Мой малыш миллионера

ГЛАВА 12

Аня

На работе меня ожидает приятный сюрприз. Мирон заезжает на работу буквально на пару минут. А потом сообщает, что сегодня у него несколько выездных встреч, поэтому в офисе он вряд ли появится.

От неожиданной новости хочется закричать. Меня с головы до ног наполняет облегчением.

Но, все же, есть один факт, что расстраивает. Нет, вроде бы он даже радует, но в глубине души возникает гаденькое чувство: Мирон выглядит отстраненным, ведет себя так, будто это не он вчера избил из-за меня человека, хотел поцеловать меня в подъезде, а потом усомнился в том, что со мной проживает ребенок подруги, а не мой собственный.

Сейчас в его поведении ничто, вообще ничто не напоминает о вчерашнем дне.

Сама не понимаю, почему расстраиваюсь. У временного босса есть жена, будет ребенок, и вообще – наши отношения давно в прошлом, и все, что было между нами, я хочу забыть.

– Если что, я на телефоне. На завтра встреч не записывай, я обещал жене остаться дома. Всех, кто будет звонить пиши на вторник или среду на следующей неделе.

Его слова бьют по мне жгучим хлыстом. «Я обещал жене остаться дома». Здоровенный комок в горле собирается за секунду. Не хватало еще расплакаться!

– Все в порядке? – видимо, изменение моего состояния не остается незамеченным Мироном. – Ты бледная.

– Спала просто плохо, – отмахиваюсь.

– Ясно.

Хорошо, что Мирон больше не лезет с расспросами. Но все логично, зачем это ему? Вообще не понимаю, почему еще надеюсь на что-то! Я же надеюсь?! Как еще назвать все эти дурацкие переживания?

Как назло, телефон весь день просто разрывается от входящих звонков. Вторник и среда оказываются полностью забитыми встречами, и это при условии, что часть звонивших, просила лишь связаться с ними.

Помимо этого, Мирон попросил меня разобрать несколько папок с документами, бегло объяснив, как это нужно сделать.

Я, конечно, с бумагами не работала никогда, но и с этим заданием, вроде, справилась.

К тому же, я бесконечно названивала тете Наташе. Меня не покидала навязчивая мысль о том, что сын мучается без маминого молока, ничего не кушает, и плачет от голода.

Часа в три понимаю, что, кажется, мучаюсь от этого только я. Утром я покормила Макара перед тем, как поехать на работу, а вот другую грудь опустошить хотя бы немного, уже не успела, и теперь она до боли налилась молоком и стала чрезмерно твердой.

Я понимала, что нужно бы сцедить немного, чтобы облегчить свое существование, но мне было попросту некогда.

В итоге доходит до того, что молоко протекает, перепачкав сарафан. Вкладыши я не ношу, потому что в них никогда не было необходимости. И теперь меня охватывает паника. Что с этим делать?

Конечно, я сама виновата. К тому моменту, как все случилось, грудь налилась так, что, казалось, взорвется. Но я проигнорировала свой дискомфорт в очередной раз, а теперь вот сижу со здоровенным мокрым пятном.

Неожиданно вспоминаю о том, что в кабинете босса есть небольшой санузел. Там ничего лишнего, но горячая труба имеется.

Решаю, что это единственное мое спасение. Я еще понимаю, как сильно мне повезло, что Мирона нет на месте. Как бы я ему мокрую грудь объяснила.

Он, конечно, может не разбираться во всех этих женских штучках, но явно не идиот, учитывая, что когда-то мы планировали ребенка.

Прячусь в кабинете начальства, и закрываю дверь. Снаружи получится войти только если у тебя есть ключ. Так что можно не волноваться.

Снимаю сарафан. Вешаю его на некоторое подобие змеевика, бюстгальтер промакиваю салфетками, а затем в белье и босоножках возвращаюсь обратно в кабинет Мирона.

Первым делом, сцеживаю молоко, потому что по-другому больше нельзя. С собой у меня был маленький стеклянный молокоотсос, который я кинула в сумку в последний момент, еще когда впервые собиралась на работу.

Сердце кровью обливается, когда приходится в последствии вылить в раковину все, что нацедила.

Безобразие! Сына пичкаю смесью, а натуральный продукт впустую сливаю в канализацию. Даже слезы на глаза наворачиваются от обиды. А все это он! Мирон виноват! Заставил меня тут торчать целыми днями вместо того, чтобы просто вернуть на работу в ресторан.

Вспомнив про неприятное задание Коршунова, перебираю несколько папок с документами. Потом нахожу тоненькую синюю папочку с мелким названием «Лицензии». Нужная оказывается первой. Видимо, она основная, самая важная.

Довольная убираю ее обратно на полку. Пока. Вот оденусь, а потом заберу ее с собой прежде, чем выйти из кабинета.

Только вот моим планам не суждено было сбыться.

Неожиданно в замочной скважине начинает скрежетать ключ.

Мамочки!

До уборной добежать я уже не успеваю, и поэтому, когда Мирон распахивает дверь, я оказываюсь перед ним во всей свой красе.

Сначала мужчина замирает на пороге кабинета.

Я тоже застываю на месте. Даже не догадываюсь хотя бы бюстгальтер прикрыть руками.

– Это что? – оживает, наконец, он.

– Я… Я просто… – запинаясь, пытаюсь придумать какую-нибудь адекватную причину, ведь прекрасно понимаю, как все это выглядит. Может ли здесь вообще найтись адекватный ответ?!

– Чертова стерва! – рычит Мирон, а потом набрасывается на меня.

Не успеваю опомниться, как оказываюсь прижатой крепким телом к шкафу с документами. Мирон нападает на мои губы как хищник на долгожданную добычу, как путник, бродивший по пустыне, на флягу с водой.

Он чувственно и сладко сминает их. Я сама будто получаю что-то такое, о чем давно мечтала.

Наш поцелуй становится более глубоким, и я окончательно теряю рассудок. Перестаю анализировать, выключая все мысли.

Мирон подхватывает меня на руки и куда-то несет. Состояние эйфории разрастается, и я уже не могу ему сопротивляться.

Кожей чувствую прохладную гладкую поверхность стола. Мужчина нависает сверху. Снова жадно целует меня, доводя до беспамятства. А потом вдруг отстраняется. Смотрит внимательно. Прямо в глаза. Долго. Точно пытается что-то понять.

Мне даже страшно становится от этого пронзительно взгляда.

Вижу, как губы мужчины вытягиваются в одну тонкую линию. Это нехороший знак.

Потом он и вовсе возвышается над столом во весь свой огромный рост.

– Пошла вон отсюда! – рычит Мирон, а мне от этих слов хочется сжаться в маленький комочек.

Поднимаюсь и в слезах бегу к двери. Практически в последний момент вспоминаю про сарафан, и меняю траекторию движения, чтобы забрать его.

Наверное, со стороны все это выглядит очень нелепо.

Там же в ванной хватаю молокоотсос и, зажав его в ладошке, стараюсь незаметно пронести мимо начальства.

Весь оставшийся день сижу как на иголках. Мирон не выходит из кабинета. Он вообще не подает признаков жизни. А мне кажется, что в любую секунду Богданов появится на пороге и заявит, что я уволена.

От стресса даже сидеть нормально не могу. Ерзаю на месте, то и дело подскакивая от каждого шороха. Ладоши потеют.

Надо же было так вляпаться!

После того, как рабочий день заканчивается, я жду еще минут пятнадцать прежде, чем уйти. А потом все же решаю, что нет смысла дожидаться босса. Может, он сегодня вообще домой не собирается?!

А мне домой надо. Там меня сын ждет, да и тетя Наташа, хоть и говорит, что все в порядке, устает с ним сильно, я знаю.

У подъезда меня снова ждут коллекторы. Они опять угрожают, скалятся своими отвратительными мордами.

На этот раз мне есть что отдать им, спасибо Мирону.

Я вручаю им двадцать пять тысяч. Остальные деньги мне нужны на то, чтобы частично погасить долг хозяйке квартиры.

Мужчины снова страшат меня. Обещают через пару дней вернуться за остальным.

На этот раз я отделываюсь легким испугом. По крайней мере, они не тянут ко мне свои мерзкие лапы.

Даже в квартире, когда мы остаёмся вдвоем с сыночком, не могу почувствовать облегчения. У меня внутри точно все органы ходят ходуном.

Я пытаюсь избавиться от стресса всеми силами, потому что знаю, что это чревато нервозностью ребенка и даже потерей молока, но ничегошеньки не выходит.

Когда малыш засыпает, я тоже обессилено падаю на диван и даю, наконец, волю рыданиям.

У Мирона я работаю два дня, а уже столько всего случилось, что на стену броситься хочется.

Сама не замечаю, как засыпаю.

Ночью мне снятся ласки Богданова.

Я чувствую, как он касается меня губами, нежно гладит ладонями, шепчет на ухо слова любви.

Этот страстный поцелуй в итоге принес мне много страданий. Дал почувствовать новый вкус душевной боли, тот самый, когда тебя сначала кинули в пучину удовольствия, дали вкусить запретное, а потом неожиданно вернули обратно в реальность с ощущением сладости на губах, которую тебе никогда больше не испытать.

После каждого ночного кормления я сцеживаю молоко для Макара на завтра. Его оказывается меньше, чем получилось перед первым рабочим днем, и это пугает.

Оказавшись в офисе на следующее утро, я облегченно выдыхаю. Мирона нет. Надеюсь, что сегодня и не будет.

Захожу в его кабинет за лицензией.

Щеки начинают пылать жаром, потому что я тут же вспоминаю то, что произошло вчера. Как Мирон положил меня на стол, как отчаянно и жарко целовал.

Гоню от себя дурные мысли.

Из кабинета выбегаю как ошпаренная. Документ прячу в самый нижний ящик стола под другие бумаги, назначение которых мне даже не известно.

Весь день то и дело поглядываю на него. Понимаю, что совершаю преступление. По факту, я украла лицензию. Да, под давлением, но украла.

Мирон же все равно поймет, что документов не хватает.

Я не знаю, как устроены торги, но Коршунов сказал, что в результате для сделки будут нужны оригиналы, за которыми Мирон обязательно обратится.

Где-то после обеда я снова достаю лицензию из ящика. Руки дрожат. Бумага жжет пальцы. Страх рвется наружу.

Я порываюсь вернуть документ в синюю папку, но вовремя вспоминаю про сыночка.

Если не выполню просьбу Коршунова – этот мужчина заберет у меня ребенка. И он реально может это сделать, потому что Александр – подлый человек, способный на все что угодно, ради достижения цели, и я уже убедилась в этом на своей шкуре, когда он встретился на моем пути год назад.

Отбросив сомнения, заталкиваю лицензию обратно в ящик стола. У меня просто нет другого выбора.