иностранцы извлекают выгоду, занимаясь торговлей… И внутренняя и внешняя наша торговля в руках иностранцев» [цит. по: 224, стр. 474].

Несмотря на неоднократные попытки договориться о пересмотре основных положений торговых договоров, турецкому правительству не удавалось этого добиться из-за настойчивого противодействия держав. Правда, в 1907 г. было достигнуто соглашение о временном (на семь лет) повышении ввозных пошлин на 3%, но это решение было обусловлено взиманием дополнительных пошлин под контролем Администрации долга и передачей 25% этих сборов на погашение османского государственного долга. Остальные 75% должны были поступить в распоряжение Оттоманского банка и использованы на нужды Македонии [177, стр. 184—185], «обеспечение интересов» которой было в этот момент одним из инструментов дипломатической борьбы держав в Османской империи.

Сама структура внешней торговли ясно указывала на превращение Османской империи в рынок сбыта и источник сырья для иностранного капитала. Данные за последнее десятилетие XIX в. свидетельствуют об этом достаточно красноречиво [224, стр. 479—480]. Основные предметы экспорта составляли различные виды сельскохозяйственного сырья: хлопок-сырец, шелк-сырец, шерсть, зерновые, оливки, сухофрукты, опиум, кофе, небольшое количество минерального сырья. Вывозя из Османской империи различное сырье, иностранные капиталисты ввозили туда шерстяные, хлопчатобумажные и шелковые ткани (ввоз этих товаров составлял примерно треть всего импорта), различные предметы народного потребления — сахар, зерно и муку, металлические и кожаные изделия, керосин, спички и т.д.

Одним из важнейших факторов превращения Османской империи в полуколонию империалистических держав было железнодорожное строительство. Крайне невыгодные для нее условия концессионных соглашений, основу которых составлял принцип «километрических гарантий», предельно ясно свидетельствовали о том, что строительство железных дорог стало для иностранного капитала одним из средств финансово-экономического закабаления Османской империи. История железнодорожного строительства в Османской империи в конце XIX — начале XX в. еще одно яркое доказательство ленинского положения о том, что империализм превратил строительство железных дорог «…в орудие угнетения миллиарда людей (колонии плюс полуколонии)…» [16, стр. 305]. Выплата «километрических гарантий» обеспечивалась сбором ненавистного народу ашара более чем на третьей части территории империи. Суммы этих выплат росли из года в год. За два десятилетия (1889— 1908) Османская империя выплатила «километрических гарантий» на сумму около 12 млн. лир (примерно 300 млн. фр.). На одни только эти средства могли бы быть выстроены многие сотни километров железных дорог. Если бы средства, уходившие на выплату «километрических гарантий» в период между 1889 и 1914 гг., тратились турецким правительством на строительство своей собственной сети дорог, то могло бы быть построено более 1400 км железных дорог [177, стр. 166]. Чтобы оценить значение этой цифры, следует отметить, что всего в Османской империи было построено иностранными капиталистами около 4 тыс. км за весь период железнодорожного строительства с середины XIX в. до первой мировой войны.

Ярчайшим примером экономической экспансии империалистических держав в Османской империи была знаменитая история концессии на строительство Багдадской железной дороги. Борьба за эту концессию, завершившаяся окончательно в 1902 г. победой германских финансово-промышленных кругов, стала одним из наиболее важных проявлений экспансии германского империализма в Османской империи. «Германские монополисты, — отмечает Г.Л. Бондаревский, — умудрялись наживаться на всем — на эмиссии акций Багдадской дороги и на „экономии“ от строительства ее отдельных участков, на километрических гарантиях еще не сданной в эксплуатацию дороги и на поставках оборудования, на строительстве порта Хайдарпаша и на прокладке кабеля Констанца — Константинополь» [144, стр. 295]. Одна только эмиссия акций и облигаций Багдадской железной дороги принесла «Дейче банк» около 140 млн. марок прибыли еще до начала строительства дороги.

Активное вмешательство германских монополии в борьбу за преобладающее влияние в Османской империи было в конце XIX — начале XX в. одним из важнейших обстоятельств, определявших ее экономическое и политическое положение. Экспансия германского империализма в Османской империи нашла свое выражение и в борьбе германской дипломатии за выгодные заказы для немецких промышленников. В короткий срок германские империалисты вложили в экономику и финансы Османской империи около 1 млрд. марок, сильно потеснив англо-французский капитал на всех его позициях в экономике полуколониальной империи.

Таким образом, экономическое положение Османской империи в конце XIX — начале XX в. характеризовалось крайней отсталостью сельскохозяйственного и промышленного производства, полной финансово-экономической зависимостью страны от иностранного капитала, окончательным превращением ее в аграрно-сырьевой придаток империалистических держав, рынок сбыта их промышленной продукции и выгодную сферу вложения капитала. Османская империя действительно превратилась в одну из важных хозяйственных территорий империалистических держав.

Верным союзником иностранного капитала, нагло и беспощадно грабившего Османскую империю, был феодально-абсолютистский султанский режим, ставший в годы царствования Абдул Хамида II подлинным жандармом для всех народов империи. История создала еще один из своих парадоксов. Именно после провозглашения первой в истории Турции конституции страна пережила едва ли не самый страшный период феодально-абсолютистского правления, оставшийся в памяти народа и в летописи истории под названием «эпоха зулюма». Первый конституционный монарх Турции с полным основанием был назван Абдул Хамидом Кровавым.

В годы царствования Абдул Хамида II в стране воцарилось господство самых реакционных слоев турецкого общества того времени. Крупные феодалы, представители высшего мусульманского духовенства и феодально-султанской бюрократии составляли опору султанского режима. Абсолютное отсутствие каких-либо реальных гарантий жизни и собственности подданных султана, безудержный административный произвол, чудовищная коррупция в государственном аппарате — все эти черты абдулхамидовского режима сделали Османскую империю страной бесправия и произвола, буквально отбросили ее к тем условиям средневековой жизни, которые в середине XIX в. наконец начали постепенно уступать место буржуазным правопорядкам нового времени. Выдающийся турецкий писатель Халид Зия Ушаклыгиль писал о Турции в годы абдулхамидовского режима: «Вся страна от вилайетов до уездов разъедалась червями изнутри и снаружи. Правительство повернуло все источники богатства к ненасытной, бездонной пасти дворца. Во всех углах страны были шпионы, на них сыпались щедро деньги, одежда, чины. Все, что было в этой злосчастной стране, все уходило и их прожорливые чрева… Здесь из изменников вербовались слуги, из воров — министры. На груди, в которых не было ничего, кроме грязи, нацеплялись ордена с драгоценными камнями; негодяям, упавшим в пропасть, давались высокие посты… И за этими чинами, рангами, деньгами не был виден измученный, угнетенный народ» [142, стр. 17].

Все нити управления страной были сосредоточены в руках крайне деспотичного, одержимого манией преследования султана и дворцовой камарильи, составленной из самых реакционных представителей мусульманского духовенства, а также арабских, черкесских и курдских феодалов, которых Абдул Хамид сделал своей личной опорой. Подлинным символом власти был султанский дворец Йылдыз, снискавший себе мрачную славу. Именно здесь, а не в здании Высокой Порты решались теперь все сколько-нибудь значительные государственные дела, назначались и смещались министры, губернаторы и другие крупные сановники. Абдул Хамид даже создал во дворце специальные бюро, на которые был возложен контроль за положением дел в армии, в ведомствах иностранных дел, экономики и финансов, образования. Эти бюро возглавляли преданные султану люди [224, стр. 265]. С помощью таких мер Абдул Хамид стремился лично управлять всей жизнью страны. Один из турецких историков так характеризует систему управления, избранную Абдул Хамидом: «Он стал человеком, не доверяющим никому… Сам дипломат, сам военачальник, сам администратор, сам финансист, полицейский — тоже сам, даже жандармский унтер-офицер — сам!» [237, стр. 25].

Турецкий историк Э.З. Карал образно и справедливо пишет, характеризуя абдулхамидовский режим: «Шпионаж был духом деспотического режима… Каждый человек и каждое дело были предметом шпионажа» [224, стр. 265]. Многие десятки тысяч людей стали жертвами шпионажа и доносов. Слово «джурнал» (донос) и «хафие» (шпион) были в эти годы самыми страшными, они наводили панический ужас. Никто не был огражден от шпионажа и доносов. «Темные улицы Стамбула застыли от страха, — писал в своих воспоминаниях Халид Зия Ушаклыгиль. — Чтобы перейти из одной части города в другую, нужна была большая смелость… Шпионы, шпионы… Все боялись друг друга: отцы — детей, мужья — жен. Открытых главарей сыска уже знали, и при виде одних их теней головы всех уходили в плечи, и все старались куда-нибудь укрыться» [цит. по: 142, стр. 19]. Слежка была установлена за всеми государственными сановниками[47]. Доносили обо всем — о политических настроениях и служебных отношениях, деловых и личных связях, привычках, вкусах. Так, султану доносили о том, кто из сановников ходит в театр и на какие спектакли, кто из них и где пьет спиртное и т.д. [110, стр. 75—77].

«Огульные аресты и ссылки заподозренных в политической неблагонадежности людей, — писал в феврале 1902 г. русский посол в Стамбуле, — стали в последнее время обычным явлением в Константинополе» [25, л. 131]. В этом сообщении посла излагались, в частности, обстоятельства ареста крупного сановника, старшего генерал-адъютанта султана, маршала Фуад-паши. Вследствие доноса адъютанта султана Фехим-бея к маршалу были приставлены для наблюдения несколько дворцовых шпионов. Возмущенный сановник приказал своим слугам выставить их из дома. Завязалась драка, было пущено в ход оружие. Фуад-паша был вызван во дворец, арестован и сослан. Единственной причиной ареста на деле было стремление султана избавиться от сановника, имевшего весьма независимый характер [25, л. 131—132].

Болезненная подозрительность султана распространялась даже на самых приближенных ему лиц. «Абдул Хамид, — писал в апреле 1892 г. русский посол Нелидов, — видит себя окруженным врагами и заговорщиками, подозревает всех своих приближенных, даже верховного везира, шейх-уль-ислама и министра иностранных дел, которых он на днях подверг допросу по обвинению в сношениях с его братом и наследником Решад-эфенди с целью возвести его на престол. К счастью, эти сановники успели вполне оправдаться. Но за них поплатился начальник стамбульского гарнизона мушир Ариф-паша, который был смещен, как уверяют, за то, что по случаю байрама раздавал стоящим под его начальством солдатам сласти и священную воду из меккского колодца „Земзем“. В этом увидели попытки к задабриванию гарнизона и вместе с тем превышение власти, ибо священную воду без особого разрешения султана раздавать не следовало» [22, л. 320—321].

Положение второстепенных чиновников столичной и провинциальной администрации зависело от малейшего каприза их начальства. Руководители ведомств и губернаторы менялись беспрестанно. Грубый произвол, взяточничество и казнокрадство были нормой жизни турецкого чиновничества в эпоху зулюма. Не зная, сколь долгим будет пребывание на том или ином посту, любой сановник или чиновник администрации стремился к быстрому личному обогащению, не брезгуя никакими средствами. Характеризуя деятельность чиновников провинциальной судебной администрации, русский генеральный консул в Эрзуруме писал в апреле 1884 г.: «Шаткость служебного положения заставляет здешних служителей Фемиды заботиться не столько о торжестве правды и наказании преступления, сколько о возможном своем материальном обеспечении… В большинстве случаев места добываются в Константинополе не без затрат, так что служащему приходится не только позаботиться о возвращении израсходованных денег, но и еще о приготовлении новых средств для приобретения другой должности в случае смещения, от которого, как известно, ничего не гарантирует, кроме сильной протекции» [44, л. 22—23].

Для характеристики состояния турецкой правительственной администрации весьма примечателен такой факт. В 1898 г. среди турецких министров, возглавлявших основные правительственные ведомства, не было ни одного человека с высшим образованием [42, л. 10]. Большинство сановников были людьми предельно невежественными, подчас просто безграмотными. Можно, пожалуй, без преувеличения сказать, что в годы зулюма образованность государственного чиновника была признаком его политической неблагонадежности.

В годы царствования Абдул Хамида II, панически боявшегося развития и распространения идей прогресса и свободомыслия, было серьезно заторможено развитие просвещения, начавшееся в годы танзимата [см.: 159, стр. 64—100]. Отношение абдулхамидовского режима к проблемам народного образования довольно точно определил министр просвещения тех лет Хашим-паша, который заявил, что его министерство прекрасно справлялось бы со своими обязанностями, если бы вообще не существовало никаких школ [251, стр. 275]. Султан сам вмешивался в дела школьного ведомства. Все учебные заведения находились под жесточайшим контролем цензоров и инспекторов ведомства просвещения. Из школьных программ изымались все «пробуждающие мысль» предметы. Султанские цензоры либо совсем изымали из программы начальных школ преподавание истории и географии, либо сводили их к рассказам о жизни и путешествиях мусульманских святых. Религиозное влияние в этот период резко усилилось во всех ступенях турецкой школы. В конце XIX в. в системе светских школ (идадийе) появились уроки богословия, количество часов которых все время возрастало. Курсы истории в средних школах ограничивались в лучшем случае кратким изложением деятельности турецких султанов, причем непосредственные предшественники Абдул Хамида даже не упоминались. В конце XIX в. имел место дальнейший рост высшего и среднего специального образования, но он шел с большими трудностями. Хотя в 1900 г. (в связи с 25-летием царствования Абдул Хамида!) вновь был открыт университет в Стамбуле, его положение было просто плачевным. На литературный факультет принимали по 25 человек в год. Лекции по истории и здесь были сведены к краткому изложению фактов истории ислама и османского государства. Правительственные инспектора контролировали не только лекции по богословию, литературе и истории, но и специальные курсы на техническом факультете. Известный турецкий историк просвещения Осман Эргин характеризовал Стамбульский университет в годы зулюма как учреждение «весьма худосочное и безмолвное» [218, стр. 1107—1016].

Предметом особой «заботы» Абдул Хамида были военные учебные заведения. Хорошо помня об обстоятельствах низложения своего предшественника, Абдул Хамид стремился любыми средствами воспрепятствовать распространению либеральных идей среди их воспитанников. Примечательно, что в этот период из программ военных училищ был вовсе изъят курс истории. В 1906 г. правительство, ссылаясь на трудности управления, рассредоточило крупнейшее общевойсковое училище в Стамбуле, где обучалось около 2 тыс. человек. Было создано несколько училищ в разных городах. Современники, писавшие об этом факте, отмечали с полным основанием боязнь правительства, «что совместное пребывание такого большого числа молодых людей приведет к развитию революционных идей» [164, стр. 61]. У правительства к этому времени были особые основания бояться распространения революционных настроений в военных училищах, которые с конца XIX в. стали основными центрами деятельности младотурецких организаций внутри страны (об этом см. гл. V). Выпускник военномедицинского училища 1886 г. доктор Джемиль-паша писал в своих мемуарах, что «дух свободомыслия», которым отличалось это учебное заведение, внушал султану «беспокойство и даже страх». Абдул Хамид держал училище в тисках самой жестокой военной дисциплины [116, стр. 50]. Стремясь укрепить свои позиции в армии и флоте, султанское правительство организовало в 80—90-х годах в военных училищах специальные классы для принцев и детей высшей знати. Однако эта мера еще более изолировала феодально-бюрократическую правящую верхушку от основной массы армейского офицерства, которое стало главной опорой младотурецких комитетов в период непосредственной подготовки и проведения революции 1908 г.

Годы абдулхамидовской реакции были худшей порой в истории турецкой прессы, литературы и искусства нового времени. Турецкая журналистика, достигшая в начале 70-х годов значительных успехов, была сведена на нет султанскими цензорами. Один из русских дипломатов, долго живший и работавший в Стамбуле в годы абдулхамидовского режима, писал о положении прессы в эти годы: «Турецкая пресса изнемогала под ярмом самой беспощадной предварительной цензуры и совершенно не могла касаться ни внутренней, ни внешней политики правительства; ей предоставлялось только в самых униженных выражениях пресмыкаться перед султаном» [173, стр. 4]. Резко сократилось и число издававшихся газет. Если в 70-х годах в Стамбуле было около 50 газет и журналов, то к концу XIX в. там издавалось несколько газет, печатавших только угодные султану и правительству статьи. На турецком языке выходило в этот период три газеты тиражом от 2 тыс. до 15 тыс. экземпляров да несколько малозначительных журналов с крайне ограниченным числом подписчиков [153, стр. 92—93]. Газетам было запрещено даже употреблять такие слова, как «свобода», «равенство», «право», «деспотизм», «тирания», «конституция», «республика», «революция» и т.п. Даже такие слова, как «весна» или «возрождение», казались цензорам крамольными, ибо могли, по их мнению, натолкнуть читателя па либеральные размышления. Дикий произвол невежественных и всесильных цензоров привел к тому, что турецким читателям оказалось недоступно все лучшее в европейской литературе. Среди запрещенных книг были произведения Руссо и Вольтера, Шекспира и Шиллера, Расина и Корнеля, Гюго и Золя, Толстого и Байрона. Запреты цензуры распространялись и на драматургию. Многие пьесы классического репертуара европейских театров — «Гамлет», «Венецианский купец», «Сирано де Бержерак» и др. — были в Турции при Абдул Хамиде под запретом. Строжайшим образом преследовалось чтение произведений Намыка Кемаля, Зии, Абдулхака Хамида. Под запретом был турецкий перевод упоминавшейся выше книги Хайреддин-паши «Реформы, необходимые для государств мусульманских». Даже историческое сочинение «Зерцало истины», написанное Ахмедом Мидхатом по поручению самого Абдул Хамида в первый год его царствования, было признано вредным произведением [224, стр. 413—414; 153, стр. 118—119]. Такая же участь постигла многие произведения турецкой литературы, созданные в годы зулюма.

Для литературной жизни Османской империи в годы царствования Абдул Хамида было характерно стремление большинства деятелей литературы не касаться политических и общественных проблем. Эта тенденция была определяющей и в литературной деятельности наиболее прогрессивной части турецких писателей этой поры — группы «Сервет-и Фюнун». Под таким названием — «Сокровищница наук» — издавался с 1891 г. в Стамбуле журнал, которым долгое время руководил выдающийся поэт Тевфик Фикрет. Вокруг названного журнала сложилась группа талантливых писателей и поэтов — Халид Зия, Тевфик Фикрет, Мехмед Реуф, Сами-пашазаде Сезаи и ряд других. Для этой литературной группы, которая была очень далека от народа, от важнейших явлений общественной и политической жизни страны, был характерен пессимизм, упадочнические настроения. Анализируя причины этого явления, Л.О. Алькаева справедливо отмечает, что «это была реакция на окружающую действительность, трагедия буржуазной интеллигенции, начинавшей свою жизнь в годы „зулюма“ в полуколониальной стране» [142, стр. 24]. Очень образно выразил состояние писателей «Сервет-и Фюнун» Халид Зия. «Мы были подавлены черной тучей, нависшей над миром, — писал он. — Зачем жить? Что могло быть? К чему стремиться? На горизонте было одно убежище счастья — это голубое небо, голубое царство, мечта» [цит. по: 142, стр. 25].

Недовольство феодально-султанским деспотическим режимом было, несомненно, распространено в этот период среди деятелей культуры, в частности среди литераторов. Однако оно носило пассивный характер, почти не находило отражения в творчестве. В своих воспоминаниях Мехмед Реуф писал: «Мы, серветифюнуновцы, в целом были заклятыми врагами политики султана. Но так как все написанное против него подвергало писателей чудовищной опасности, приходилось молчать. Мы были врагами не только политики, но и обычаев, нравов, быта, существовавших в стране при этой политике» [цит. по: 142, стр. 25]. Однако даже такая политически пассивная группа литераторов была опасна с точки зрения абдулхамидовской администрации и цензуры. С 1899 г. в списки «вредных книг» попали и произведения писателей группы «Сервет-и Фюнун» [224, стр. 414]. В 1901 г. журнал был закрыт, его литературный кружок перестал существовать. Вместе с ним были ликвидированы последние ростки литературного прогресса, и вплоть до революции 1908 г. литература и публицистика оставались в состоянии полной застойности.

В годы зулюма многонациональная Османская империя была подлинной тюрьмой для всех населявших ее народов. Султанское правительство, следуя древнему принципу «разделяй и властвуй», постоянно разжигало национальную и религиозную вражду. Провоцируя столкновения между различными религиозными и национальными группами, султан Абдул Хамид не только широко использовал свою шпионскую сеть, полицию и жандармерию. Он пополнил арсенал средств насилия и террора печально знаменитой полурегулярной кавалерией, составлявшейся в основном из курдов с помощью преданных султану вождей курдских племен. Названная по имени султана «хамидийе» иррегулярная конница[48] сеяла смерть и ужас, подвергая особому террору районы, населенные армянами.

Натравливая турок на нетурок, мусульман на немусульман, султан Абдул Хамид и его правительство стремились путем усиления национальных и религиозных распрей отвлекать внимание народных масс от все возраставшего недовольства деспотическим режимом и хозяйничаньем иностранных капиталистов. На совести турецких правящих кругов были страшная резня армян 1894—1895 гг. и резко обострившаяся в начале XX в. национальная вражда в Македонии. Э.Ф. Найт, хорошо знавший политическую жизнь абдулхамидовской империи, писал: «Он (Абдул Хамид.— Ю.П.) сознательно ослаблял Оттоманскую империю, поселяя в ней раздоры и деморализуя своих подданных, чтобы в государстве не могло появиться никакого элемента, никакой группы людей, достаточно сильной для попытки низложить его. Он сеял вражду между различными христианскими сектами и разжигал мусульманский фанатизм… а когда подданные султана отвечали на притеснения мятежами, он гасил их страшными массовыми убийствами» [61, стр. 36—37]..

Встав на путь обострения национальной и религиозной розни и пытаясь таким способом отвлечь народные массы от классовой борьбы, султан Абдул Хамид широко использовал в конце XIX — начале XX в. идейно-политическую доктрину панисламизма. При этом подчеркивались и пропагандировались те тенденции в панисламизме, которые были направлены на обеспечение власти султана в качестве халифа мусульман не только над мусульманскими подданными Османской империи, но и над мусульманами всего мира. Абдул Хамид всячески поощрял деятельность панисламистов в Османской империи. В 90-х годах XIX в. он поддерживал, в частности, виднейшего идеолога панисламизма Джемаледдина Афгани [см.: 251, стр. 265—270].

Таким образом, внутриполитическое положение Османской империи характеризовалось в конце XIX — начале XX в. установлением режима крайней феодально-султанской деспотии, дальнейшим обострением социальных и национальных проблем, господством феодально-клерикальной реакции во всех областях политической и общественной жизни страны. «Вся государственная система при Абдул Хамиде II была направлена на то, — пишет советский историк А.Ф. Миллер, — чтобы задержать Турцию на самом низком уровне хозяйственного и социально-политического развития» [169, стр. 104].

Международное положение Османской империи на рубеже столетий определялось ее полуколониальным положением. Державы постоянно использовали каждый повод, в частности любое обострение национального вопроса (армянский и македонский вопросы, восстание греков на о-ве Крит), для вмешательства в дела Османской империи. При этом менее всего европейская дипломатия заботилась о защите интересов угнетенных нетурецких народов империи. Каждый повод для вмешательства использовался для укрепления экономических и политических позиций какой-либо из великих держав в Османской империи. Султан Абдул Хамид довольно ловкий политик и дипломат постоянно использовал противоречия и борьбу держав для укрепления своих личных позиций. Э.Ф. Найт писал об Абдул Хамиде, что, «будучи тонким дипломатом, он умел в своих целях пользоваться соперничеством европейских держав и преуспел в основной задаче своей жизни — в централизации всей власти в своей собственной особе» [61, стр. 36].

Определяющей чертой внешнеполитического положения Османской империи при Абдул Хамиде была почти полная утрата ею самостоятельности в вопросах внешней политики. Турецкая позиция в международных делах весьма часто определялась не в Стамбуле, а в Лондоне, Париже или Берлине. После Берлинского конгресса 1878 г., на котором рамками международного соглашения были определены окончательные условия мира, завершившего русско-турецкую войну 1877—1878 гг., державы открыто навязывали султанскому правительству угодные им решения внешнеполитических проблем страны. Так, когда в результате греко-турецкой войны 1897 г., вызванной восстанием греков на о-ве Крит в 1896 г. и поддержкой восставших Грецией, турецкая армия наголову разбила греческие войска, европейские державы заставили султана подписать мирный договор, по которому Османская империя фактически утрачивала господство над Критом. Остров получил автономию, а его губернатором стал греческий принц, что реально вело к усилению позиций Англии на острове.

К началу XX в. Абдул Хамид начал придерживаться в вопросах внешней политики довольно откровенной прогерманской ориентации, особо рассчитывая на поддержку своего режима немецкими капиталистами и германским кайзером. Вильгельм II, посетив Османскую империю в 1898 г., установил весьма тесный контакт с Абдул Хамидом и объявил себя покровителем мусульман. Вскоре Османскую империю буквально наводнили немецкие советники и инструкторы. Турецкая армия фактически оказалась под контролем германской военной миссии во главе с генералом фон дер Гольцем. Германские советники направляли деятельность большинства гражданских ведомств страны [см.: 144, стр. 37—45].

Подводя итог характеристике экономического и политического положения Османской империи на рубеже столетий, следует еще раз подчеркнуть, что это была страна, потерявшая экономическую и политическую независимость. Народы империи изнывали под гнетом феодально-султанского деспотического режима и иностранного капитала, которые составляли два главных препятствия на пути экономического, политического и культурного прогресса страны.

Хотя деспотический режим Абдул Хамида II обеспечил, казалось, невозможность любого политического противодействия своему безраздельному господству, внутри страны были силы, заинтересованные — социально и политически — в экономическом и культурном прогрессе, в развитии Турции по капиталистическому пути. Отражавшая интересы турецкой национальной буржуазии турецкая интеллигенция, оправляясь постепенно от ударов реакции, нанесенных ей в итоге разгрома конституционного движения 1876—1878 гг., начала накапливать силы для борьбы с феодально-султанской деспотией. «В конце XIX в., — пишет А.Ф. Миллер, — снова возродилось — на этот раз в более четко выраженной буржуазно-революционной форме — движение, направленное на ограничение султанского самодержавия» [169, стр. 116]. Это движение началось с деятельности тайных обществ и организаций, отражавших постепенно зревшее движение политического протеста абдулхамидовскому режиму.