На запад от Луны, на восток от Солнца

Глава 3 - Пурпур и желчь

Весть о прибытии послов из Карфагена разнеслась по Пелле быстрее, чем чума. Город гудел. Порт, обычно ленивый в этот час, ощетинился мачтами галер с черными парусами и золотыми оберегами Танит на носах.

В Тронном Зале, под сводами, где тени плясали в такт колебаниям пламени тысяч свечей, собрался весь цвет и вся гниль Империи. Арридай стоял среди полководцев, скрестив руки на груди. Его лицо было маской из бронзы, непроницаемой и жесткой, но внутри все сжалось в пружину. Он чувствовал: сегодня воздух пахнет не просто интригой, а катастрофой.

Двери распахнулись. Глашатай ударил жезлом об пол:

- Послы Великой Республики Карфаген!

Процессия была пышной, но в ней сквозила тревога. Посол, сухопарый старик в пурпурной тоге, расшитой знаками луны, приблизился к трону и пал ниц. Рядом с ним стоял юноша - Гамилькар, наследник династии Баркидов. Он был красив той мягкой, южной красотой, которая еще не знала шрамов войны: оливковая кожа, влажные темные глаза, тонкие пальцы, унизанные кольцами.

- Великий Антигон, - голос посла дрожал. - Карфаген взывает к дружбе. Наш город в осаде. Тени сгустились на Западе. Враг, чье имя мы боимся произносить вслух, пришел из-за Столпов Геракла. Наши слоны пали, наши наемники разбежались. Без твоей помощи, Автократор, свет цивилизации погаснет.

Зал затаил дыхание. Какой враг мог напугать могучий Карфаген? Но Антигон не дал толпе времени на размышления. Он подался вперед, и жир на его шее всколыхнулся.

- Македония не бросает друзей, - пророкотал он, и его улыбка была похожа на оскал сытого крокодила. - Мы дадим вам легионы. Мы дадим вам флот. Но такой союз должен быть скреплен кровью и семенем.

Император поднял руку, указывая на Беренику, застывшую у подножия трона ледяным изваянием.

- Моя дочь, принцесса Береника, станет женой благородного Гамилькара. Она отправится в Карфаген, чтобы стать залогом нашей дружбы.

Арридай почувствовал, как мир вокруг него покачнулся. Кровь отхлынула от лица. Но Антигон еще не закончил. Его маленькие глазки нашли в толпе генерала, и в них блеснуло садистское удовольствие.

- А сопровождать бесценную невесту и командовать экспедиционным корпусом я назначаю нашего героя, победителя кентавров - Арридая!

Тишина в зале стала оглушительной. Это была изощренная пытка. Антигон не просто отсылал его прочь - он заставлял его быть сторожевым псом у постели женщины, которую он любил, пока ее будет брать другой.

Арридай шагнул вперед. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел по дну океана. Он встретился взглядом с Береникой. Она даже не моргнула. Её лицо выражало лишь скучающее высокомерие, но он видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих веер.

- Это великая честь, мой Император, - голос Арридая звучал глухо, как удар земли о крышку гроба. - Карфаген получит мой меч.

- Вот и славно! - Антигон хлопнул в ладоши. - Свадьба завтра. Пусть боги благословят этот союз!

Вечер в военном лагере за стенами Пеллы был полон пьяных песен и звона оружия, но в шатре Арридая царила мертвая тишина, нарушаемая лишь звуком глотаемого вина.

Он пил неразбавленное хиосское, густое и черное, как смола. Амфоры валялись на полу. Он хотел напиться до беспамятства, чтобы выжечь из памяти лицо Гамилькара, этого напомаженного щенка, который завтра коснется её.

Арридай схватил тяжелый бронзовый кубок и с силой швырнул его в опорный столб шатра. Дерево треснуло.

- Сука, - прохрипел он в пустоту. - Старый жирный паук...

Но он ничего не мог сделать. Бунт сейчас означал бы смерть Береники. Он был в капкане, скованный долгом и страхом за нее.

На следующий день Тронный Зал преобразился. В центре, прямо на мозаичном полу, возвышалось брачное ложе, застеленное алым шелком и шкурами львов. Вокруг, амфитеатром, стояли скамьи для знати. Это был не священный обряд, а публичное зрелище, древний обычай, призванный доказать, что союз плодороден, а династии сильны.

Воздух был тяжелым от мускуса и шафрана. Музыканты играли тихую, гипнотическую мелодию на авлосах.

Береника и Гамилькар вошли в круг света. На принцессе была лишь прозрачная вуаль, которую она сбросила с пугающим спокойствием. Её нагота была безупречна, как мрамор, и так же холодна. Гамилькар, напротив, краснел и прятал глаза. Он был напуган - и величием момента, и тысячами глаз, устремленных на его пах.

Арридай стоял в первом ряду, по правую руку от Императора. На нем был парадный доспех, шлем с красным гребнем скрывал верхнюю часть лица, но челюсти были сжаты так, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся в пыль. Он обязан был смотреть. Отводить взгляд было бы оскорблением.

Они легли на ложе.

Береника раскинула ноги. Она смотрела в потолок, на нарисованных богов, игнорируя и мужа, и толпу. Гамилькар, подбадриваемый шепотом и смешками придворных, навис над ней. Его движения были суетливыми, неловкими.

Когда он вошел в неё, по залу пронесся одобрительный гул. Принц задвигался быстрее, его дыхание сбилось, и спустя всего несколько мгновений он судорожно выгнулся и замер, уткнувшись лицом в подушку.

Смешки стали громче.

- Слабоват карфагенский жеребец! - крикнул кто-то из толпы.

Гамилькар поднял голову, его лицо пылало от стыда. Антигон лениво махнул рукой:

- Еще раз. Карфаген должен показать силу.

Юноша, униженный, но ведомый инстинктом и страхом перед Императором, снова начал ласкать тело Береники. На этот раз он был злее, настойчивее. Его руки сжали её грудь, он снова вошел в неё, теперь уже глубже и увереннее.

Арридай чувствовал, как пелена ярости застилает глаза красным туманом. Его рука непроизвольно легла на рукоять меча, пальцы побелели. Он представлял, как сносит голову этому мальчишке, как кровь заливает эти шелка...

И тут произошло самое страшное.

Береника, до этого лежавшая бревном, вдруг выгнулась навстречу толчкам мужа. Её губы приоткрылись, и тихий, сдавленный стон сорвался с них. Было ли это притворство, чтобы спасти честь принца и закончить этот фарс быстрее? Или молодое тело предало её разум, отозвавшись на ласку? Или она делала это специально, чтобы причинить Арридаю боль, наказать его за бессилие?

Этот стон ударил генерала сильнее, чем копыто кентавра.

Гамилькар, почувствовав ответ, ускорил темп. Теперь они двигались в едином ритме, и это уже не было насилием - это была страсть, пусть и рожденная из стыда и принуждения.

Толпа ревела от восторга.

Арридай стоял неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны. Только жилка на виске билась в такт движениям тел на ложе. Он смотрел, запоминая каждую деталь, каждый вздох, чтобы потом, бессонными ночами, кормить этими воспоминаниями свою ненависть. Ненависть к Императору. К Карфагену. И, может быть, впервые - к ней.

Церемония подходила к концу, но для души Арридая ночь только начиналась - ночь, которая не кончится никогда.