Младотурецкое движение. Вторая половина XIX - начало XX в.

Глава II Предшественники младотурок. «Новые османы» — первые турецкие конституционалисты

Движение, поставившее своей целью превратить Османскую империю в конституционно-монархическое государство для создания благоприятных политических условий во имя социального и культурного прогресса страны, зародилось в середине 60-х годов XIX в. Однако нельзя сказать, что только в этот период возникла идея, что конституционная монархия как форма управления государством может быть применена в конкретных условиях Османской империи. Вопрос о регламентации власти монарха рамками светской законности заинтересовал некоторых прогрессивных турецких государственных деятелей значительно раньше тех лет, когда слово «конституция» стало подлинным знаменем борьбы с феодально-султанским абсолютизмом и клерикальной реакцией. Турецкие дипломатические чиновники в Европе имели возможность познакомиться с системой конституционной монархии уже в конце XVIII — начале XIX в. Так, личный секретарь турецкого посла в Лондоне Агяха-эфенди Махмуд Раиф-эфенди внимательно изучал английскую систему конституционной монархии. Он «направлял в Высокую Порту проекты, утверждая, что для подъема османского государства необходимо реформировать его, отдав предпочтение конституционному строю английского государства» [235, стр. 39]. Русский дипломат, посол в Стамбуле в 1798—1802 гг. В.С. Тамара отмечал в одном из своих писем министру иностранных дел А.Р. Воронцову, что Махмуд Раиф-эфенди «великий почитатель г-на Питта и конституции английской» [171, стр. 76]. Вернувшись в Стамбул, Раиф-эфенди, занимавший в 1806—1807 гг. пост реис-эфенди — турецкого министра иностранных дел, — «приложил всю энергию для осуществления проектов, посылавшихся им из Лондона», но погиб во время реакционного мятежа янычар и ямаков в 1807 г. [235, стр. 39—40]. Конечно, не гибель Раиф-эфенди была причиной неудачи его проектов. Они были слишком нереальны в конкретной обстановке Османской империи на пороге XIX в., ибо не могли в тот период опираться на соответствующие общественные силы внутри страны.

Первая в истории Турции попытка поставить вопрос о регламентации власти султана рамками светской законности была, пожалуй, предпринята в годы танзиматских реформ Решид-пашой. В работах, посвященных танзимату, идеи Решид-паши редко рассматриваются как преддверие конституционных преобразований в Османской империи, как первый шаг на пути к ликвидации феодального абсолютизма султана. Между тем Решид-паша при жизни был представителем и идейным вождем, а после кончины — знаменем той молодой прогрессивно настроенной турецкой чиновничьей интеллигенции, которая «видела в реформах единственный путь к спасению страны от окончательного порабощения» и в среде которой, «хотя и смутно, формировалось сознание, что Турция должна отказаться от средневекового восточного деспотизма и перейти к новому строю, гарантирующему жизнь и имущественные права и устраняющему предлог для иностранной опеки» [169, стр. 68]. К этому следует добавить, что таким путем хотели ликвидировать и угрозу распада империи в результате роста национально-освободительных движений ее народов.

Отражением подобных идей и был, в сущности, знаменитый Гюльханейский хатт-и шериф, подготовленный по инициативе и при непосредственном участии Решид-паши. Этот исторический документ обычно рассматривается историками лишь как султанский указ, положивший начало танзиматским реформам. Между тем представляется весьма важным то обстоятельство, что этим указом султан впервые в истории Османской империи обещал принять на себя определенные постоянные обязательства по отношению к своим подданным.

Гюльханейский хатт-и шериф содержал [см.: 199а, стр. 203—207; 203, стр. 42—50] торжественно провозглашенное обещание султана, что отныне всем подданным Османской империи без различия вероисповедания будет гарантирована безопасность жизни, чести и имущества. «Действительно, — отмечалось в указе, — жизнь и честь не составляют ли высшего из существующих благ?.. Если не существует безопасности имущества, то все остаются холодны к призыву государя и отечества; никто не занимается улучшением общественного достояния, так как каждый погружен в собственные заботы. Когда же гражданин спокойно владеет своей собственностью всякого рода, то он с жаром предается своим делам, стараясь расширить их круг для увеличения собственных выгод, и он ежедневно чувствует в своем сердце умножение любви к государю и отечеству, преданность родине, и эти чувства становятся в нем источником деяний самых похвальных» [199а, стр. 204]. Указ определил необходимость правильного распределения и взимания налогов и призыва на военную службу с установлением определенного ее срока. Он гарантировал, что отныне судебные процессы будут публичными, невиновные наследники преступника не будут лишаться законных прав, а его имущество не будет конфисковываться. Указ содержал также положение о равенстве всех подданных империи в правах и обязанностях независимо от вероисповедания. Таким образом, в указе было провозглашено торжественное обещание обеспечить выполнение в сущности буржуазных требований гарантий жизни и имущества.

При оценке места этого важного документа в истории становления и развития конституционных идей в Турции важно иметь в виду следующее обстоятельство. Указ содержал совершенно определенно выраженное обязательство султана не совершать никаких действий, противоречащих этому указу. «В залог верности нашего обещания мы желаем, — говорилось в указе, — поместив эти уставы в зале, где хранится славный плащ пророка, в присутствии всех улемов и сановников империи принести (уставам) присягу именем божьим и затем принять такую же присягу от улемов и сановников империи» [199а, стр. 206].

Содержание Гюльханейского хатт-и шерифа дает, на наш взгляд, основание считать его в известной мере первой в истории Турции попыткой если и не ограничить, то, во всяком случае, как-то регламентировать власть монарха рамками светской законности. Когда выдающийся турецкий писатель и общественный деятель 50—60-х годов XIX в. Ибрагим Шинаси в своих работах отстаивал значимость светского законодательства и говорил о важности созданного великим везиром закона, ограничивавшего власть султана [264, стр. 271—272], то перед ним мог быть только один пример Гюльханейский хатт-и шериф и его автор — Решид-паша. Немецкий историк Турции Хельмут Шеел считает, что «по своей форме этот хатт-и шериф выглядел высочайше утвержденной конституционной хартией Турции» [259, стр. 57].

Конечно, нельзя преувеличивать возможность такого подхода к оценке исторического значения этого указа. Хатт-и шериф 1839 г. еще не был законодательным актом, а лишь декларацией, определявшей принципы для составления законов. При этом, как справедливо отмечает видный современный турецкий историк Тарык Туная, декларируя гарантию прав личности, указ рассматривал их не как естественные права человека, а лишь как высочайшую милость монарха [240, стр. 34].

Гарантии указа остались на бумаге, никакого органа, контролировавшего их исполнение (таким органом в условиях конституционно-монархического государства является парламент), в период создания указа не было даже в проекте. Однако основная мысль этого бесспорно прогрессивного акта была, в сущности, зародышем идеи конституционной монархии. Не случайно Решид-паша — творец этого указа — позволял себе при каждом удобном случае говорить султану столь рискованные для сановника Османской империи того времени слова: «Закон выше падишаха» [194, стр. 29].

По свидетельству некоторых турецких историков, Решид-паша был сторонником и более радикальных преобразований. Так, вернувшись однажды из поездки в Европу, он говорил султану Махмуду II, что, по его мнению, «нет другого разумного способа спасения империи, кроме обращения к конституционному управлению» [235, стр. 51]. Эти же мысли он изложил во время одного из своих докладов султану Абдул Меджиду, откровенно заявив ему, что установление конституционного управления необходимо [229, стр. 40]. Однако такого рода идеи не могли в 30—40-х годах получить в Турции сколько-нибудь значительную общественную поддержку. Они начинают приобретать реальную перспективу развития только в конце 50-х — начале 60-х годов, когда численно и идейно начинает крепнуть молодая турецкая интеллигенция, выступавшая выразителем социальных и политических интересов нарождающейся турецкой национальной буржуазии и либеральных помещиков.

В этот период начинают складываться более благоприятные условия для распространения в образованных слоях турецкого общества идеи преобразования Османской империи в конституционную монархию. Этому способствовали многие факторы, но в их числе особо важное место занимает отмеченное выше распространение светского образования. В результате развития просвещения в 40—50-х годах XIX в. в Османской империи появляется и начинает расти получившая светское образование интеллигенция, из среды которой черпало свои основные кадры конституционное движение 60—70-х годов. Другим важным обстоятельством было растущее общение молодой турецкой интеллигенции с идейной жизнью и знакомство с государственным и политическим строем буржуазных государств Запада, в особенности Франции. В частности, немаловажное значение в деле распространения буржуазно-либеральных взглядов в среде турецкой молодежи, в особенности среди образованного офицерства армии и флота, имело личное общение турок с армиями союзников в период Крымской войны 1853—1856 гг. Один из наблюдателей отмечал, что следствием этого общения явилось появление среди турок «веяний парламентаризма» [66, стр. 134].

Таким образом, можно предположить, что идеи конституционной монархии в зародыше имели место в среде турецкой чиновничьей интеллигенции в конце 50-х — начале 60-х годов.

Первой организованной попыткой установить в Османской империи режим конституционной монархии некоторые историки склонны считать «Кулелийский инцидент» 1859 г. Видный современный турецкий историк Ниязи Беркес считает 1859 год годом начала конституционного движения [251, стр. 203]. Мнение о наличии у заговорщиков конституционных проектов высказывали и другие авторы — современники событий [см.: 201; 185]. Так, Ф. Миллинген, лично знавший одного из руководителей заговора 1859 г., генерала Хюсейна Даим-пашу, писал, что целью заговорщиков было обеспечение конституционных прав населения империи [130, стр. 159]. Н. Беркес, ссылаясь на А. Вамбери, отмечает, что Хюсейн Даим-паша находился под влиянием венгерских революционеров-эмигрантов и что заговорщики считали необходимым заставить султана даровать конституцию, так как находили, что Коран и абсолютизм несовместимы [251, стр. 203]. Интересные сведения о планах участников заговора сообщаются В.И. Шпильковой в статье, где приводятся извлеченные из русских дипломатических архивов сведения о том, что заговорщики имели намерение создать выборную палату депутатов [201, стр. 102].

Между тем турецкий историк Улуг Игдемир, изучивший как литературу вопроса, так и турецкие архивные материалы — протоколы приговоров участникам заговора, считает, что у заговорщиков не было конституционных планов [см. 221]. Не считали заговор 1859 г. началом конституционного движения и такие хорошо осведомленные современники событий, как видные деятели движения «новых османов» Намык Кемаль и Тевфик Эбуззия. Ничего не писал о конституционных планах заговорщиков и другой отлично осведомленный современник — историк Ахмед Мидхат [см.: 185, стр. 106—107].

Нам представляется наиболее правильным мнение А.Б. Курана, который, отметив, что кулелийские события 1859 г. следует считать «первым шагом, направленным к свободе», вместе с тем высказывал очень осторожное предположение, что у отдельных участников заговора могли быть конституционные идеи [227, стр. 7—8].

Изучение фактов и различных точек зрения приводит к выводу, что заговор 1859 г. не был простым дворцовым заговором, направленным против личности султана, как это считают некоторые историки, в частности А. Мидхат и У. Игдемир. Несомненно, что заговорщики «стремились не только низложить Абдул Меджида, но и изменить существовавшее в стране положение. Об этом свидетельствуют данные, приведенные в статье В.И. Шпильковой, о наличии у заговорщиков конституционных проектов. Эти данные представляются нам преувеличенными в том смысле, что конституционные проекты не имели четкого характера и вряд ли приверженцами этих проектов были все или даже большинство участников заговора. Но стихийное, подчас еще не осознанное, стремление не просто свергнуть султана, но изменить существующее в стране положение вещей было, вероятно, у многих заговорщиков в 1859 г. В турецких архивных материалах, опубликованных У. Игдемиром, имеются данные о том, что заговорщики стремились «разрушить порядки и законы путем смены правительства, подняв народ и войска против высокого султаната» [221, стр. 44]. Примечателен и другой факт. Из протоколов, изданных У. Игдемиром, видно, что глава заговора шейх Ахмед ставил своей целью создать в обществе такие порядки, при которых строго выполнялись предписания шариата [239, стр. 90]. В этой связи интересно и высказанное в книге Н. Беркеса мнение о том, что заговорщики считали, что применение принципов шариата повлечет за собой образование представительного собрания народа и ответственного перед ним правительства [251, стр. 204]. Шейх Ахмед, призывая к строгому выполнению предписаний шариата, считал противоречащим ему равноправие христиан и мусульман, гарантированное танзиматскими хаттами 1839 и 1856 гг. Очевидно, что в этой позиции руководителя заговора своеобразно отразилось недовольство широких слоев турецкого населения «засильем гяуров». Это недовольство в сущности было стихийным, неосознанным протестом народа против иностранной кабалы, в которую все более попадала Турция. Н. Беркес, касаясь этого вопроса, отмечает, что одной из причин появления заговора 1859 г. было то экономическое положение, в которое попала Турция в результате проникновения иностранного капитала в ее экономику в годы танзимата [251, стр. 204].

Таким образом, «Кулелийский инцидент» 1859 г. был первым в истории Турции организованным политическим выступлением, инициаторы которого стремились объединить его участников вокруг определенных (пусть еще не очень четких и неоднородных) идей улучшения положения страны. Вполне возможно, что среди некоторых деятелей заговора из числа образованного чиновничества и офицерства могли иметь хождение и идеи о целесообразности режима конституционной монархии. Все эти обстоятельства делают «Кулелийский инцидент» одним из наиболее примечательных политических событий кануна периода конституционного движения.

Непосредственные идейные предпосылки возникновения политического движения, ставящего своей целью борьбу за политический, экономический и культурный прогресс Османской империи, появились в самом начале 60-х годов XIX в. как результат существования газеты «Тасвир-и эфкяр» («Изображение идей») и разносторонней деятельности ее создателя и редактора Ибрагима Шинаси. Современный турецкий исследователь Шериф Мардин так оценивает роль Ибрагима Шинаси в становлении и развитии движения «новых османов»: «Хотя многие течения оказали влияние на движение „новых османов“, тем не менее интеллектуальные традиции этого движения были заложены одним человеком. Этим человеком был поэт Шинаси-эфенди, чьи произведения знакомили турецкую интеллигенцию с литературными, социальными и политическими концепциями Европы XIX в.» [264, стр. 252]. Выдающийся турецкий поэт, писатель и общественный деятель Намык Кемаль считал Ибрагима Шинаси духовным наставником «новых османов» [230, стр. 377].

Ибрагим Шинаси, по праву считающийся родоначальником новой турецкой литературы, был наиболее ярким представителем молодой турецкой разночинной интеллигенции 50—60-х годов XIX в. Родившись в 1826 г. в семье скромного артиллерийского офицера и очень рано потеряв отца, он быстро познал горечь нужды. Однако благодаря счастливому стечению обстоятельств способный юноша в 1840 г. оказался в числе нескольких молодых турок, которых решил отправить для обучения за границу сам инициатор и вдохновитель танзиматских реформ Мустафа Решид-паша. Пробыв в Париже до 1852 г., И. Шинаси не только получил там хорошее гуманитарное образование, но и весьма глубоко изучил общественную и культурную жизнь Франции тех лет. Он сблизился с рядом крупных французских литераторов и ученых, в частности с А. де Ламартином и Э. Ренаном. В годы жизни во Франции И. Шинаси «поддерживал тесные связи с либеральными кружками французской столицы» [264, стр. 253]. По некоторым сведениям, он даже принял активное участие в политических демонстрациях во время революции 1848 г.[7] [154, стр. 353].

В 1852—1858 гг. И. Шинаси в качестве одного из сотрудников Решид-паши находился на государственной службе, которую он оставляет после смерти Решид-паши и все свои силы отдает общественной деятельности, литературе и журналистике.

В 1860 г. И. Шинаси начал редактировать организованную Агях-эфенди первую турецкую частную газету — «Терджюман-и ахваль» («Толкователь событий»), где впервые были опубликованы статьи И. Шинаси по самым разным вопросам экономического и культурного развития Османской империи. Однако сотрудничество с Агях-эфенди, собственником газеты, оказалось кратковременным. Через шесть месяцев Ибрагим Шинаси порвал с ним из-за стремления Агях-эфенди не поднимать в газете острые общественные и политические проблемы.

Наиболее значительным явлением в деятельности и творчестве И. Шинаси в эти годы была его пьеса «Женитьба поэта», впервые напечатанная именно на страницах «Терджюман-и ахваль» в 1860 г.[8] Эта пьеса, положившая начало турецкой национальной драматургии, была создана, по мнению некоторых исследователей, под влиянием Ж.Б. Мольера [255, стр. 184]. В ней автор резко высмеял мусульманский обычай заключения брачного контракта через посредников, обычай, лишавший молодых людей права на выбор своего счастья. Пьеса И. Шинаси внушала читателю мысль о том, что «дело не в пороках и недостатках отдельных людей, а в порочности существующего строя и жизненного уклада» [163, стр. 56].

Пьеса И. Шинаси не только открыла путь к обсуждению важных проблем семьи и быта, роли и положения женщины в обществе, но и заставила многих представителей молодой турецкой интеллигенции серьезно задуматься над связью этих проблем с более широким кругом вопросов социальной и политической жизни своей страны. Турецкий литературовед Ахмед Хамди Танпынар так оценивает значение этой пьесы: «Шинаси, конечно, не Мольер и не Гольдони, но если принять во внимание смысл и значение его пьесы для того времени, то есть для Турции 60-х годов, то ценность комедии станет очевидной. Истина такова, что Шинаси этим своим произведением… подарил нам ключ к пониманию жизни того времени» [цит. по: 163, стр. 60].

Еще более важное значение для пробуждения общественного мнения и привлечения его к острейшим проблемам страны имела созданная И. Шинаси газета «Тасвир-и эфкяр», первый номер которой вышел в свет 27 июня 1862 г. Газета, как писал И. Шинаси в этом номере, ставила своей задачей распространение знаний и просвещения [232, стр. 40]. Она, несомненно, сыграла весьма значительную роль в пропаганде передовых для того времени идей буржуазного Запада и тем самым в процессе идейного формирования турецкой интеллигенции.

Уже в первом номере «Тасвир-и эфкяр» И. Шинаси смело высказал мысль о праве народа выражать свое мнение по вопросам жизни страны. «Народ, — писал он, — выражает все свои мысли относительно интересующих его вопросов через газету. Поэтому газета чрезвычайно необходима для каждой культурной нации» [цит. по: 163, стр. 49]. Продолжая развивать свою мысль, И. Шинаси, одним из первых употребляя понятие «нация», подчеркивал значение общественного мнения в государственных делах. «Государство, — писал И. Шинаси, — это учреждение, ведающее делами нации в качестве ее представителя и приобретающее всю свою силу исключительно в служении делу благосостояния нации. Нация имеет право посредством „слова“ и „письма“ выразить свою точку зрения относительно своего благополучия» [цит. по: 163, стр. 50]. Оценивая эту сторону деятельности и воззрений И. Шинаси, следует признать его первым общественным деятелем Турции, понимавшим роль и значение общественного мнения в жизни страны. Шериф Мардин с полным правом назвал главу о нем в своей книге «Генезис идеологии новых османов» — «Шинаси — рождение общественного мнения».

Ибрагима Шинаси считают первым выдающимся проповедником идей так называемой вестернизации (или европеизации) Османской империи. Суть этих идей состояла в стремлении использовать и применить на турецкой почве европейские государственные институты, а также внедрить во все области экономической и культурной жизни страны достижения Европы. Оценивая эту сторону деятельности И. Шинаси, Шериф Мардин отмечает одно, на наш взгляд весьма существенное, обстоятельство. Шериф Мардин подчеркивает, что до И. Шинаси вся реформаторская деятельность в области европеизации Турции, все идеи в этой области исходили от государственных деятелей, от правительства. И. Шинаси же стал «первым частным проповедником этих идей». Именно благодаря его деятельности сформировалась та группа интеллигентов — сторонников реформ, которая несколько позднее составила ядро руководства движением «новых османов» [264, стр. 256].

В 1862—1864 гг. небольшое помещение редакции «Тасвир-и эфкяр» стало центром прогрессивной общественной мысли в столице Османской империи. «Эти маленькие, тесные комнаты на втором этаже над довольно примитивной типографией скоро стали центром притяжения всего того прогрессивного, стремящегося к реформам, к обновлению, что было тогда в турецком обществе. Даже наиболее передовые люди из знати, из крупного чиновничества и офицерства частенько приходили сюда, как в центр, где зарождается новое будущее Турции» [194, стр. 96].

Душой и идейным вождем литературно-общественного круга редакции «Тасвир-и эфкяр» был Ибрагим Шинаси. Поэтому краткое рассмотрение его идейных воззрений важно для понимания той идейной атмосферы, в которой росли будущие активные деятели либерально-конституционного движения, возглавленного «новыми османами», в частности Намык Кемаль, ставший в 1863 г. одним из ближайших сотрудников И. Шинаси в газете.

Наиболее определенной чертой мировоззрения Ибрагима Шинаси было просветительство. В литературном и публицистическом наследии И. Шинаси легко обнаружить такие общие для многих стран Востока в этот период идеи просветительства, как пропаганда знаний и просвещения, демократизация литературы и языка, овладение достижениями науки и культуры стран Запада и на этой основе реформы государственного устройства.

Как пьеса «Женитьба поэта», так и статьи И. Шинаси в «Тасвир-и эфкяр» положили действенное начато борьбе за превращение турецкого языка в инструмент выражения общественной мысли. Движение за реформу и упрощение турецкого языка, за приближение языка литературных произведений к народному языку, за освобождение языка и литературы от арабо-персидского влияния получило в литературной и публицистической деятельности И. Шинаси свое первое конкретное воплощение [см.: 154, стр. 354—358; 163, стр. 50, 57—59].

«Ибрагим Шинаси в „Женитьбе поэта“ на практике доказал, — отмечает X. Кямилев, — что на разговорном турецком языке можно писать не хуже, а лучше и точнее, чем на языке „диван эдебияты“ (придворная средневековая литература. — Ю.П.). Тем самым он развенчал и отверг существовавшее в течение длительного времени мнение, согласно которому турецкий язык, употребляющийся в быту, на базаре, на улице и считающийся языком простонародья, не годится для литературы» [163, стр. 59].

Публицистика И. Шинаси и его сподвижника в «Тасвир-и эфкяр» Намыка Кемаля впервые ввела в обиход литературы и журналистики такие понятия, как «нация», «отечество», «свобода», «патриотизм», «революция» и т.п.

Вся литературная деятельность Ибрагима Шинаси была подчинена идее о том, что литература должна перестать быть уделом избранных, что литературное творчество должно стать орудием воспитания народа. Известный исследователь истории турецкой поэзии Е. Гибб писал, что «Шинаси справедливо считают основателем современной школы османской литературы, так как только он один серьезно и систематично пытался превратить литературу из простого развлечения знатоков в инструмент морального и интеллектуального воспитания всего народа» [259а, стр. 28].

В своих статьях И. Шинаси многократно подчеркивал значение внедрения достижений европейской науки, техники и культуры в жизнь Османской империи. Он считал, что причины быстрого прогресса европейских государств прямо связаны с развитием искусства, ремесла и промышленного производства [264, стр. 275]. Такие идеи в этот период уже получили известное распространение среди турецкой интеллигенции. В частности, идея о том, что труд и промышленное развитие были основой европейской цивилизации, высказывались и на страницах созданной в 1862 г. газеты «Мират» («Зеркало»), издатель которой, Рефик-бей, работал вместе с И. Шинаси в «Терджюман-и ахваль». Шериф Мардин пишет, что Рефик-бея, умершего в 23-летнем возрасте в 1865 г., «новые османы» считали своим предшественником. Один из турецких исследователей высказывал мысль о том, что Рефик-бей привлек внимание Намыка Кемаля к либеральным идеям Запада [264, стр. 259—260]. Таким образом, значение европеизации Османской империи в самых различных аспектах понималось многими деятелями общественно-литературного круга И. Шинаси как важнейший инструмент прогресса.

Иногда И. Шинаси приравнивал благополучие страны к процессу европеизации. С этим связано его преклонение перед личностью Решид-паши, величайшей заслугой которого И. Шинаси считал внедрение в Турции «европейского климата мнений» [цит. по: 264, стр. 267]. Ибрагим Шинаси в 40-х годах был даже склонен рассматривать танзиматские реформы как ограничение прав султана. Так, в одном из написанных в Париже стихотворений, посвященных Решид-паше, были такие строки:

Примечательно, что в этом стихотворении он впервые в турецком языке употребил слово «реисиджумхур», ставшее многие годы спустя официальным титулом президента республиканской Турции [194, стр. 85—86].

В публицистических произведениях И. Шинаси впервые в Турции была высказана мысль о праве народа знать и оценивать происходящее вокруг. Он утверждал, что бог дал человеку разум для того, чтобы человек исследовал мир, его окружающий [264, стр. 267, 273]. Уже в «Терджюман-и ахваль» И. Шинаси писал: «В связи с тем что люди, живущие в определенных обществах, ограничены в своих действиях различными юридическими обязательствами, вполне естественно, что они рассматривают как часть своих прав любые идеи, направленные на защиту интересов отечества. Если хотят получить реальные доказательства этого утверждения, вполне достаточно указать на политические газеты тех народов, пределы понимания которых расширены силой знания» [цит. по: 264, стр. 263]. Так И. Шинаси обосновывал значение общественного мнения, основанного на знании, в политической жизни государства. В этой же статье он писал о праве народа выражать «идеи, которые могут быть полезны отечеству» [цит. по: 264, стр. 273]. Неясно, правда, имел ли И. Шинаси в виду это право в качестве права «всего народа» либо права индивидуумов, «которые достигли опыта и знания», как он несколько позже писал в «Тасвир-и эфкяр» [цит. по: 264, стр. 273]. Во всяком случае, очевидно, что И. Шинаси признавал за интеллигенцией право формировать общественное мнение по любым вопросам жизни общества и государства. Такая точка зрения была новой и важной для формирования турецкой интеллигенции начала 60-х годов XIX в. в качестве активной общественно-политической силы.

Во взглядах И. Шинаси по вопросам государства и права были идеи, резко отличавшиеся от традиционных мусульманских доктрин. Ибрагим Шинаси, в частности, высказывал мысль об ответственности правителя за свои действия как в этом мире, так и в потустороннем. Более того, он выдвигал идею значимости светского законодательства, когда законы, подготовленные государственными деятелями, ограничивали власть султана [264, стр. 271, 272]. Ибрагим Шинаси считал, что новые светские законы способствовали бы подъему Османской империи. По его мнению, Решид-паша создал новую политическую теорию и новый закон. Эта идея была, как отмечает Шериф Мардин, «совершенно еретичной» для турецко-мусульманской теории права, выводившей все законоположения лишь непосредственно из положений Корана и шариата. В системе взглядов И. Шинаси на первое место в вопросах права и закона выдвигались не религиозное право и султанские канун-наме, а «закон везира», т.е. законы, созданные государственными деятелями [264, стр. 272]. Таким образом, во взглядах И. Шинаси получили известное развитие идеи, подготавливавшие почву для восприятия образованной частью турецкого общества этого времени мысли о возможности и целесообразности реформ государственного устройства империи на основе законов, не вытекающих непосредственно, прямо из религиозных установлений. Сказанное не значит, конечно, что И. Шинаси выступал против догматов ислама. Однако он считал возможным регулировать жизнь общества и государства и по законам, созданным государственными деятелями. Эти взгляды Ибрагима Шинаси имели, несомненно, немалое значение для идейного формирования молодой турецкой интеллигенции, в среде которой в середине 60-х годов XIX в. возникла идея преобразования абсолютистской Османской империи в конституционную монархию.

Июнь 1865 г. стал важнейшей вехой на пути к превращению самодержавной Османской империи в конституционно-монархическое государство, отправной точкой конституционного движения 60—70-х годов и младотурецкого движения в целом.

Вечером 6 июня на даче Сагыра Ахмед-бея в Еникёе (пригород Стамбула) встретились пять молодых людей, чтобы обсудить вопрос о проведении широкого собрания всех лиц, которых они предполагали привлечь к участию в задуманном ими тайном обществе. Такое собрание состоялось на следующий день, 7 июня, под видом пикника в Белградском лесу на европейском берегу Босфора. Так описывал первые шаги тайного общества, которое стало известно в истории Турции под названием «Общество новых османов», один из его участников, известный турецкий публицист и издатель Тевфик Эбуззия[9]. На воскресном «пикнике» участники собрания приняли решение о создании общества [230, т. I, стр. 293][10]. Этот день стал началом его деятельности.

Вопрос о названии общества в начальной стадии его деятельности не совсем ясен. Точно известно только то, что, когда в 1867 г. члены общества начали издавать в Европе свои газеты, они выходили в качестве органов «Общества новых османов». Что касается начального периода деятельности общества, то, судя по имеющимся сведениям, члены организации называли себя на первых порах «Союзом патриотизма» [251, стр. 204; 255, стр. 188; 264, стр. 20—21]. Однако в 1867 г. они стали именовать себя «Обществом новых османов»[11], и уже именно под этим названием шла вся их деятельность в конце 60-х — начале 70-х годов[12].

Были ли у «Общества новых османов» четкие организационные принципы и устав? На этот вопрос трудно дать определенный ответ, ибо никаких документов на этот счет не сохранилось. Тарик Туная считает, что общество имело устав, в основу которого был положен устав карбонариев [239, стр. 93]. Этот устав подготовил член общества, журналист и издатель газеты «Утарит» («Меркурий») Айетуллах-бей, который, по некоторым сведениям, использовал в работе над уставом две книги — об обществе карбонариев и о «польских секретных обществах» [255, стр. 21] (имеются, вероятно, в виду польские революционные организации).

Большинство современных турецких историков считает, что в короткий срок членами общества стали 245 человек, которые были разбиты на группы, по некоторым данным — по семь человек в каждой. Однако следует повторить, что точных данных источники на этот счет не содержат. В.А. Гордлевский, основываясь на рассказе Тевфика Эбуззии, писал, что число членов общества доходило до 367 человек [154, стр. 373], однако в данном случае, вероятно, имелся в виду более широкий круг лиц, связанных с обществом или сочувствовавших ему.

Кто же составлял ядро общества, кто определял и направлял деятельность «новых османов»? Каков был его социальный состав? Основным источником ответа на эти вопросы являются биографические сведения о крупных деятелях общества[13].

Наиболее видными членами «Общества новых османов», его идейными руководителями были, несомненно, выдающийся турецкий поэт и писатель Мехмед Намык Кемаль, известный публицист и писатель Абдул Хамид Зия-бей и видный литератор и публицист Али Суави-эфенди.

Мехмед Намык Кемаль-бей родился в 1842 г. в семье обедневшего потомка старинного рода анатолийских феодалов, который вел свое начало от знаменитого великого везира Махмуда I Топала Осман-паши. Получив образование в одной из первых стамбульских светских школ — рюштие, юноша поступил на работу в переводческое бюро министерства иностранных дел. Это бюро, созданное Решид-пашой, по существу, готовило кадры чиновников-дипломатов. Здесь работали главным образом люди, получившие наиболее хорошее по тем временам светское образование, имевшие представление о западной культуре и литературе. Примечательно, что чиновничью школу здесь прошел не только Намык Кемаль, но и ряд других видных деятелей «Общества новых османов». Молодой чиновник Намык Кемаль скоро стал довольно известен как талантливый поэт. Вначале он создавал свои стихи в стиле творчества поэтов-«классиков», следовавших канонам арабо-персидской поэзии. Затем Намык Кемаль примкнул к группе тех молодых турецких литераторов, которые начали борьбу за освобождение поэтического творчества от мертвых классических форм, от слепого подражательства арабо-персидской поэзии. В эти годы он сблизился, как отмечалось выше, с Ибрагимом Шинаси и стал одним из его ближайших соратников по изданию «Тасвир-и эфкяр».

Историки по-разному оценивают роль И. Шинаси на первом этапе деятельности общества. Большинство считает, что он причастен к идее создания общества и принимал на первых порах участие в его деятельности. По наиболее распространенной версии, И. Шинаси очень скоро, однако, отходит от общества и в 1865 г. эмигрирует во Францию, опасаясь ареста из-за участия в подготовке покушения на великого везира Али-пашу. На этом, во всяком случае, закончилась общественная деятельность Ибрагима Шинаси. Последние годы своей жизни он занимался исключительно литературной и научной деятельностью. В 1869 г. он вернулся в Стамбул, где и умер 13 сентября 1871 г.

Намык Кемаль стал после отъезда И. Шинаси в Париж редактором «Тасвир-и эфкяр», которая и при нем оставалась центром притяжения прогрессивно настроенной интеллигенции и учащейся молодежи.

Другой видный деятель «Общества новых османов», Абдул Хамид Зия-бей, родился в 1825 г. (к моменту создания общества сорокалетний Зия — один из самых старших его членов, ибо большинство членов общества были молодыми людьми в возрасте от 20 до 30 лет). Зия-бей был сыном чиновника Галатской таможни, он также получил образование в первых стамбульских рюштие, а с 1855 г. начал служить в канцелярии одного из министерств. Вскоре Зия-бей стал довольно известным поэтом [см.: 247, стр. 349—383], продолжая чиновничью деятельность. Способного чиновника заметил Решид-паша, который покровительствовал Зие-бею до самой своей смерти. Зия-бей занимал ряд важных государственные постов в столице и в провинциях, в частности был губернатором Кипра. К моменту создания общества он имел репутацию либерального чиновника, последователя Решид-паши, и находился в весьма натянутых отношениях с руководителями Порты тех лет Али-пашой и Фуад-пашой.

Несколько иным был жизненный путь Али Суави- эфенди. Он родился в Стамбуле в семье ремесленника в 1838 г., учился и в медресе и в светской школе — рюштие. Получив образование, Али Суави-эфенди был преподавателем в медресе в Пловдиве, а также учителем рюштие в Бурсе и в Пловдиве. Вскоре он обратил на себя внимание довольно резкими выступлениями против правительства в мечетях. Приехав в Стамбул, Али Суави-эфенди вскоре сблизился с Намыком Кемалем и стал одним из деятельных членов созданного общества. В январе 1867 г. Али Суави-бей начал издавать в Стамбуле газету «Мухбир» («Корреспондент»).

Многие активные члены общества были выходцами из богатых семей феодальной бюрократии. Один из организаторов общества, Сагыр Ахмед-бейзаде Мехмед-бей, на даче отца которого впервые собрались будущие члены общества, принадлежал к очень видной бюрократической фамилии. Его дедом был великий везир Мехмед Неджиб-паша, а его дядя Махмуд Недим-паша занимал этот пост дважды в годы деятельности «новых османов». Мехмед-бей получил образование в Париже и был близок с Намыком Кемалем. К стамбульской феодально-бюрократической аристократии принадлежал видный член общества Кани-пашазаде Рифаат-бей, а также ряд других деятелей.

Некоторые члены общества в разное время занимали крупные государственные посты. Каязаде Решад-бей впоследствии стал губернатором и получил титул паши. Менапырзаде Нури-бей — молочный брат будущего султана Абдул Хамида II, бывший в годы создания общества журналистом и чиновником переводческого бюро, позже стал турецким правительственным комиссаром при известной иностранной табачной компании «Режи».

В общество входили и такие крупные военные и государственные чиновники, как помощник министра полиции Мустафа Асым-паша и командующий стамбульским гарнизоном генерал Омер Наили-паша, венгр по происхождению, участник революции 1848 г. в Венгрии, принявший ислам, сделавший в Турции военную карьеру и отличившийся во время Крымской кампании. Члены общества избрали Омера Наили-пашу, вероятно отдавая дань его военным заслугам и революционной молодости, председателем общества. Активным участником общества стал и начальник стамбульского военного училища Сулейман-паша, сыгравший важную роль в борьбе за конституцию в 1876 г. Несколько месяцев в деятельности «новых османов» участвовал и Мемдух-бей, впоследствии министр внутренних дел.

Большую группу членов общества составили журналисты и литераторы. Кроме Намыка Кемаля, Зии и Али Суави в общество вошли упомянутый выше журналист Агях-эфенди[14], журналист и издатель «Мират» Рефик-бей, работавший и в переводческом бюро, журналист и издатель газеты «Утарит» Айетуллах-бей, также бывший чиновником переводческого бюро. Некоторое время в общество входили писатель и историк Ахмед Мидхат-эфенди и известный поэт Реджаизаде Экрем-бей. Оба они, так же как и Мемдух-бей, порвали с обществом после неудачного заговора 1866 г.

Говоря о лицах, не входивших в общество, но близких к нему по духу или связанных с ним, нужно выделить фигуру выдающегося турецкого государственного деятеля Ахмеда Мидхат-паши, ставшего в конце 1875 — начале 1876 г. лидером «новых османов» и возглавившего борьбу за провозглашение первой турецкой конституции.

«Новые османы» вербовали своих сторонников в среде образованных офицеров армии и флота, молодых учителей новой светской школы, чиновников, литераторов, публицистов и журналистов. Намык Кемаль писал в одной из своих неопубликованных статей в феврале или марте 1867 г., что среди офицеров генерального штаба, моряков, медиков, литераторов и издателей 90% были, пожалуй, приверженцами общества [230, т. I, стр. 291]. Правда, в этой статье Намык Кемаль не говорит прямо об «Обществе новых османов», а просто пишет о своей принадлежности к обществу, члены которого связаны «братством мнений и родством сердец». Р. Девисон высказывал в этой связи предположение, что либо Намык Кемаль хотел замаскировать факт существования тайного общества, либо в этот период общество не имело (после провала заговора 1866 г. и арестов) строгой организации [255, стр. 195].

Во всяком случае, определенно можно говорить о том, что большинство членов общества, и в особенности его руководящее ядро, принадлежало к молодой, в основном феодально-бюрократической по происхождению турецкой чиновничьей и творческой интеллигенции.

Какие цели ставило перед собой «Общество новых османов», какова была его программа? Часть турецких о европейских исследователей считает, что общество не имело политической программы в современном смысле этого слова, что оно на первых порах было лишь организацией прогрессивно и патриотически настроенной молодежи и ограничивалось критикой действий правительства. Другие историки полагают, что общество имело конкретную программу, которая ставила целью достижение конституционной монархии [см.: 239, стр. 92— 93]. Н. Беркес приводит в своей книге мнение Тевфика Эбуззии о том, что общество было создано для осуществления мер, «необходимые для свержения абсолютистского режима и установления конституционного управления» [251, сгр. 204—205]. Р. Девисон, излагая различные сведения о планах общества, более осторожно пишет о том, что члены общества были объединены своей оппозицией к правительству и желанием создать конституционный контроль над администрацией [255, стр. 193].

Источники, известные в настоящее время, не содержат, к сожалению, сколько-нибудь определенных сведений о первоначальной политической программе и целях «новых османов». Единственный документ, до некоторой степени отражающий политическую программу общества в этот период, — открытое письмо египетского принца Мустафы Фазыл-паши султану Абдул Азизу.

Крупнейший феодал, брат правителя Египта Исмаил-паши, владелец огромных поместий и нескольких сахарных заводов в Египте Мустафа Фазыл-паша был крупным турецким сановником, занимал посты министра просвещения и финансов, был председателем высшего финансового совета Порты [см.: 264, стр. 28—39; 255, стр. 197—205]. В результате личных разногласий с великим везиром Али-пашой и министром иностранных дел Фуад-пашой он вышел в отставку и уехал в Париж. Проявленная им оппозиция по отношению к Высокой Порте объяснялась также и тем, что вследствие изменения порядка наследования престола египетского хедива он лишился права на хедиват, на что рассчитывал в качестве брата египетского хедива Исмаил-паши (по новому порядку престолонаследия титул хедива должен был перейти к сыну Исмаил-паши[15]). Уехав в Париж, Фазыл-паша обратился к султану с письмом, в котором критиковал действия правительства и предлагал ряд мер для улучшения положения государства.

Письмо это было литографским способом опубликовано в Париже в начале 1867 г. на французском языке[16]. Оно было с большим энтузиазмом встречено «новыми османами», переведено другом Намыка Кемаля Садуллах-беем 8 марта 1867 г. на турецкий язык и немедленно отпечатано с помощью близкого к «новым османам» издателя французской газеты в Стамбуле «Курье д’Орьян» Жана Пьетри в литографии Кайола (француз, принявший ислам). Письмо было распространено в количестве 50 тыс. экземпляров [230, т. I, стр. 277—281; 255, стр. 207—208; 264, стр. 38—39]. В распространении письма активное участие принимали Намык Кемаль, Тевфик Эбуззия и ряд сотрудников «Тасвир-и эфкяр». Тем самым «новые османы» солидаризировались с письмом, которое, очевидно, как-то отражало их идеи в тот период. В этой связи рассмотрение содержания письма представляет несомненный интерес.

Письмо, написанное в самом верноподданническом духе, с постоянным, чуть ли не в каждом абзаце обращением к султану — «мой государь», Мустафа Фазыл-паша начинал с рассуждения о том, что «правда принадлежит к числу тех вещей, которые с наибольшим трудом получают доступ во дворцы султанов», что правду о положении страны скрывают окружающие султана сановники [86, стр. 3]. И далее он говорил, что считает своим долгом открыть султану истинное положение вещей «Ваше величество! — писал Фазыш-паша. — Восстания христианских подданных государства Вашего полностью являются результатом интриг наших внешних врагов. Вместе с тем к этому также в значительной мере причастно нынешнее управление» [86, стр. 4]. Фазыл-паша заявлял, что в результате неудовлетворительного управления нынешнего правительства все без исключения подданные империи подвергаются угнетению и притеснениям, Европа же полагает, что угнетаются и притесняются лишь христиане. Между тем мусульмане, никогда не прибегающие к покровительству иностранных государств, терпят еще большие притеснения, чем немусульмане [86, стр. 4—5]. Однако, писал Фазыл-паша, «больше у мусульман не осталось ни сил, ни терпения, ни самоотверженности, чтобы переносить горе и беды», и поэтому недовольство царит повсюду [86, стр. 5].

Далее, после рассуждений о славном прошлом и блистательные успехах предков, Фазыл-паша отмечал, что в настоящее время народ более всего страдает от произвола чиновников, действия которых якобы султану неизвестны. А так как общественное мнение в Османской империи крайне слабо, то чиновники бесконтрольны и их произволу нет препятствий. «Поэтому Ваши подданные, — писал Фазыл-паша, — делятся на две группы. Одна группа — необузданные тираны, другая — угнетаемые, страдающие от их произвола» [86, стр 8]. При этом он опять подчеркивал, что эти тираны творят произвол, используя власть и авторитет султана.

Затем Фазыл-паша обращал внимание султана на необходимость распространения просвещения и образования, говоря, что для этого нужна свобода, ибо «нация, живущая в неволе, напрасно будет стремиться к знаниям» [86, стр. 11].

Автор письма писал о тяжелом финансовом положении страны. Причиной его он считал произвол во взимании налогов, разоряющих население. Описывая экономическое положение страны, Фазыл-паша указывал, что «ремесло, торговля и сельское хозяйство день ото дня сокращаются», что «ремесло совершенно разрушено» [86, стр. 13]. Касаясь главных причин такого положения, Фазыл-паша писал: «Причиной, препятствующей тому, чтобы нация наша, подобно другим, была бы деятельной и искусной в ремесле, является единственно беззаконие нашей системы гражданского управления» [86, стр. 14]. Фазыл-паша утверждал, что без свободы, без достаточной гарантии прав личности и собственности нельзя развивать сельское хозяйство и ремесло. Поэтому он призывал султана спасти государство, изменив образ управления, «украсив его сводом свободных законов» [86, стр. 16], установив такой «свободный порядок», который бы уравнял в правах и повинностях всех подданных империи, как мусульман, так и немусульман, обеспечил бы свободу личности и безопасность имущества [86, стр. 17].

Фазыл-паша утверждал, что если этот «свободный порядок» будет установлен, то он «в короткий срок изменит отношения между нами (т.е. Османской империей.— Ю.П.) и европейскими нациями» [86, стр. 18], ибо, обеспечив свободу и равенство всех подданных, государство станет действительным защитником и покровителем подданных всех вероисповеданий и избавится от иностранного вмешательства. Об этом вмешательстве он отзывался резко отрицательно, заявлял, что оно было причиной «разного рода ущерба» для государства и прикрывало фразами с цивилизации своекорыстные стремления различных государств [86, стр. 17—18].

Призывая султана создать «свободный порядок», Фазыл-паша подчеркивал, что он не предлагает нечто необычайное, и ссылался на историю европейских государств, которые, по его словам, добились могущества и процветания, установив у себя «свободный порядок» [86, стр. 21—24].

Практические предложения Фазыл-паши сводились к тому, что он предлагал султану образовать в каждом вилайете собрание из «знатных лиц», составленное из свободно избранных депутатов. Эти собрания, по мысли автора письма, окажут султану помощь в государственных делах. Их уполномоченные должны будут время от времени прибывать в столицу, сообщать султану истинное положение дел в стране и докладывать о нуждах населения [86, стр. 25—26]. По мысли Фазыл-паши, такой порядок положит конец обману султана окружающими его сановниками. В заключение автор писал, что к его голосу присоединяются голоса миллионов подданных султана, единодушно призывающих его к исполнению его «исторической миссии».

Таково содержание документа, который может считаться первым программным заявлением «новых османов». Как видно, это весьма умеренная программа, которая требовала ликвидировать деспотизм и произвол чиновников, обеспечить развитие ремесла, торговли и сельского хозяйства, укрепить финансовое положение страны и устранить иностранное вмешательство в ее внутренние дела. При этом все надежды возлагались на либерализм султана, окруженного честными и преданными интересам государства сановниками. Предполагалось, что султан будет опираться на совещательные советы, составленные из знатных лиц. Правда, в пространных рассуждениях о «свободном порядке» в европейских государствах можно было усмотреть явный намек на конституционное управление, но прямо о нем не говорилось.

В Старопечатном отделе библиотеки им. Кирилла и Мефодия в Софии хранится текст письма Мустафы Фазыл-паши султану Абдул Азизу, несколько отличный от рассмотренного выше. В этом недатированном издании письма, отпечатанного на болгарском языке типографским способом в виде брошюры-листовки, есть такие строки: «Государь! Спасите империю! Даруйте конституцию!» [133, стр. 6] — и далее говорится, что автор предполагает представить султану проект конституции, разработанный им и его друзьями.

Вероятнее всего, что этот вариант письма Мустафы Фазыл-паши был опубликован позже, возможно в конце 1867 или 1868 г., когда находившиеся в эмиграции «новые османы» уже открыто выступали с требованием провозглашения конституции[17]. Этот болгарский вариант, равно как и другие издания на языках народов империи — греческом и армянском, примечателен тем, что свидетельствует о стремлении сторонников «новых османов» вести пропаганду либерально-конституционных идей и в среде нетурецких народов Османской империи. Это обстоятельство не было случайным, оно было связано с доктриной османизма, которая именно в этот период стала все более проявляться в публицистической деятельности «новых османов».

Рассмотренное выше письмо было не единственным политическим выступлением Мустафы Фазыл-паши, поддержанным «новыми османами». 7 февраля 1867 г. в брюссельской газете «Ле Норд» было опубликовано письмо Мустафы Фазыл-паши, в котором он, называя себя представителем партии «Молодая Турция», писал, что никакие препятствия не помешают этой партии «продолжать разработку проекта реформ, которые выросли из мысли, опыта и страданий». Фазыл-паша писал, что в деле служения общим целям и интересам родины не имеет значения религиозная принадлежность, нужно лишь быть хорошим патриотом и прогрессивным человеком[18].

Это письмо Фазыл-паши получило живой отклик в Стамбуле. Вначале оно было напечатано в газете Жана Пьетри «Курье д’Орьян», а 21 февраля 1867 г. — в «Мухбир». Через два дня Намык Кемаль перепечатал это письмо в «Тасвир-и эфкяр» [264, стр. 35—38; 255, стр 206—207].

Суммируя все известное нам о деятельности «новых османов» в этот период, можно говорить определенно лишь о том, что членов общества объединяло недовольство положением в стране и политикой правительства Али-паши. Все члены общества были согласны с тем, что это правительство, внешняя и внутренняя политика которого приносит стране вред, должно быть устранено. Однако «новые османы» еще не имели общей сформировавшейся точки зрения относительно дальнейших перспектив развития страны, не имели единого мнения о характере будущих реформ. «Новые османы, — отмечает М.Дж. Кюнтай, — были едины не в том, чего они хотели, а в том, чего они не хотели. В том, что они не желали Али-паши, все двести сорок пять были единодушны» [230, т. I, стр. 358].

Довольно ярко характеризовал обстановку идейных расхождений в этот период по вопросу о методах осуществления будущих реформ один из активных деятелей движения «новых османов» — Нури-бей. «Я начал испытывать, — писал он, — сомнение относительно возможности осуществления наших целей, когда стал задумываться над тем, что не так-то легко осуществить перемены в масштабе страны по желанию кучки людей… Мехмед считал, что установление в нашей стране либерального режима возможно только при поддержке народного движения . Зия, напротив, полагал, что осуществление наших идей будет зависеть от получения власти путем договоренности с султаном. Агях полагал, что для овладения ключевыми позициями на пути к цели нам следует попытаться достигнуть примирения с правительством. Что касается Кемаля, то он полагал, что „османский народ хранит верность своим властителям и нам ничего не удастся сделать, если султан того не захочет…“, и поэтому он считал, что нет другого пути, кроме возведения на престол такого султана, который смог бы осуществить необходимые реформы. Рифаат… настаивал на том, что следует предпринять любую попытку в рамках законного. Решид… был уверен, что из создавшегося положения нет выхода и, прежде чем давать рекомендации, нужно приобрести огромные знания» [цит. по: 251, стр. 207—208].

Возможно, что идеи конституционной монархии имелись у некоторых членов общества уже на первых порах его деятельности. Об этом, в частности, свидетельствует и интерес ряда членов общества к уставу и деятельности карбонариев, боровшихся, как известно, за уничтожение феодально-абсолютистских режимов в итальянских государствах, активно выступавших против реставрированной династии Бурбонов во Франции и принявших участие в июльской революции 1830 г.

Отдельные сторонники «новых османов» уже в начале 1867 г. высказывались за установление в Турции конституционного режима. Так, видный египетский аристократ, зять Фазыл-паши, крупный турецкий дипломат Халиль Шериф-паша, примкнувший в 1867 г. в эмиграции к «новым османам», открыто выступил с призывом к провозглашению конституции. 12 февраля 1867 г. он распространил в Стамбуле листовку, где говорилось, что Турции необходим свободный конституционный режим, который спасет ее от иностранного вмешательства и будет способствовать подъему экономики [см.: 255, стр. 206; 264, стр. 32—34]. «Только конституционный режим, — писал Халиль Шериф, — может спасти и укрепить Турцию. Конституция немедленно восстановит авторитет мусульманского государства…, стерев политическое и социальное различие между мусульманами и немусульманами. Для немусульман отпадет необходимость слушать лицемерные обещания извне, когда они все получат от государства — справедливость, безопасность собственности. Возрождение политической и социальной жизни воспитает любовь к труду и непременно принесет плоды всеобщего благосостояния. Конституция! Она в один день, в один час сделает для Турции то, что не в состоянии были сделать реформы в течение сорока лет» [цит. по: 269, стр. 120—121]. Если оставить в стороне восторженное и несколько примитивное изложение значения конституционной реформы, то следует признать, что в этих словах Халиля Шериф-паши обнаруживается довольно ясное понимание смысла и перспектив конституционного переустройства государственной машины Османской империи.

Однако выступление Халиля Шериф-паши не было изложением позиции «новых османов». В это время даже наиболее прогрессивно настроенные лидеры общества в лучшем случае изучали эту идею. Примечателен такой факт. В мае 1867 г., накануне своей эмиграции, Намык Кемаль говорил одному из своих знакомых, Абдуррахману Хасан-бею, что он беседовал с Жаном Пьетри, который «два часа ему толковал о конституции… в конце концов убедил, что конституция может быть введена и у нас» [цит. по: 230, т. I, стр. 360]. Окончательно конституционные идеи превратились у Намыка Кемаля и у других лидеров движения в четкое требование конституционной монархии только в эмиграции, где это требование стало политической платформой «новых османов».

Весна 1867 г. стала еще одной важной вехой в истории движения «новых османов». В мае этого года группа наиболее активных деятелей общества (примерно девять человек) эмигрировала в Европу. Этому предшествовали драматические события. Прежде всего правительство Али-паши приняло довольно резкие меры по отношению к прогрессивной прессе, которая все более решительно выступала против правительства. Остро критиковали правительство Намык Кемаль в «Тасвир-и эфкяр» и Али Суави в «Мухбир». Как отмечалось выше, эти газеты даже печатали такие крамольные материалы, как письмо Фазыл-паши в «Ле Норд». Намык Кемаль критиковал правительство за то, что оно допустило иностранное вмешательство в решение критского вопроса. В «Мухбир» печатались статьи с критикой таких действий правительства, как иностранные займы или эвакуация турецкого гарнизона из Белграда.

6 марта 1867 г. правительство опубликовало официальное уведомление, в котором говорилось, что «часть местной прессы, не понимая духа, которым должна руководствоваться журналистика на Востоке, сделалась страстным органом всех крайних партий и тенденций, в высшей степени вредных для общих интересов страны. Она часто нападала на самую основу империи и, вместо того чтобы посвятить себя защите страны, где она живет и процветает, встала на позицию врагов своей родины, сделалась поборником разрушительных идей и пропагандирует неслыханную ложь». И далее уведомление гласило, что при сложившихся обстоятельствах правительство оставляет за собой право «всякий раз, когда этого потребуют общие интересы страны, принимать административные меры независимо от существующего закона о печати» [135, т. II, стр. 326][19].

9 марта правительство закрыло «Мухбир», Али Суави был сослан в Кастамону. 24 марта вышел последний номер «Тасвир-и эфкяр». Али-паша 11 марта распорядился назначить Намыка Кемаля помощником вали в Эрзурум, а Зию — начальником округа на Кипр. Правительство явно решило очистить столицу от либеральных пропагандистов. Особенно это относилось к Намыку Кемалю и Зие, которые были признанными идейными руководителями прогрессивной турецкой молодежи Стамбула. В ответ на решение правительства Намык Кемаль и Зия начали готовиться к тайному побегу в Европу. Они решили принять предложение Фазыл-паши, который в этот момент пригласил их приехать в Париж, где, как он им сам писал, думал объединить их на поприще служения «делу спасения, счастья и свободы отечества» [194, стр. 114]. Письмо это было передано Кемалю и Зие Жаном Пьетри и итальянцем Сакакини — директором одного кз сахарных заводов Фазыл-паши в Египте. Предложение было принято, и началась подготовка к побегу. В эти дни Намык Кемаль и Зия имели встречу с Мидхат-пашой, которому они сообщили о своем намерении бежать из Стамбула и договорились о способе переписки [194, стр. 116—117].

Примерно в это же время группа членов общества вынашивала план заговора с целью отстранения от власти правительства Али-паши [см.: 255, стр. 210—212; 264, стр. 42—43; 223, стр. 302; 154, стр. 373—374]. В один из весенних дней 1867 г. они встретились в мечети Ая-Софья, чтобы обсудить план действий. Они договорились поднять мятеж во время традиционного посещения султаном резиденции правительства, потребовать от Абдул Азиза назначить нового великого везира. Мехмед-бей — вдохновитель идеи заговора — предлагал кандидатуру своего дяди Махмуда Недим-паши; кое-кто предлагал видного сановника Ахмеда Вефик-пашу.

Многое остается неясным в истории этой попытки «новых османов». По некоторым сведениям, было две встречи заговорщиков, причем вторая уже после отъезда Намыка Кемаля и Зии. Предполагается, что в этой встрече участвовало и доверенное лицо Фазыл-паши его стюард Азми-бей. Неясен и назначенный срок выступления[20]. Один из историков-современников писал, что заговорщики даже готовы были, если султан откажется удовлетворить их требования, низложить Абдул Азиза; они даже подготовили для этой цели воззвание, где говорилось, что султан обращается с народом, как с рабами, потерял любовь народа и перестал быть «его отцом и тенью аллаха», а потому должен быть низложен. На престол в этом случае предполагалось возвести имевшего либеральную репутацию принца Мурада [268, стр. 202]. Заметим, что независимо от точности этих фактов определенно известно, что «новые османы» были тайно связаны с Мурадом через Намыка Кемаля, который одно время был воспитателем сына наследника престола. Есть сведения и о контактах членов общества с другим принцем — Абдул Хамидом.

Заговор был раскрыт в результате доноса Айетуллах-бея. Правительство произвело аресты. Среди арестованных в мае — июне 1867 г. были Омер Наили-паша, Мустафа Асим-паша, чиновник военного министерства Тахсин-эфенди, преподаватель медресе Велиуддин-эфенди, упомянутый выше Азми-бей и др. Предатель выдал не всех, а арестованные никого не назвали[21]. Некоторые члены общества несколько дней скрывались в редакции газеты Жана Пьетри, а затем, опасаясь ареста, разными путями бежали в Европу.

17 мая 1867 г. на борту францyзcκoго пароходa «Босфор» тайно покинули Стамбул Намык Кемаль и Зия. Побег был организован Жаном Пьетри. Днем позже, 18 мая, из Кастамону с помощью агентов Мустафы Фазыл-паши бежал Али Суави. 30 мая все трое приехали в Париж, где они немедленно встретились с Фазыл-пашой. В эти дни он был буквально отцом турецких либералов и патриотов. Правда, очень скоро стало ясно, что Фазыл-паша не столько был озабочен судьбой отечества, сколько стремился использовать довольно популярных литераторов и общественных деятелей в своей личной борьбе с Али-пашой. Но главное в этот момент было в том, что поддержка Фазыл-паши и его огромное состояние сделали возможным создание заграничного эмигрантского оппозиционного политического центра.

Вскоре после приезда Намыка Кемаля, Зии и Али Суави в Париж бежали из Стамбула Решад-бей, Нури- бей, Агях-эфенди и Мехмед-бей. К эмигрантам присоединились также Рифаат-бей, оставивший работу в турецком посольстве, а также генерал Хюсейн Васфи-паша, который тоже был арестован в 1867 г. по обвинению в заговоре, освобожден за недостатком улик, но разжалован. Бежав в Европу, он открыто примкнул к «новым османам».

10 августа 1867 г. в доме Фазыл-паши состоялось совещание всех эмигрантов [см.: 230, т. I, стр. 481—482; 264, стр. 41—45; 255, стр. 213], которое решило начать издание газет общества в Европе. Было решено возобновить издание «Мухбир», а также был намечен проект издания газеты «Хюрриет». Фазыл-паша предоставил нужные для этого средства (около 250 тыс. фр.), а также назначил ежемесячное содержание эмигрантам. Так начался эмигрантский период деятельности «новых османов».

Весьма любопытны сведения о первых политических контактах эмигрантов в Европе. По некоторым данным, 30 августа 1867 г. был принят статут организации эмигрантов, проект которого подготовил Зия при активном участии польского эмигранта графа Владислава Платера (эмигрировал в 1830 г.) и австрийского социалиста Симона Дейча, члена I Интернационала и будущего участника Парижской Коммуны [255, стр. 213—215][22]. Статут подписали Фазыл-паша, Намык Кемаль, Зия, Платер и Дёйч.

В этом документе говорилось, что «Партия молодой Турции» будет бороться за выполнение программы реформ, изложенной в письме Фазыл-паши, и добиваться соответствующего изменения режима и смены правительства. Кроме того, говорилось о необходимости противодействовать русскому влиянию на Востоке, в частности в Турции [255, стр. 213—214].

Предполагалось, что польский эмигрант, руководитель восстания 1863 г. Мариан Лангиевич, с которым был связан Зия, будет, с одной стороны, заниматься организацией агентуры в Стамбуле и на Балканах, имея в виду проведение антирусской пропаганды, и, с другой — привлекать на сторону «новых османов» нетурецкое население Балкан [255, стр. 215—216]. Однако все эти планы и проекты, если они и существовали в том виде, как их описывает Адам Левак, остались на бумаге. Тем не менее сведения о связях «новых османов» с польскими революционерами интересны; имеются сведения и об их контактах с мадзинистами, различными группами социалистов и с масонскими организациями [255, стр. 215]. Однако эти сведения весьма неконкретны, и совершенно неясно, какое влияние эти столь разные политические и общественные группировки имели на «новых османов».

Газету «Мухбир» предполагалось издавать в Париже, но этот план не был осуществлен. Ввиду ожидавшегося прибытия в Париж султана Абдул Азиза французские власти предложили турецким политическим эмигрантам покинуть Париж, так как турецкий посол Мехмед Джемиль-паша сообщил французскому правительству, что эмигранты замешаны в антигосударственном заговоре. Эмигранты вынуждены были переехать в Лондон, где 31 августа 1867 г. вышел первый номер «Мухбир». В нем объявлялось, что «Мухбир» начала выходить вновь, «найдя страну, где не запрещено говорить, правду» [цит. по: 232, стр. 43]. В выпущенном редакцией извещении говорилось: «Мы сочли уместным основать в Лондоне газету „Мухбир“, чтобы способствовать прогрессу образования и цивилизации населения Востока, придавать смелость новым идеям и поправлять мнение Европы о жителях Востока» [55, л. 52]. По свидетельству очевидцев, газета тысячами экземпляров переправлялась в Турцию [134, ч. I, стр. 223]. Намык Кемаль принимал в этом самое активное участие, поддерживая связь с одним из стамбульских таможенные чиновников — Ахмед-эфенди. В одном из писем к нему Намык Кемаль писал, что и в европейских государствах прогресс был достигнут в результате того, что глаза народу сумели открыть люди, разъяснившие ему его права и обязанности. «Теперь и наша задача такова, — говорил Намык Кемаль. — Вот увидите, что произойдет, если издание „Мухбир“ продлится месяцев пять-шесть». В этом же письме он писал о затруднениях во ввозе газеты в страну и просил оказать помощь в пропуске газет через таможенный досмотр, сообщая, что направил к Ахмед-эфенди надежных людей [230, т. I, стр. 486—487].

С первых номеров газеты обнаружился ряд разногласий между Али Суави, с одной стороны, и Намыком Кемалем и Зией — с другой. И все же они продолжали сотрудничать в газете. Намык Кемаль прилагал много усилий, чтобы избежать раскола в среде эмигрантов. Однако, как пишет современный турецкий исследователь Джемаль Кюнтай, содержание «Мухбир», редактируемого Али Суави, не соответствовало идеям Намыка Кемаля, Зии и других членов эмигрантского кружка. Недовольство началось с того, что Али Суави не только не изложил в первом номере «Мухбир» программу «новых османов», но даже не счел необходимым издавать газету от имени «Общества новых османов» [230, т. I, стр. 482—483], как это позже сделали Намык Кемаль и Зия, начав выпуск газеты «Хюрриет». Кроме того, с первых же номеров Али Суави стремился выдерживать все материалы «Мухбир» в строго мусульманском духе, доходя иногда до откровенного фанатизма [см.: 255, стр. 216—217; 230, т. I, стр. 491]. В конце концов это привело к разрыву Намыка Кемаля и Зии с газетой и с Али Суави.

В это время (в конце 1867 г.) Мустафа Фазыл-гаша примирился с Али-пашой и, добившись разрешения султана, вернулся в Стамбул. Надо заметить, что «новые османы» сочли это чуть ли не победой «Общества новых османов». Так, Намык Кемаль писал отцу из Лондона, что, по их мнению, Фазыл-паша вернулся в Стамбул, чтобы стать великим везиром и добиться конституции [230, т. I, стр. 549—551]. Однако очень скоро они разочаровались в своих наивных надеждах. Либерализм Фазыл-паши был в лучшем случае прихотью фрондирующего вельможи. «Новых османов» он использовал как оружие в борьбе за власть с Али-пашой и Фуад-пашой. Вернувшись в Стамбул, он занял пост министра юстиции, вовсе не помышляя о борьбе за конституцию. Правда, еще некоторое время он продолжал оказывать материальную поддержку эмигрантам, затем и эта связь прервалась.

Но «новые османы» активно продолжали свою деятельность. 29 июня 1868 г. вышел первый номер газеты «Хюрриет». Газета объявляла, что она является органом «Общества новых османов». Ответственным редактором был Намык Кемаль, большинство статей печаталось без подписи, но все, что публиковалось в газете до номера 63 (до выхода из ее редакции Намыка Кемаля), было отражением совместной точки зрения Намыка Кемаля и Зии.

Газета «Хюрриет» периода тесного сотрудничества в ней двух крупнейших деятелей движения «новых османов», их признанных идейных руководителей, была самой содержательной, самой авторитетной газетой эмигрантов. Она регулярно публиковала статьи, в которых подробно анализировалось положение Османской империи. В этих статьях нашли свое наиболее полное отражение политические взгляды «новых османов». Основой всех политических статей газеты было требование учреждения в Османской империи конституционной монархии. «Хюрриет», как и «Мухбир», в большом количестве экземпляров нелегальным путем переправлялась в Турцию. Турецкий историк Ахмед Саиб писал, что «Хюрриет» тайно переправлялась в страну и спрос на нее среди населения был так велик, что цена газеты в Стамбуле доходила до одной лиры [207, стр. 115].

Несколько слов следует сказать и о других газетах, издававшихся «новыми османами» в эмиграции. Несмотря на то что органом общества стала «Хюрриет», еще некоторое время продолжала выходить «Мухбир». При этом надо заметить, что сотрудники «Хюрриет» не отмежевались от нее совершенно. В первом же номере «Хюрриет» писалось: «Али Суави-эфенди, принадлежащий, ввиду известных своих добродетелей, к избранным, просвещенным патриотам, составляющим гордость родины, издает в Лондоне газету „Мухбир“, запрещенную в Стамбуле за то, что она осмеливалась писать правду» [цит. по: 230, т. I, стр. 564]. Кроме того, Али Суави дважды (в №28 и 42) печатал статьи в «Хюрриет» [230, т. I, стр. 435]. Кроме этих двух газет «новые османы» издавали еще несколько второстепенных и недолговечных газет. Так, согласно сообщению «Хюрриет» от 31 мая 1869 г. (№49), Мехмед-бей начал в это время издавать в Париже газету «Иттихад» («Единение»), «Хюрриет» сообщала, что ряд статей этой газеты печатается на турецком, греческом, армянском и арабском языках. К сожалению, этим исчерпываются сведения об этой газете, которая, очевидно, стремилась к популяризации идей «новых османов» среди нетурецких народов империи. Вероятно, она просуществовала недолго, ибо в 1870 г. Мехмед-бей предпринял вместе с Хюсейном Васфи-пашой издание в Женеве новой газеты — «Инкиляб» («Революция»). Газета отличалась резкой критикой султана Абдул Азиза, которого обвиняли в том, что он своим расточительством резко ухудшил финансовое положение страны. Кроме этих газет нужно упомянуть еще о журнале «Улюм» («Знания»), который в начале 1870 г. начал издавать в Париже Али Суави после прекращения издания «Мухбир». Журнал этот также был недолговечен и выпускался всего в нескольких десятках экземпляров. Али Суави был единственным сотрудником этого журнала. Он сам размножал его, переписывая от руки.

Как было сказано, главным органом эмигрантов до 1870 г. была газета «Хюрриет». Однако в начале 1870 г. Намык Кемаль вышел из состава редакции. Причиной этого явились принципиальные политические разногласия между ним и Зией. Существо их сводилось к тому, что, по мнению Зии, все беды и несчастья империи зависели лишь от личных свойств министров султана, а потому он считал необходимым всю тяжесть критики перенести на них. Намык Кемаль же, настроенный более радикально, считал, что дело не в одних лишь министрах, но и в безудержном произволе султана, который сможет обуздать лишь конституция.

После разрыва Намык Кемаль уехал в Париж, а оттуда ввиду начавшейся франко-прусской войны в Брюссель. После недолгого пребывания в Брюсселе он переехал в Вену, где встретился с Халилем Шериф-пашой, который в 1870 г. был назначен турецким послом в Вене[23]. Здесь Намык Кемаль пытался создать новую газету. Зия издавал «Хюрриет» в Лондоне до номера 89. О позиции, занятой им, можно судить по письму Намыка Кемаля отцу, в котором он писал, что «Хюрриет» «начала защищать султана» [230, т. I, стр. 446]. Одновременно статьи, направленные против великого везира, стали принимать столь оскорбительный характер, что турецкий посол в Лондоне Муссурус-паша добился вмешательства английских властей, которое вынудило Зию покинуть Лондон (ему грозил арест по обвинению в подстрекательстве к убийству Али-паши). Продолжив в апреле 1870 г. в Женеве издание «Хюрриет», Зия вступил в полемику с газетой «Инкиляб», стремясь всю вину за бедственное положение страны возложить на министров султана. «Хюрриет» выходила до 12 июня 1870 г. (последний номер 100).

Таким образом, в 1870 г. в среде эмигрантов царил раскол. Али Суави выпускал в Женеве журнал «Улюм», а Зия — газету «Хюрриет». Намык Кемаль намеревался в Вене организовать новую газету — «Истикбаль» («Будущее»), однако этот план не был им осуществлен. Мехмед-бей, Решад и Нури вступили в ряды французской армии о участвовали в боях. Во время осады Парижа и Парижской Коммуны все трое оставались, по некоторым сведениям, в городе и принимали активное участие в его обороне, примкнув к коммунарам [268, стр. 72]. Раскол в среде «новых османов» умело использовало турецкое правительство, обеспокоенное деятельностью эмигрантов, так как эмигрантская пресса, проникавшая в страну, возбуждала население, особенно оказывая влияние на турецкую молодежь. Правительство начало действовать через Фазыл-пашу, по «ходатайству» которого в конце 1870 г. Намыку Кемалю было дано разрешение на возвращение в Стамбул. Намык Кемаль согласился вернуться. Как видно из его дальнейших действий, он возвращался с твердым намерением продолжить борьбу против абсолютизма внутри страны. Али-паша после проезда Намыка Кемаля в Стамбул (ноябрь 1870 г.) пытался приблизить его к себе, но Намык Кемаль, оставшись верным своим принципам, начал сразу же готовить почву для возобновления деятельности «новых османов» внутри страны. Сделать это удалось, однако, лишь после смерти Али-паши. Великой везир Махмуд Недим-паша, продолжая политику своего предшественника, направленную на возвращение эмигрантов на родину, где можно было поставить их под надзор правительства, добился у султана общей амнистии для эмигрантов. Со временем все эмигранты возвратились в Турцию[24].

Так закончился второй период деятельности «Общества новых османов». Эмиграция сыграла очень большую роль в формировании идейных и политических воззрений «новых османов». Именно здесь было четко сформулировано требование конституционной монархии, ставшее основой их политической программы. В эмиграции «новые османы» близко познакомились с прогрессивной французской литературой, с произведениями Руссо, Вольтера, Монтескьё, Гюго, Мольера, Ламартина, Кондорсе. Намык Кемаль и Зия перевели на турецкий язык ряд их произведений. Зия перевел «Эмиля» Руссо и «Тартюфа» Мольера, Намык Кемаль — известное произведение Монтескьё «О духе законов» и ряд произведений Гюго, Руссо, Кондорсе и Ламартина. Очевидно, что чрезвычайно важную роль в формировании общественно-политических взглядов «новых османов» сыграло изучение произведений Руссо, Монтескьё, Вольтера, в которых содержалась острая критика абсолютизма и пропагандировалась идея конституционной монархии.

Некоторые из рассмотренных выше фактов из жизни «новых османов» в Европе позволяют высказать предположение о том, что ряд деятелей турецкого конституционного движения какое-то время находился и под влиянием республиканских и социалистических идей. И хотя эти идеи не нашли позже непосредственного отражения в политической деятельности первых турецких конституционалистов, такие факты, как участие ряда деятелей движения в обороне Парижа в дни Парижской Коммуны или контакты с социалистами из I Интернационала, не могли пройти совершенно бесследно для мировоззрения турецких эмигрантов.

Немалое значение имело практическое знакомство «новых османов» с конституционными учреждениями европейских государств, с их передовой для того времени наукой и культурой. В эмиграции многие из них изучали общественные науки. Намык Кемаль, в частности, в Париже сблизился с видным французским юристом Эмилем Аккола и серьезно изучал государственное право и экономику. Из эмиграции «новые османы» вернулись обогащенные солидным опытом журналистской деятельности, который они вскоре же попытались использовать для широкой пропаганды своих взглядов внутри страны.

Намык Кемаль, возвратившись на родину, начал подготовку к изданию новой политической газеты. 1 июля 1872 г. в Стамбуле начала выходить газета «Ибрет» («Наставление»), которая сыграла важную роль в распространении конституционных идей. Редактором газеты был Намык Кемаль. К сотрудничеству в газете были привлечены Тевфик Эбуззия, Решад и Нури[25]. В первом номере в редакционной статье отмечалось: «По нашему убеждению, важнейшей обязанностью газеты является сообщение нашему народу сведений, относящихся к основным политическим вопросам и к культурному прогрессу. Поэтому мы о будем в основном прилагать к этому делу наши скромные способности… священнейшей нашей обязанностью мы считаем говорить правду в той степени, в какой это дозволено законом о печати» [232, стр. 58].

Выход первого номер газеты «Ибрет» был встречен населением Стамбула как выдающееся событие. «В день выхода первого номера газеты… на улицах Константинополя царило необычайное оживление. На публику сильнее всего, лучше всякой рекламы подействовали имена младотурок — издателей газеты. Быстро номер был раскуплен. Днем было выпущено второе издание в пять тысяч экземпляров. Всего первый номер разошелся в количестве двадцати пяти тысяч экземпляров» [154, стр. 360]. С первых же номеров газета начала печатать статьи по самым острым политическим вопросам, не останавливаясь перед резкой критикой правительства, всячески популяризируя идеи свободы о конституции. В условиях реакционного абсолютистского режима газета осмелилась, по словам одного оз очевидцев, даже выступить в защиту Парижской Коммуны [71, стр. 7]. Статьи «Ибрет» вызывали большой интерес среди населения. Тевфик Эбуззия писал впоследствии, что этот интерес рос с каждым днем, что ежедневно стамбульцы первым делом покупали «Ибрет» [230, т. II, стр. 115]. В результате издание газеты было запрещено на четыре месяца. Одновременно правительство решило удалить из столицы сотрудников газеты. Намык Кемаль был назначен начальником округа в Гелиболу, Нури — секретарем губернатора в Анкару, Тевфик Эбуззия — главным секретарем Измирского центрального суда, Решад — уездным начальником в Биледжик. Все они были вынуждены принять назначения, носившие характер высылки из столицы. Однако Тевфику Эбуззие вскоре удалось вернуться в Стамбул, так как судебная инстанция, куда он был направлен секретарем, была упразднена. Он возобновил издание выпускавшейся им еще в 1871 г. газеты «Хадика» («Сад»), а вскоре, после сорокадневного перерыва, опять стала выходить газета «Ибрет»[26]. Намык Кемаль из Гелиболу посылал в редакцию «Ибрет» свои статьи, фактически осуществляя общее руководство газетой. В декабре 1872 г. ему удалось вернуться в Стамбул.

Продолжая издавать «Ибрет», Намык Кемаль работал над ставшей позже широко известной пьесой «Отечество или Силистрия».

Эта пьеса была поставлена в Стамбуле в марте 1873 г. Ее премьера стала крупным политическим событием, ибо содержание пьесы было пронизано идеями патриотизма. Хотя в пьесе не было призыва к борьбе против существовавшего государственного режима, ее патриотическое содержание было вызовом правительству, сделавшему турок бесправными в своей стране. Восторженная молодежь на первых представлениях пьесы устраивало бурные овации в честь автора.

Султанское правительство, вновь обеспокоенное активизацией «новых османов» и их приверженцев, в конце марта окончательно закрыло «Ибрет». Намык Кемаль был арестован и сослан на Кипр. Арестованы и сосланы были также Нури, Исмаил Хаккы, Тевфик Эбуззия.

Таким образом, весной 1873 г. правительству формально удалось положить конец общественно-политической деятельности лидеров «новых османов». Однако было уже практически невозможно остановить распространение среди турецкой интеллигенции идей «новых османов». Газеты «новых османов», их публицистические произведения получили весьма широкую известность в образованных слоях турецкого общества тех лет. И хотя пропагандистская деятельность первых турецких конституционалистов не вышла за рамки сравнительно узкого круга гражданской и военной интеллигенции, учащейся молодежи, тем не менее «новым османам» удалось сделать многое. Сами понятия «конституция», «парламент», «ответственное правительство», «политические свободы» впервые всерьез стали обсуждаться в стране, где господствовал феодально-абсолютистский режим. Почва для политической борьбы за конституционные реформы была подготовлена.

Обострение экономического и политического кризиса Османской империи в 1875—1876 гг. создало обстановку, благоприятную для нового подъема конституционного движения[27]. Резко ухудшилось экономическое положение страны; буквально катастрофическим стало финансовое положение империи осенью 1875 г. Порта заявила о своем частичном финансовом банкротстве. В 1875 г. вспыхнуло мощное крестьянское восстание в Боснии и Герцеговине; в сентябре 1875 г. против турецкого владычества выступили болгары в Старой Загоре. В порядок дня европейской политики вновь встал «восточный вопрос». Возникла угроза вмешательства европейских держав во внутренние дела Османской империи.

Все эти обстоятельства, в особенности новая угроза вмешательства великих держав и отторжения от империи ряда ее европейских провинций, вызвали резкий рост недовольства правительством, которое охватило почти все слои населения. В этих условиях сторонники конституционных реформ, которых возглaвил видный турецкий государственный деятель Мидхат-паша, связанный с «Обществом новых османов» с момента его возникновения, активизировали свою деятельность. В марте 1876 г. государственным деятелям ряда европейских держав был разослан «Манифест мусульман-патриотов», в котором говорилось о том, что спасением Турции является установление парламентарного режима.

Оценив сложившуюся ситуацию, Мидхат-паша и его сторонники решили использовать благоприятный момент, чтобы добиться не только смены правительства и ликвидации угрозы иностранного вмешательства, но и осуществления конституционных реформ. Характерной чертой деятельности конституционалистов в этот период был их блок с частью феодально-клерикальных кругов, которая была по-своему недовольна политикой султана, поставившего страну на грань катастрофы. Однако представители этой группы не были склонны к провозглашению конституции и ограничению власти султана. Блок турецких конституционалистов с этой группировкой отражал слабость конституционного движения, боязнь его лидеров пойти на организацию широкого народного антиправительственного выступления.

Внешнеполитические обстоятельства (предстоявшее 30 мая вручение Порте «Берлинского меморандума») ускорили ход событий. В ночь с 29 на 30 мая 1876 г. был низложен султан Абдул Азиз. Низложившие его заговорщики преследовали разные цели. Всех их объединяло стремление путем дворцового переворота ликвидировать опасность массовых антиправительственных выступлений и иностранного вмешательства. Участвовавшие в заговоре сторонники «новых османов» и их лидер Мидхат-паша надеялись, что им удастся добиться от нового султана — Мурада V (царствовал в мае — августе 1876 г.) провозглашения конституции. Надежды на это были укреплены амнистией Намыка Кемаля, Тевфика Эбуззии, Нури и других сосланных «новых османов», которые уже 7 июня вернулись в Стамбул. Однако сторонникам конституции не удалось осуществить свои планы, которые натолкнулись на решительное сопротивление консервативно настроенного большинства кабинета министров. Не помогли даже организованные сторонниками Мидхат-паши манифестации софт с требованием провозглашения конституции. Переворот достиг, однако, своей внешнеполитической цели: «Берлинский меморандум» не был вручен Турции (см.: 184, стр. 95—100].

Вопрос о конституции был отложен на неопределенное время, хотя Мидхат-паша, ставший 6 июня 1876 г. председателем Государственного совета, разработал проект конституции. К началу июля позиции сторонников конституции в правительстве несколько усилились после того, как ряд министров — противников конституции, в том числе военный министр Хюсейн Авни, были убиты гвардейским офицером Хасаном во время совещания министров в доме Мидхат-паши.

В первой половине июля вопрос о конституции обсуждался на большом чрезвычайном совете, в котором кроме министров приняли участие крупные сановники, представители мусульманского духовенства и главы немусульманских религиозных общин. Мидхат-паша и Зия-бей, занявший пост управляющего делами министерства просвещения, весьма решительно высказались за немедленное провозглашение конституции. Их выступления вызвали горячие споры, решение не было принято, но было постановлено размножить проект Мидхат-паши для изучения его всеми участниками совещания.

Поскольку все это происходило в обстановке ухудшавшегося внешнеполитического положения Османской империи (Сербия и Черногория начали военные действия против Турции, поддерживая повстанцев в Боснии и Герцеговине), реакционные круги попытались, ссылаясь на трудности военного времени, оттянуть обсуждение проекта Мидхат-паши. 21 июля 1876 г. великий везир даже издал распоряжение, запрещавшее всякие толки о реформах и публикацию статей на эти темы без разрешения управления по делам печати. Комитет по цензуре предложил всем газетам временно воздержаться от обсуждения конституционных проектов [см.: 184, стр. 101—104].

Внутриполитическая обстановка в августе осложнилась еще больше из-за болезни нового султана, страдавшего сильным расстройством нервной системы. Сторонникам конституции, возлагавшим на Мурада V надежды, пришлось согласиться с необходимостью провозглашения султаном принца Абдул Хамида. Однако предварительно Мидхат-паша встретился с принцем и добился его обещания провозгласить конституцию немедленно после восшествия на престол.

31 августа 1876 г. на престол вступил султан Абдул Хамид II. Сразу же стало очевидно, что он не намерен выполнить своего обещания. Новый султан ни слова не сказал о конституции в традиционном указе, связанном с восшествием на престол, хотя в проекте указа, подготовленном Мидхат-пашой, было даже положение о создании комиссии для выработки конституции. Абдул Хамид окружил себя крайними реакционерами.

Однако ряд обстоятельств вынудил султана начать игру с конституционалистами. Вновь осложнилось внешнеполитическое положение. В войне с Сербией и Черногорией турки одержали победу. Но угроза вмешательства великих держав стала еще реальнее. По предложению России державы решили провести в Стамбуле международную конференцию для обсуждения планов реформ, которые должно осуществить турецкое правительство, а также для решения вопроса об условиях мира между Турцией, с одной стороны, и Сербией и Черногорией — с другой. Учитывая эти обстоятельства, Абдул Хамид решил пойти на публичное обсуждение проекта конституции.

В эти дни газета «Вакыт» («Время») опубликовала большую статью, в которой доказывалось, что введение конституционного управления вызывается насущными потребностями страны [101, стр. 99—110].

В эти же дни стамбульский улем Эсад-эфенди опубликовал памфлет «Конституционное правительство», в котором также доказывалось, что конституционный режим не противоречит духу и нормам ислама, а также традициям османского государства. Эсад-эфенди пропагандировал в своем сочинении английскую парламентскую систему и также высказывался за палату депутатов, составленную из мусульман и христиан [255, стр. 367]. Серию статей, посвященных защите идей конституционной реформы и парламентарной монархии, опубликовал в газете «Иттихад» Намык Кемаль [255, стр. 366]. Все эти выступления в прессе находили широкий отклик в кругах стамбульской военной и гражданской интеллигенции, в среде учащейся молодежи столицы.

Все эти обстоятельства вынудили султана Абдул Хамида и феодально-клерикальные реакционные круги согласиться с дальнейшим обсуждением проекта конституционных преобразований. Султан написал Мидхат-паше письмо, в котором говорилось, что он не отвергает предложенный им проект конституции, но считает необходимым устранить из проекта ряд положений, не соответствующих системе и возможностям страны [206, стр. 33]. Под этим Абдул Хамид подразумевал, как стало известно позднее, имевшееся в проекте некоторое ограничение прав султана.

После нового заседания большого чрезвычайного совета 26 сентября 1876 г. был составлен и передан султану официальный документ, в котором говорилось о необходимости установления конституционного строя. Учитывая сложившееся соотношение сил в правительстве, а также принимая во внимание международное положение империи, Абдул Хамид был вынужден 7 октября издать ирадэ, в котором признавалась необходимость провозглашения конституции, учреждения парламента и разработки нового законодательства В этом важном документе говорилось, что для тщательного изучения всех этих вопросов и подготовки проекта конституции создается специальная комиссия из видных улемов и гражданских чиновников. Было объявлено, наконец, что результаты работы этой комиссии будут затем рассмотрены советом министров и султаном [78, т. II, стр. 195—196].

Немедленно была составлена и назначена указом султана комиссия по разработке проекта будущей конституции. Она состояла из 28 человек — 16 крупных гражданских чиновников, 10 улемов и 2 генералов[28]. По настоянию Мидхат-паши в состав комиссии были включены Зия и Намык Кемаль, ставший членом Государственного совета. Председателем комиссии был Мидхат-паша[29]. Абдул Хамид и его сторонники возлагали большие надежды на то, что большинство членов комиссии, составленной в основном из высших сановников и улемов, либо вообще не поддержат проект конституции, либо выработают документ, который бы обеспечивал полное сохранение всех прав султана. Однако реакционная группа членов комиссии, возглавлявшаяся министром юстиции Ахмедом Джевдет-пашой и министром без портфеля Намык-пашой, оказалась в меньшинстве. Мидхат-пашу, Намыка Кемаля и Зию весьма энергично поддержали многие члены комиссии, в частности Сервер- паша; товарищ министра общественных работ, советник Мидхат-паши армянин Одиан-эфенди, участвовавший в подготовке проекта конституции; товарищ министра иностранных дел грек Каратеодори-эфенди; член Государственного совета улем Сейфеддин-эфенди и другие члены комиссии. Таким образом, в комиссии создалась довольно благоприятная для конституционалистов атмосфера [см.: 256, стр. 48—51; 255, стр. 369—373]. Известный французский историк Турции и современник событий А. Убичини писал в 1877 г., что большинство членов комиссии «состояло из образованных людей, принимающих участие в важных событиях в жизни своей страны, знающих Европу, людей, которых Мидхат заблаговременно склонил на свою сторону, и готовых идти за ним. С самого начала они голосовали за наиболее либеральные меры» [цит. по: 256, стр. 48].

Комиссия собиралась по четыре раза в неделю в помещении Государственного совета, а вечерние заседания проходили дома у Мидхат-паши либо у кого-либо из других сановников. Комиссия разделилась на рабочие комитеты, где и проходила основная работа. Наиболее важным рабочим комитетом, который разрабатывал проект конституции, а также закон о выборах, руководил Зия. В состав этого комитета входили Намык Кемаль, председатель гражданского суда в Ускюдаре Мустафа Хайруллах-эфенди, член Государственного совета армянин Чамич Ованес-эфенди, член Государственного совета Рамиз-эфенди, директор султанского лицея Галатасарай Сава-паша, комиссионер биржи Абидин-бей. Два других комитета были заняты подготовкой законов о власти в провинциях (под председательством Джевдет-паши) и о печати (под председательством Сервер-паши).

После того как комитет по выработке проекта конституции закончил работу, его предложения были рассмотрены Мидхат-пашой, а затем размножены и розданы для изучения всем членам комиссии. Какие материалы были в распоряжении комитета, готовившего проект, не совсем ясно. Существует мнение, что кроме проекта Мидхат-паши было много других проектов конституции. Определенно можно, однако, говорить о проектах Мидхат-паши и первого секретаря султана Кючюк Саид-бея, поскольку их тексты дошли до нас, будучи воспроизведены в книге Ахмеда Мидхата [78, т. II, стр. 321—335], а также о проекте Сулейман-паши, о котором известно по публикации его сына [см.: 255, стр. 344—345]. Р. Деверо называл также в числе авторов ряда проектов и Намыка Кемаля. Р. Деверо отмечал также, что, хотя члены комитета, который готовил проект конституции, были приверженцами Мидхат-паши и находились под влиянием его идей, подготовленный в результате работы комитета документ был плодом коллективного труда и основывался на идеях, извлеченных из более чем тысячи разных источников, использованных в процессе работы [256, стр. 49].

Первоначальный проект Мидхат-паши предусматривал в парламенте только нижнюю палату — палату депутатов из 120 членов. Предполагалось, что две трети депутатов будут выборными, а одна треть — назначаться правительством. Проект вводил в систему государственного управления пост премьер-министра вместо должности великого везира, существенно расширял функции и права кабинета министров. Проект весьма широко определял и права палаты депутатов. В нем говорилось, что законы на рассмотрение палаты депутатов могут вноситься как правительством, так и депутатами, что палата имеет право контроля над финансами страны, право определения размера податей и способа их взимания, а также может привлекать к суду государственных служащих, совершивших противозаконные действия [см.: 78, т. II, стр. 328][30].

Саид-бей предлагал в своем проекте двухпалатный парламент — палату депутатов и сенат. Предполагалось, по этому проекту, 750 депутатов парламента избирать путем прямого голосования. Первая статья проекта Саид-бея гласила, что верховная власть в империи находится в руках султана. Этот проект, предложенный одним из ближайших к султану сановников, не случайно начинался именно с этого пункта, акцентируя внимание на сохранении принципа незыблемости и неприкосновенности верховных прав монарха и в условиях парламентарного режима. В противоположность этому в первой статье проекта Мидхат-паши речь шла о неприкосновенности империи и неизменности ее границ, а в первой статье проекта Сулейман-паши говорилось о том, что Османская империя — конституционное и независимое государство.

Любопытная деталь содержалась в проекте Сулейман-паши. Автор проекта предлагал при выборах депутатов избирать представителей от мусульман по географическому признаку, а депутатов-немусульман избирать как представителей религиозных общин. В этом проекте выдвигалась также идея избрания в палату депутатов от Египта, Туниса, Сербии, Черногории и Румынии; вероятно, автор проекта стремился таким своеобразным методом вернуться к временам, когда эти страны были провинциями империи.

Резкое противодействие султана и реакционных кругов вызывала та часть проекта Мидхат-паши, в которой речь шла о правах султана. Хотя в проекте были перечислены важнейшие верховные права султана и говорилось о том, что он в качестве халифа является покровителем ислама, что он глава армии и ему принадлежит решение вопросов войны и мира, право назначения и смены министров, роспуска парламента, что личность его неприкосновенна и свободна от всякой ответственности, тем не менее проект Мидхат-паши содержал весьма существенные по тем временам ограничения власти монарха. Так, если султан и имел право роспуска парламента, то был ограничен обязанностью созвать новый парламент в шестимесячный срок. Вопрос о средствах на содержание султана и его двора должен был решаться парламентом. Не султан, а правительство получало право назначения президента палаты депутатов. Проект предоставлял, наконец, премьер-министру право лично формировать кабинет министров и представлять его султану для утверждения. Последнее положение позволило противникам Мидхат-паши тут же обвинить его в том, что он вынашивает в качестве будущего главы государства честолюбивые замыслы и хочет обеспечить себе свободу действий [104, т. I, стр. 221].

После длительных обсуждений комиссия пришла к согласованному решению, остановившись на идее двухпалатного парламента с палатой депутатов из 120 членов, избираемых из числа мусульман и немусульман, и сенатом. Некоторые члены комиссии из числа улемов пытались вновь поставить под сомнение вопрос о праве немусульман на представительство в парламенте. Но Мидхат-паша и поддерживавшее его большинство комиссии настояли на своем, понимая, что такое решение не только подорвало бы важную для Мидхат-паши и «новых османов» идею единства всех подданных империи, но и могло помешать выполнению важнейшей в этот момент задачи устранения с помощью конституции угрозы иностранного вмешательства во внутренние дела страны.

12 октября 1876 г. министр иностранных дел Савфет- паша разослал послам держав официальное уведомление о том, что султан принял решение созвать палату депутатов и сенат, а также организовать в провинциях генеральные советы для контроля за деятельностью администрации.

Вскоре газеты «Басирет» («Проницательность») и «Истанбул» («Стамбул») опубликовали подготовленный комиссией избирательный закон, который определял, что выборы 120 депутатов будут проведены непрямым голосованием, на основе системы выборщиков. В нем определялось также, что палата депутатов должна заседать с 13 декабря до конца февраля; депутаты должны избираться на трехлетний срок, причем одна треть депутатов подлежала ежегодной замене. Нормы представительства каждой провинции определялись Портой. Однако этот закон еще раз был рассмотрен во вновь созданной комиссии под председательством Сервер-паши. Затем результаты работы этой комиссии были опубликованы в виде официального документа 28 октября 1876 г. В нем число членов палаты было увеличено со 120 до 130, срок созыва парламента был установлен для первого года созыва 1 марта [256, стр. 50—51].

Абдул Хамид проявил себя в эти дни довольно ловким и дальновидным политиком. Он сделал ряд шагов, которые могли бы свидетельствовать о приверженности нового султана к идеям прогресса и цивилизации. В частности, в речи, произнесенной в Адмиралтействе, Абдул Хамид заявил, что необходимо основать в столице ряд новых высших учебных заведений для распространения специальных знаний.

Абдул Хамид счел даже возможным пойти на то, чтобы выслать из столицы некоторых наиболее враждебных конституционному движению сановников и улемов, которые в этот момент начали подстрекать мусульманское население Стамбула, доказывая, что допуск немусульман в палату депутатов будет вопиющим нарушением шариата. По инициативе Мидхат-паши полиция произвела расследование деятельности лиц, выступавших с такими заявлениями. Были собраны доказательства, что агитацию против проекта конституционных реформ вели кази-аскер анатолийский Мухиддин-эфенди и ряд его единомышленников из числа крупных сановников и улемов. Все они были арестованы[31]. 21 октября 1876 г. Мидхат-паша представил кабинету министров документы, обличавшие деятельность арестованных. Министры решили, что в создавшейся международной обстановке нужны решительные меры против таких агитаторов и что их следует судить. Султан вначале не был склонен соглашаться с мнением кабинета, но министры пригрозили отставкой. Абдул Хамид согласился на ссылку 20 арестованных при условии, что суд над ними будет проходить в местах ссылки. Хотя султан в сложившихся условиях вынужден был идти на уступки конституционалистам, он стремился уберечь себя от репутации гонителя улемов. Примечательно, однако, что высылка арестованных не только не вызвала волнений в среде духовенства и софт, но, напротив, через несколько дней султан получил подписанное многими улемами Стамбула послание, в котором одобрялись меры, принятые против группы Мухиддина. Во всяком случае, весь этот инцидент свидетельствовал о том, что позиции конституционалистов были на этом этапе достаточно сильны и их поддерживали самые различные общественные слои в столице.

Между тем политическое и военное положение Османской империи продолжало осложняться. Хотя возобновленные турками военные действия против Сербии принесли Турции победу и открыли ее войскам дорогу на Белград, русское правительство 31 октября в категорической форме потребовало от Турции заключения перемирия в двухнедельный срок. Россия провела частичную мобилизацию. 2 ноября Порта дала согласие на двухмесячное перемирие, но тут же энергично была начата подготовка к возможной войне с Россией. Началась мобилизация и вербовка в ополчение, был введен под видом обязательных «пожертвований» чрезвычайный военный налог. Все эти меры усилили недовольство населения, участилось дезертирство из армии.

Достойно внимания то обстоятельство, что мероприятия правительства по подготовке к войне были самым активным образом поддержаны сторонниками конституции. Именно по инициативе Намыка Кемаля и Зии был создан в столице комитет для вербовки добровольцев в «национальную гвардию», председателем которого был избран Мидхат-паша. Однако комитет был закрыт султаном. Реакция явно боялась роста популярности лидеров конституционалистов, а также опасалась, что «национальная гвардия» может стать их серьезной опорой [см.: 230, т. I, стр. 296; 206, стр. 66].

Борьба вокруг проекта будущей конституции шла весь ноябрь и первую половину декабря 1876 г. [см.: 256, стр. 53—58; 255, стр. 375—380]. Она шла в комиссии, в кулуарах дворца, где все большую активность стали проявлять сановники из дворцовой камарильи Абдул Хамида. Они делали все возможное, чтобы сохранить неограниченные права султана даже в том случае, если придется пойти на провозглашение конституции, считаясь со сложившимися обстоятельствами.

К 20 ноября комиссия закончила свою работу и Мидхат-паша неофициально передал проект для изучения султану. В проекте было 140 статей, он определял права султана и предусматривал двухпалатный парламент, вводил пост премьер-министра, имевшего право самостоятельно формировать кабинет. Абдул Хамид начал обсуждать этот проект с великим везиром и своими дворцовыми советниками. Мехмед Рюштю высказался против включения в конституцию параграфа, определяющего права султана, считая, что само перечисление этих прав ведет к развенчанию личности султана. Он также возражал против введения поста премьер-министра и считал необходимым оставить за султаном право назначения всех министров. Эту позицию Мехмеда Рюштю, которая явно соответствовала настроению самого султана, горячо поддержали придворные.

25 ноября султан направил Мидхат-паше письмо, в котором заявил, что обнаружил в проекте ряд мест, несовместимых, по его словам, с нравами и обычаями страны. «Мы придаем, — писал Абдул Хамид, — большое значение сохранению прав суверена в новой организации. Поэтому мы желаем, чтобы конституция была обсуждена в совете министров и переделана в указанном нами смысле» [цит. по: 125, стр. 78—79]. Русский посол в Стамбуле Н.П. Игнатьев сообщал в конце декабря 1876 г., что султан отклонил проект конституции и потребовал изменить его [47, стр. 227].

Представляет интерес ответ Мидхат-паши на это письмо султана. Глава конституционалистов ответил, что проект можно изменить, что, передавая султану проект, он имел в виду произвести затем изменения в соответствии с желаниями султана. Однако главное внимание в этом письме было уделено необходимости срочного провозглашения конституции в связи со сложившейся политической ситуацией. Мидхат-паша был озабочен тем, чтобы конституция была провозглашена до начала работы конференции держав в Стамбуле. Р. Деверо отмечал, что ответ Мидхат-паши производит впечатление, что его больше волновал факт опубликования, нежели само содержание конституции [256, стр. 54]. Такая оценка, пожалуй, несправедлива. Ситуация была крайне сложной, позиции сторонников конституции были далеко не такими прочными, чтобы идти на открытый конфликт с султаном. Мидхат-паша вел тактически необычайно сложную игру, в которой допускал, очевидно, и отступления от своих позиций, считая, что главное — провозглашение конституции любой ценой. Мидхат-пашу, естественно, очень волновал вопрос о предстоящей конференции. Он писал, в частности, в ответе на письмо Абдул Хамида, что, если новые реформы не будут осуществлены до начала работы конференции, для Османской империи останется лишь один выход — принять предложения держав и «решиться на то, чтобы вечно жить под их опекой» [цит. по: 125, стр. 79].

1 декабря 1876 г. началось обсуждение проекта конституции в кабинете министров. Заседания носили весьма бурный характер. Здесь сторонники Мидхат-паши и его идей оказались в явном меньшинстве, и им пришлось пойти на значительные уступки. Были отклонены все положения, которые хотя бы незначительно ограничивали права султана. Из проекта был изъят параграф об институте премьер-министра. Статья, предусматривавшая свободный выбор официального языка любой провинцией, была заменена статьей о том, что единственным официальным языком империи является турецкий язык. Было сохранено, правда, положение о праве национальных меньшинств вести обучение в школах на родном языке. Острая дискуссия развернулась вокруг статьи о свободе печати. Большинство министров выступило против этой статьи. В этом пункте Мидхат-паша решил не уступать и пригрозил отставкой, которая была, конечно, крайне нежелательной для султана и Порты накануне созыва конференции держав. Таким способом Мидхат- паше удалось спасти хотя бы эту важную статью проекта.

Наконец, 6 декабря совет министров утвердил проект конституции, состоявшей теперь из 119 статей. На следующий день проект был официально вручен султану. Вновь начались совещания султана с наиболее приближенными к нему придворными. Тем временем в Стамбуле 11 декабря началась «предварительная конференция» — совещание уполномоченных европейских держав (Англии, Франции, Германии, Австро-Венгрии, Италии и России) без участия турок. Совещание выработало проект автономии для Боснии, Герцеговины и Болгарии, реализацию которого было намечено осуществить под контролем специальных комиссий, назначаемых всеми державами — участницами конференции [162, стр. 107].

Когда определилась программа требований держав, стало ясно, что феодально-клерикальным реакционным кругам придется пойти на уступку конституционалистам. Султан и его приближенные, однако, лихорадочно искали средство, которое бы свело к минимуму значение конституции и обеспечило возможность при первом же удобном случае нанести решительный удар по сторонникам конституции. Таким средством стало печально знаменитое добавление к ст. 113 проекта, которое позволяло султану личным решением высылать неугодных ему лиц за пределы империи.

Идея о включении в конституцию подобного положения была подана султану Дамадом Махмудом и Кючюк Саидом в те дни, когда во дворце обсуждался проект, представленный султану уже после утверждения его кабинетом министров. Статья 113 проекта конституции предусматривала, что в случае возникновения беспорядков в какой-либо части империи правительство может объявлять в этих районах осадное положение и приостанавливать действие гражданских законов. Придворные предложили султану дополнить эту статью положением о том, что султан имеет право высылать за пределы империи лиц, образ действий которых будет признан вредным для безопасности государства. Это положение фактически обеспечивало султану возможность в любой момент расправляться со своими противниками в «конституционном порядке». Это предложение обсуждалось несколько дней. Султан колебался, но, конечно, не потому, что был не согласен с этим предложением. Абдул Хамид прикидывал, хватит ли у него сил заставить сторонников конституции принять такую поправку. 15 декабря султан принял решение настаивать на этом дополнении к ст. 113, заявив, что если кабинет министров не согласится с поправкой, то он откажется провозгласить конституцию. 16 декабря Мидхат-паша побывал во дворце и, вернувшись, сообщил о решении султана Намыку Кемалю и Зие. Оба энергично стали протестовать и требовать, чтобы Мидхат-паша принял решительные меры против внесения этого пункта в конституцию «В результате добавления этой статьи, — заявил Зия, — конституция сводится на нет. Впредь правительство будет опираться на конституцию, высылая за пределы страны кого угодно… Где видана такая конституция?» [цит. по: 222, стр. 345].

По словам одного из очевидцев событий, Мидхат-паша приложил много усилий, чтобы дополнение к ст. 113 не было включено в текст конституции, но не смог этого добиться [104, стр. 223]. Это было важное поражение конституционалистов. Султан и его приближенные выбрали очень удачный момент для удара. До открытия заседаний конференции держав оставались считанные дни, поддержки большинства в кабинете Мидхат-паша не имел, а об организации массовых выступлений он и его сторонники и не помышляли. Впрочем, такая возможность сама по себе была весьма проблематична. Одно дело — поднять софт на борьбу за идею конституции, освященную авторитетом ислама, но совсем другое — поднять население столицы и тех же софт на выступление против султана и его прав. И Мидхат-паше пришлось согласиться.

18 декабря в Стамбуле было объявлено о предстоящем провозглашении конституции. 19 декабря султан сделал еще один дипломатический маневр. Весьма популярный в Европе Мидхат-паша был назначен на пост великого везира. Султан не ошибся: биржи Лондона и Парижа ответили на это решение немедленным повышением курса турецкой валюты.

22 декабря в доме Дамада Махмуда собрался кабинет министров для последнего обсуждения проекта конституции. На этом заседании противники конституции сделали последнюю попытку сорвать ее провозглашение. Джевдет-паша, которого поддержал ряд министров, заявил, что необходимость в провозглашении конституции отпала, поскольку на престоле монарх разумный и способный [125, стр. 84—85; 206, стр. 51—52]. Мидхат-паша резко ответил, что «свержение султана Абдул Азиза было совершено во имя такой священной цели, как стремление положить конец абсолютизму», а потому он подаст в отставку, если решение о немедленном провозглашении конституции не будет принято кабинетом [214, стр. 57]. Непримиримая позиция Мидхат-паши и предстоящее открытие конференции держав с участием Турции решили дело. Кабинет министров принял постановление о провозглашении конституции.

23 декабря 1876 г. в Стамбуле был дождливый день, однако на площади у здания Порты собралось множество людей, пришедших на церемонию официального провозглашения первой в истории Турции конституции. Около часа дня перед собравшимися появился первый секретарь султана Саид-бей. Он вручил Мидхат-паше султанский указ о провозглашении конституции и ее текст. Мидхат-паша передал эти документы главному секретарю Порты Махмуду Джеляледдину, который и зачитал их. Самого султана на церемонии не было. Его указ гласил, что конституция совместима с законами религии и является продолжением реформ, начатых султаном Абдул Меджидом, что она обеспечит свободу и равенство всех подданных империи. Указ обязывал великого везира проследить за неукоснительным соблюдением конституции во всей империи [255, стр. 381—382]. Мидхат-паша выразил благодарность султану за провозглашение конституции, которая будет способствовать прогрессу страны. Прозвучала молитва за здоровье султана. Прогремел салют из 101 пушки, возвестивший о превращении Османской империи в конституционно-монархическое государство.

Эхо салюта громко отдалось под сводами зала, в котором в эти же часы начала свою работу конференция держав. Турецкий представитель Савфет-паша немедленно сделал делегатам торжественное заявление: «Великий акт, который совершился в этот момент, изменил форму правления, существовавшую в течение 600 лет: провозглашена конституция, которой его величество султан осчастливил империю» [162, стр. 107]. Савфет-паша заявил далее, что труды конференции теперь излишни, ибо все решает провозглашенная только что конституция. Представители держав не приняли такой гарантии, и конференция продолжала работу. Однако главная цель была достигнута; турецкая делегация, ссылаясь на новую конституцию, заняла непримиримую позицию, отвергая все предложения держав и ведя дело к срыву конференции.

Провозглашенная 23 декабря конституция была важнейшим политическим документом в новой истории Турции [см.: 78, т. II, стр. 355—383; 112, стр. 25—38; 199а, стр. 216—235]. Она торжественно провозглашала личную свободу и равенство перед законом всех подданных без различия вероисповедания, гарантировала безопасность движимой и недвижимой собственности, неприкосновенность жилища, пропорциональное распределение налогов и податей на основе закона, безусловное запрещение барщины, конфискаций и штрафов. Конституция провозглашала свободу печати, объявляла об обязательности начального образования. Всем подданным империи гарантировалось право занятия государственных должностей при условии знания турецкого языка, объявленного государственным языком империи. Конституция устанавливала создание двухпалатного парламента — сената из членов, пожизненно назначаемых султаном, и палаты депутатов, избираемой мужским населением империи (из расчета один депутат на 40 тыс. жителей). Депутатами могли быть избраны подданные империи, владеющие турецким языком, достигшие тридцатилетнего возраста, пользующиеся гражданскими правами, не находящиеся под следствием и не «претендующие на иностранное подданство». Конституция определяла, что палата депутатов имеет право принимать, отвергать или изменять различные постановления, касающиеся финансов и конституции, и утверждать государственный бюджет. Однако даже эти скромные права палаты зависели от сената, который мог отвергать законопроекты, принятые палатой депутатов. Наконец, конституция определяла обязанности и права министров и государственных чиновников, провозглашала гласность и независимость судов и несменяемость судей. Статьи конституции, относившиеся к финансовым вопросам, устанавливали, что взимание налогов может производиться только на основе закона и что все государственные расходы должны определяться бюджетом; статья 100 особо подчеркивала, что всякие сверхсметные расходы могут производиться только после того, как будет принят специальный закон об этом расходе.

В ряде пунктов конституции отразилось стремление увековечить господство турок над угнетенными народами империи. Конституция объявляла всех подданных империи независимо от вероисповедания «османами»; статья 1 конституции объявляла, что Османская империя, включая все ее нынешние территории и автономные провинции, есть единое целое, которое не может быть разделено ни под каким предлогом. Стремление лишить угнетенные народности всякой возможности легальной борьбы за независимость отражала статья 71, которая гласила, что «каждый член палаты депутатов является представителем всех османов, а не исключительно того округа, которым он избран».

Провозглашенная конституция крайне широко определяла права султана. Те незначительные ограничения его власти, которые содержались в первоначальном проекте Мидхат-паши, были устранены[32]. Добавление к ст. 113 делало власть султана совершенно неограниченной. Были в конституции и другие статьи, отличавшие ее от проекта Мидхат-паши. Так, в нее была включена статья о том, что ислам является государственной религией. Президент палаты депутатов назначался султаном, а не правительством, как это предусматривалось проектом. В проекте Мидхат-паши содержалась статья о том, что «османские подданные имеют право создавать на основе специального закона всякого рода торговые и промышленные общества, которые будут полезны родине; в этом деле они будут удостоены всякого рода льгот со стороны правительства» [78, т. II, стр. 331]. Из этой статьи, отражавшей стремление «новых османов» к экономическому прогрессу страны, сохранилась в конституции только ее первая часть — о праве создавать торговые, земледельческие и промышленные общества. Положение о льготах из текста выпало.

Хотя конституция весьма мало ограничивала власть султана, она была важным прогрессивным явлением в истории Турции. Сам факт торжественного провозглашения буржуазных свобод (неприкосновенность личности и имущества, свобода печати и т.п.) и особенно создания парламента был серьезным шагом вперед в условиях феодально-султанского режима. Претворение в жизнь положений конституции могло бы в известной мере ограничить феодально-бюрократический произвол, царивший в стране.

Факты свидетельствуют о том, что сторонники конституции добились ее провозглашения, используя благоприятно сложившиеся политические обстоятельства, не прибегая к массовой борьбе за конституцию. Поддержки масс города и деревни в своей борьбе с феодально-абсолютистским режимом они и не искали.

Примечательно, что турецкое население в провинциях встретило конституцию без особого энтузиазма, о чем писали из разных районов страны русские консулы. Нетурецкое население отнеслось к провозглашению конституции крайне недоверчиво [см.: 50, л. 658, 661, 676; 49, л. 125; 39, л. 72].

Настроения турецкого и нетурецкого населения провинции довольно удачно охарактеризовал австрийский консул в Эдирне, который сообщал в Вену, что «многие не верят в новую конституцию; турки — так как не желают, чтобы христиане получили формальное равенство в правах, болгары — из-за боязни, что перевес в голосах получат мусульмане» [цит. по: 256, стр. 84]. Американский консул в Салониках высказывал в своем донесении примерно ту же мысль. Он писал 20 января 1877 г.: «Провозглашение конституции вызвало у турок чувство удивления, тревоги и безразличия. Удивление по поводу большого количества неясных вещей[33], тревогу по поводу предоставления равных прав христианам… Христиане же старались вовсе не думать об этом по той причине, что совершенно не верили [конституции]» [цит. по: 256, стр. 84—85].

В Стамбуле сторонники конституции предприняли ряд мер, чтобы усилить политическое звучание новой конституции. Они организовали вечером 23 декабря демонстрацию в поддержку конституции. Мидхат-паша демонстративно посетил армянского и греческого патриархов. Впервые в истории Турции великий везир посещал глав общин. Он говорил в этих беседах о необходимости сплочения всех народов Османской империи.

Султан Абдул Хамид, поддержанный феодально-клерикальной реакцией, вскоре начал готовить решительный удар по конституционалистам. После того как международная конференция в Стамбуле 20 января 1878 г. прервала свою работу, не приняв никаких решений, султан решил прежде всего расправиться с Мидхат-пашой. В начале февраля он был арестован и выслан за пределы империи. Эти дни с особой силой выявили отсутствие у конституционного движения прочной классовой опоры. Репрессии против сторонников конституции не вызвали сколько-нибудь серьезных выступлений в их защиту. Тем не менее султан и феодально-клерикальная реакция не рискнули сразу пойти на упразднение конституции. Абдул Хамид стремился использовать ее во внешнеполитических целях; немалую роль играло и то, что идеи конституции были весьма популярны среди части чиновничества и офицерства, стамбульских ремесленников и торговцев, учащейся молодежи столицы.

В 1877—1878 гг., в условиях начавшейся русско-турецкой войны, состоялись две сессии первого турецкого парламента.

Как отмечалось выше, еще до провозглашения конституции был выработан и 28 октября 1876 г. опубликован закон о порядке выборов депутатов. В провинциях депутатов избирали члены административных советов, в Стамбуле были проведены двухстепенные выборы: 40 избранных населением выборщиков избрали депутатов от Стамбула. Всего было избрано 119 депутатов (71 мусульманин и 48 немусульман). Среди депутатов были турки, армяне, греки, евреи, болгары, сербы, босняки, арабы и курды[34]. Насколько можно судить по далеко не полным и не ясным сведениям о роде занятий или профессии каждого депутата, среди депутатов-турок были главным образом отставные государственные чиновники (состоя на государственной службе, нельзя было быть депутатом), крупные землевладельцы и улемы, а также отдельные представители турецкого купечества и ремесленников. Среди депутатов-немусульман было немало представителей крупной торгово-ростовщической буржуазии.

Сессия парламента продолжалась до конца июня 1877 г. уже в обстановке начавшейся русско-турецкой войны. За это время были обсуждены законопроекты об организации муниципалитетов и об административном управлении вилайетов, о выборах в парламент и бюджете, о печати и отбывании воинской повинности немусульманами, об осадном положении, вопрос о мире с Черногорией. В прессе этого времени турецкий парламент часто стремились изобразить послушным орудием султана и двора. Это было далеко не так. Хотя депутаты и не выступали с прямой критикой султана и Порты, многие из них позволили себе довольно резко критиковать систему административного управления, порядки в судопроизводстве; в выступлениях ряда депутатов ставились вопросы, связанные со злоупотреблениями провинциальной администрации, а также отдельных крупных чиновников центральных ведомств. Наконец, в мае 1877 г. палата даже потребовала объяснений кабинета министров в связи с поражениями турецкой армии на фронте. 28 июня сессия была закрыта[35].

Несмотря на то что срок полномочий парламента не истек, осенью 1877 г. были проведены новые выборы в палату депутатов, которые проходили в обстановке еще меньшей гласности, чем первые; по словам французского дипломата — очевидца событий этих дней, когда палата собралась, никто толком и не знал, как она была избрана [131, стр. 644]. В составе палаты этого созыва было 113 депутатов (64 мусульманина и 49 немусульман). Социальный и этнический состав палаты этого созыва был примерно тем же, что и состав палаты первого созыва. Но число оппозиционно настроенных депутатов оказалось в палате значительно большим, а тон их выступлений гораздо резче, чем в период работы первой сессии. На этот раз многие депутаты в своих выступлениях критиковали правительство. Достойно внимания то обстоятельство, что оппозицию возглавляли депутаты Измира одного из тех районов Азиатской Турции, где быстрее шло развитие капиталистических отношений и существовала довольно сильная буржуазия.

Буржуазный характер парламентской оппозиции ярко проявился в конце января — начале февраля 1878 г. при обсуждении жалоб предпринимателей в связи с затяжкой решения в правительстве вопросов о предоставлении концессий на промышленное предпринимательство. Наконец, дело дошло до того, что палата депутатов стала ставить вопросы о недоверии великому везиру и ряду министров, вынудив султана даже пойти на смену кабинета и замену должности великого везира постом премьер-министра [см 184, стр. 138—145; 256, стр. 207—249].

Все эти события происходили в условиях катастрофического поражения турецких войск. Перед русской армией была открыта дорога на Стамбул. В январе — феврале 1878 г. резко обострилось недовольство населения турецкой столицы, вызванное военным поражением и все ухудшавшимся экономическим положением страны. Порта решила в этих условиях покончить с приносившим ей немало хлопот парламентом, заодно полностью развязав себе руки для переговоров с Россией о заключении мира. Султан давно ждал только повода, чтобы положить конец деятельности палаты депутатов — этого вызывавшего у Абдул Хамида постоянное раздражение детища мидхатовского либерализма. Последним мужественным актом парламентской оппозиции было выступление Енишехирлизаде Ахмед-эфенди на созванном 13 февраля 1878 г. под председательством самого султана чрезвычайном совете, в котором приняли участие министры, улемы, военные, а также представители сената и палаты депутатов. Рассматривались проблемы, возникшие в связи с угрозой наступления русской армии на Стамбул. Премьер-министр Ахмед Вефик предложил всем собравшимся высказать свое суждение о создавшемся положении и путях выхода из него. Когда очередь дошла до Ахмед-эфенди, то он заявил, что султану нужно было обращаться за советом значительно раньше, когда еще была возможность избежать бедствия, а теперь палата депутатов снимает с себя всякую ответственность за сложившуюся ситуацию [256, стр. 243]. Речь оппозиционного депутата вызвала страшный гнев султана, который в этот же день принял решение распустить палату. 14 февраля, за месяц до окончания срока сессии, палата депутатов, не обсудив даже бюджета, указом султана была распущена на неопределенный срок. Наиболее активных участников оппозиции выслали из столицы, некоторые депутаты, в частности Ахмед-эфенди, были даже на короткое время арестованы. Так закончил свою деятельность первый турецкий парламент.

Весной и летом 1878 г. имели место две попытки низложить Абдул Хамида и восстановить на троне султана Мурада. Одна из них, вошедшая в историю под названием «Чераганского инцидента», трагически окончилась 20 мая, когда Али Суави и большая часть созданной им группы заговорщиков погибли на месте схватки с войсками и охраной при попытке освободить Мурада из его заточения во дворце Чераган. Цели заговорщиков не очень ясны, хотя и можно предполагать, что Али Суави стремился восстановить в правах конституцию. Летом был открыт другой заговор против Абдул Хамида, который возглавляли чиновник Азиз-бей и биржевой делец, грек по происхождению Клеанти Скальери. Эта группа заговорщиков тоже пыталась освободить Мурада, организовав его побег, но была раскрыта. Часть заговорщиков была арестована и осуждена, некоторым удалось бежать за границу[36].

Эти две попытки государственного переворота, бывшие, возможно, слабыми отголосками конституционного движения, султану удалось ликвидировать с легкостью, ибо заговорщики были далеки от организации сколько- нибудь серьезного массового антиправительственного выступления. Эти заговоры никак не изменили главного — разгон парламента означал, по существу, полное поражение конституционного движения.

И все же Абдул Хамид не решился отменить конституцию. Многие годы, вплоть до конца XIX в., ее текст даже публиковался в официальных правительственных ежегодниках. А первое время после разгона парламента правительство и султан даже делали вид, что конституция действует и вот-вот вновь соберется палата депутатов. Примечательно, что созданный по конституции сенат даже пополнялся новыми членами до апреля 1880 г. [256, стр. 277]. Министр иностранных дел Савфет-паша писал 6 ноября 1878 г. в циркуляре, предназначенном для распространения через турецкие посольства в иностранной прессе: «Конституция Османской империи… не прекратила своего существования в качестве основного закона страны и остается в силе… Конституция обязательна для всех чиновников и должностных лиц, подчиняющихся воле султана… Султан постоянно заботится о благе и процветании народа, все его стремления и усилия направлены на восстановление порядка, который позволит полностью осуществить все положения конституции…» [256, стр. 249]. Султан и Порта лишь некоторое время формально продолжали признавать конституцию, рассчитывая на внешнеполитический эффект, стремясь прикрыть конституционным покровом быстро крепнувший деспотический режим. Мрачным парадоксом истории стал вскоре тот факт, что именно после провозглашения конституции Османская империя превратилась в арену самых кровавых злодеяний феодально-абсолютистской власти.

Поражение конституционного движения имело важные последствия для дальнейшей Истории Турции, К. Маркс отмечал, что оно явилось одной из главных причин поражения Турции в войне 1877—1878 гг. «Наконец, — писал он В. Либкнехту 4 февраля 1878 г., — и это одна из главных причин их окончательного поражения, — турки не сделали вовремя революцию в Константинополе; таким образом, воплощение старого серального режима, Махмуд-Дамад, зять султана, остался подлинным руководителем войны, а это абсолютно то же самое, как если бы русский кабинет прямо руководил войной против самого себя» [4, стр. 247].

Многие исторические причины обусловили поражение конституционного движения, но главной была крайняя слабость и узость его социальной базы. Силы, которые социально и политически были заинтересованы в укреплении конституционного режима, были еще очень слабы. Турецкая национальная буржуазия только зарождалась, ее экономические позиции в стране были весьма незначительны. Инонациональная буржуазия империи не поддержала турецких конституционалистов из-за широко пропагандировавшейся ими доктрины паносманизма. Поддержки широких масс города и деревни конституционалисты 60—70-х годов не имели, да они и не искали ее, делая в своей борьбе с феодально-клерикальной реакцией ставку не на массовое движение, а на заговоры против султана и правительства. Нерешительность и идейная непоследовательность возглавлявшей движение молодой турецкой интеллигенции была в этот период исторически предопределена тем, что она многими узами была еще прочно связана с феодально-помещичьей консервативной средой.

Историческое значение конституционного движения состоит в том, что оно стало для нарождавшейся турецкой национальной буржуазии первой серьезной пробой сил. В эти годы накоплен был некоторый опыт политической борьбы, который помог молодой турецкой интеллигенции, отражавшей интересы нового растущего класса, в ее дальнейшей борьбе с феодальным абсолютизмом. В этом смысле велико было и прогрессивное значение деятельности первого турецкого парламента, который стал для национальной буржуазии первой школой легальной борьбы за свои права. Весьма высоко оценил деятельность этого парламента Ф. Энгельс, писавший в июне 1877 г.: «Если бы только у нас в Германии был такой парламент, как в Константинополе!» [8, стр. 216].

Конституционное движение 60—70-х годов, пройдя в 1876—1878 гг. через радость побед и горечь поражений, оставило заметный след в истории, стало первой важной вехой на пути к буржуазно-парламентарной монархии в Турции. В эти годы фактически начали формироваться те силы, которые составили основу младотурецкого движения конца XIX — начала XX в. Именно в этом смысле можно с полным правом назвать конституционное движение 60—70-х годов и деятельность «новых османов» прелюдией младотурецкого движения в рамках политической истории страны. Если же говорить об истории становления и развития идей, определявших содержание движения, то можно рассматривать конституционное движение как первый этап борьбы младотурок, которые в конце XIX в. начертали на своих знаменах все основные лозунги турецких конституционалистов 60—70-х годов.