Мой малыш миллионера

ГЛАВА 2

Мирон

– Мирон Александрович, не переживайте, все будет в лучшем виде, – уверяла меня управляющая рестораном, широко улыбаясь. – Любой каприз за ваши деньги.

В реалиях данного заведения это выражение имеет вполне недвусмысленное значение. В лепешку расшибутся, но прихоть исполнят.

И моя будущая жена почему-то решила, что это именно то самое место, где нам стоит с широким размахом отпраздновать вступление в брак.

Она сама выбрала украшение зала, рассадку гостей и даже музыку. Для меня все это не имело никакого значения. До ЭТОГО момента.

Я не сразу обратил внимание на сцену, хотя сладкий, упоительный голос приятно ласкал слух знакомыми интонациями.

Но я запрещал себе думать об Ане. Вычеркнул ее из жизни навсегда. Натренированный годами самоконтроль ни разу не дал сбоя.

Любые мысли об этой девчонке я на корню рубил.

Как мух безжалостно лупил мухобойкой.

Это было нужно, чтобы не сойти с ума.

Был уверен – хватит одного взгляда на Аню, и я пропаду. Провалюсь, к чертям, в самое пекло Ада.

Так и получилось. Не смог удержаться. Посмотрел. Дал слабину всего лишь раз.

На мгновение мой разум будто в воду зашвырнули. Слух точно сдавило оглушающей толщей воды. А тонкий манящий голос не переставал мелодично литься на фоне.

Стерва.

Будто знала, когда меня подловить.

А она знала.

Только немой не судачил о приближающейся свадьбе крупного бизнесмена Богданова и дочери известного политика Олега Лаврентьева.

Дрянь.

Зачем она здесь?

Испортить мне свадьбу?

Или подцепить на свой крючок очередного дурачка, что будет смотреть ей в рот и пускать слюни, как умалишенный?

Она же знает, как затащить мужиков в свои прочные сети. Опытная рыбачка. Только я раньше этого разглядеть не смог. Узнал, когда уже стало поздно.

С трудом борюсь с желанием прямо сейчас подняться на сцену. Наброситься на Аню и…

Расцветающую ярость сдерживаю усилием воли.

Злюсь больше на себя. За то, что слаб, что рядом с ней до сих пор чувствую себя уязвимым. Моя ахиллесова пята.

– Прости, Оль, мне нужно отойти, – спокойно говорю супруге, когда после первого танца молодых мы возвращаемся к своему столику.

Официанты уже принесли свежие закуски. В ведерке обновили бутылку шампанского. Ведущий снова взялся за микрофон.

Его голос сейчас раздражает. Раздражает все. Думаю лишь об одном – добраться до расчетливой стервы.

Ее образ вынуждает меня ненадолго застыть в дверях гримерки.

Хрупкая. Изящная. Манящая изгибами своего идеального тела.

Длинное приталенное платье вовсе не скрывает привлекательную фигуру. Наоборот, оно слишком открыто для того, чтобы я мог поверить в непричастность Ани к случившемуся.

Глубокий вырез на спине и тонкие, почти незаметные лямки, буквально кричат о том, что девушка вышла на охоту за толстыми кошельками.

Внутри забурлило желание прикоснуться.

Но я одергиваю себя. Не дождется.

– Зачем ты это сделала? – рычу, обращая на себя внимание.

Аня изображает испуг. Натурально играет. Я даже верю. Только вот больше не поведусь. Ни на слезы, ни на глаза щенячьи, что чуть душу не порвали на ошметки, когда мы расстались.

– Отвечай! – гаркаю на нее, чтобы поторопилась.

У меня нет времени возиться с ней.

– Я не знала…

Хватаю Аню за руку и дергаю на себя.

Прикосновение к прохладной бархатной коже едва ли не скидывает меня с катушек.

Она такая, как я помню. Нежная. Светлая. На фоне моих загорелых ладоней кажется совсем белой.

Мне всегда нравилось это сочетание.

«Ты моя, Белоснежка», – шептал я ей, оставаться в стороне. И когда накрывал ее своим телом и обещал никогда не отпускать.

«Моя. Моя Белоснежка».

Темные волосы взмывают в воздух, когда Аня разворачивается, а потом блестящим водопадом снова спадают на плечи.

Некогда полюбившиеся мне губы приоткрываются, и я не могу оторвать от них взгляда. Не получается побороть желание схватить ее, прижать к себе, да настолько крепко, чтобы между нами не осталось ни сантиметра свободного пространства.

Не думал, что сдамся так быстро, что обманщица сумеет вывести меня на эмоции за такой короткий срок. Но она ведь этого и добивалась?

– Врешь, – я все же притягиваю Аню ближе, вбираю носом ее аромат. – Красивая, дрянь. И знаешь об этом. Пользуешься. Только со мной такое больше не пройдет, – убеждаю, скорее, сам себя.

– Это моя работа, понятно?! – совершенно неожиданно она вырывается из моего захвата. – Не веришь – спроси у управляющей, она подтвердит, я ничего не знала, – глаза малышки наполняются слезами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌Гадина. На больное давит. Знает, что слез ее не терпел никогда.

– У тебя больше нет работы, – ставлю в нашем разговоре финальную точку. Вить из себя веревки теперь не позволю. Ни в этот раз. Ни на моей свадьбе. – Ты уволена.

Это просто наваждение. И я от него избавлюсь.

Аня

Я не могу поверить. Просто не могу. Неужели, этот мужчина настолько бессердечен, что лишит меня работы?

У меня уже давно серьезные финансовые трудности, и я очень рассчитывала, наконец, вылезти из долгов, потому что в «Венеции» предлагали достойную заработную плату, и ее вполне хватило бы нам с сыном.

От переизбытка чувств меня пошатывает. Я обессилено хватаюсь за столик трюмо.

Внутри все трясется от обиды и горечи.

Мирон даже не стал слушать меня. Он никогда не слушает. И слышит лишь себя.

Можно из кожи вон вылезти, но так и не добиться успеха в споре с ним. Упертый. Твердолобый. Местами непрошибаемый. За ним всегда последнее слово.

Обида и страх за будущее рвут меня на куски, и я будто физически чувствую эту боль, потому что никто, никто не может ранить сильнее любимого человека.

Наверное, проходит не более пяти минут прежде, чем администратор заглядывает в гримерную.

Я уже знаю, о чем она скажет. Мирон всегда добивается того, чего хочет, и если решил лишить меня работы – он это сделал.

– Я уволена? – робко спрашиваю у женщины, усилием сдерживая в глазах слезы.

– Да, – уверенно заявляет она. – Мне все очень понравилось, но клиент был крайне недоволен. Я не могу оставить тебя.

– Но ведь я хорошо спела, я умею держаться на сцене… – сама не знаю, зачем перечисляю свои достоинства. Мои возражения ни на что не повлияют. Глупо на такое надеяться.

– Когда переоденешься, зайди за оплатой. Вторая дверь направо, – женщина покидает помещение, громко цокая каблуками.

Она даже не ответила мне. Но я ее не виню. Что она могла сделать? Жертвовать престижем своего идеального заведения ради девчонки, которую первый раз в жизни видит?

Смотрю на себя в зеркало. Глаза раскраснелись и блестят от слез. Но плакать не буду. Не стану слабой. У меня есть сынок, мой Макар, ради которого я не сдамся! Уволили из этого ресторана – пойду в другой.

Осторожно стираю пальцем слезу, что все же успела скатиться по щеке.

Вспоминаю образ сынишки, и это заставляет улыбнуться. Единственная радость. Мой пирожочек. Человечек, ради которого я до сих пор не сошла с ума от неразделенной любви.

Мне все еще стыдно за то, что хотела избавиться от него. Но год назад отчаяние задавило меня. Оно неслось мне навстречу бронебойным поездом, и я не смогла его остановить.

Это лишило желания жить, выключило цветные оттенки окружающей действительности. Оставило только серые блеклые будни, в которых появление ребенка и роль матери-одиночки казались еще большей трагедией.

А когда увидела Макара на экране монитора в кабинете УЗИ, совсем маленькую темную точку, поняла, что не смогу лишить его жизни.

– Ваш малыш сейчас размером с рисовое зернышко, пояснила мне доктор. – Но на этом этапе он активно развивается, даже сердечко начинает биться.

Я практически до крови впилась ногтями в ладони. Маленькое зернышко, которое нуждается в моей защите… в моей любви… в ласке… Которое уже стало частью меня… Прямо сейчас. А я трусливо решила предать его.

Так и не смогла сказать доктору, что планирую аборт. Язык не повернулся. Возненавидела себя. Пообещала, что больше никогда и ни за что не предам свое «рисовое зернышко».

И теперь я каждый день прошу у Макарки прощения за то, что могла даже помыслить такое. Мой маленький мальчик. Чудесный розовощекий комочек. Свет, озаряющий мою жизнь.

– Так, это оплата, – администратор кладет передо мной пятитысячную купюру, – а здесь подпись за то, что деньги я тебе выдала.

Ставлю закорючку в ведомости, а пять тысяч прячу в кошельке.

– Спасибо, – благодарю ее за возможность заработать.

– Если пойдешь в другой ресторан, я могу дать рекомендации, – предлагает она прежде, чем я собираюсь покинуть кабинет. – На визитке есть мой номер.

– Большое спасибо! – после ее слов я ощущаю некоторый прилив сил.

Ситуация теперь уже не кажется такой уж безвыходной, хотя я и понимаю, что в большинстве баров уже есть свои исполнители, и найти место для себя будет очень сложно.

Наверное, мне стоило сначала зайти в магазин, купить продуктов, памперсов, которые дома уже подходят к концу, но я, сломя голову, несусь к сыночку.

Прошло около пяти часов с того момента, как я уехала в ресторан, а будто вечность Макара не видела.

Пока ждала выступления, все рассматривала его фотографии на телефоне. Звонить Кате боялась, вдруг сыночка спит.

Боже, какой же он у меня все-таки потрясающий! А как пахнет! Мммм… Слаще запаха в мире не знаю!

Мысли о ребенке помогают мне справиться со стрессом. В конце концов, у меня нет ничего важнее. Лишь бы он здоров был.

В теплый летний вечер на улице еще полно народу. Детки на площадке оккупировали песочницу, молодежь скамейки во дворе.

Я уже привыкла к такому. С тех пор, как переехала сюда, картинка перед домом почти не меняется. Очень дружный двор. Все друг друга знают. Здороваются всегда. Не скажу, что богато живут, зато дружно.

Но мое внимание привлекает сейчас совсем другая картина. Двое мужчин у моего подъезда.

Жуткие бритоголовые мордовороты. Их фигуры кажутся мне очень знакомыми. Нет, не кажутся. Я знаю их. И даже знаю зачем пришли. По мою душу.

Я застываю на месте. Нужно дождаться, пока они уйдут. Кате я запретила открывать деверь кому бы то ни было. Даже к трубке домофона не разрешила подходить.

Конечно, она не в курсе моих проблем, я никому не рассказывала, но выполнить мою просьбу согласилась. А Катя надежный человек – не предаст.

Становится очень страшно. Особенно оттого, что Макарка там, а я здесь. Далеко. И ничего не смогу сделать.

Сердце в груди бьется, точно взбесилось. К горлу подкатывает паника, и я зажимаю рот ладонью.

«Постоят, и уйдут!» – уверяю сама себя, чтобы хоть как-то унять душевное волнение.

Несколько раз я просто не открывала дверь, когда они приходили, все обходилось только устрашающими ударами по железу, от которых в угол забиться хотелось.

Прячусь за углом соседнего дома. Пытаюсь восстановить дыхание. Мне кажется, у меня сердце остановиться может от волнения.

– Кать, – решаю все же предупредить подругу, – нам в квартиру уже звонили?

– Да. Я не снимала трубку, как ты и просила. Что-то случилось? – обеспокоено интересуется она.

– Нет, все в порядке. Просто не открывай! Я скоро буду.

Ненавижу врать. Но и поделиться своими переживаниями очень хочется. Порой мне кажется, что они разъедают меня изнутри.

– Как все прошло?

Снова выглядываю из-за угла. Мужчины все еще стоят на прежнем месте. Какие же они страшные! Жуть.

– Если честно, просто кошмарно, – сознаюсь я, снова прячась за домом. – Но самое ужасное: работы у меня так и нет.

– Эй! – подбадривает подруга. – Один провал еще не конец жизни! После завтра у меня выходной, я могу посидеть с Макаркой, а ты пока подыщи что-то еще. Не вздумай расстраиваться, слышишь?!

– Угу, – мычу в трубку, закусывая губу. – Скоро буду.

Отключаюсь, и сглатываю болезненный комок, что застрял в горле от желания заплакать.

Я так давно не плакала. Все казалась себе сильной. Очень хотелось такой быть, и я давила любое желание пустить слезу еще в зачатках, а сейчас их уже невозможно остановить.

Набираю в грудь побольше воздуха. Снова обращаю взор в сторону своего подъезда.

Никого.

Мужчины ушли. Слава Богу!

Я жду еще немного. Совсем чуть-чуть. Осматриваюсь, чтобы убедиться в том, что страшилы не вернутся, и не поджидают меня где-нибудь в кустах.

Месяц назад у нас с сыном уже был опыт общения с этими людьми.

Они разгромили нашу квартиру прямо на моих глазах. Сказали, что это лишь предупреждение. «Безобидные показательные выступления, – хмыкнул один из уродов. – Чтобы собирать бабло было веселее».

Меня передергивает, когда я вспоминаю тот день. Именно тогда я узнала, что банк продал мой долг коллекторам, и что те не церемонятся ни с кем, ни с женщинами, ни с детьми.

Убедившись, что путь домой свободен, бегу к подъезду.

На полпути меня окликает соседка, баба Маруся.

– Анечка, подойди, – зовет она с лавки.

Из вежливости приходится отклониться от маршрута.

– На вот, – женщина сует мне в руку смятую купюру, – купишь себе чего-нибудь, или памперсы Макарке.

– Вы что, теть Марусь, не надо! – отшатываюсь от нее, как от огня. И неудобно, и стыдно очень.

– Дают бери, бьют – беги, знаешь такое? – соседка не отстает. – Мне всего хватает, а вам питаться надо хорошо. Не спорь. Могла бы, дала бы больше.

Сгорая от стыда, беру у добродушной старушки смятую купюру. Деньги мне, действительно, очень нужны.

– Я верну, – обещаю ей. – Как только заработаю, сразу отдам.

– Беги к сынульке, – она машет на меня рукой. – Он заждался, поди.

Наспех убираю пятьсот рублей в кошелек. Сегодня я богата. Если можно так сказать.

Наша квартира находится на третьем этаже старенькой пятиэтажной хрущевки.

Успеваю подняться только до второго, как на моем пути возникают знакомые физиономии.

– Ну, привет, Анна Сергеевна. Давно не виделись.