(Не)чистый Минск

Татьяна Блохина Хранитель

У моей бабушки было две бархатные сумочки для театральных походов: одна — черная, расшитая бисером и пайетками, на тонкой цепочке, а вторая — синяя, с золотой ручкой. Так вот, черная сумочка была предметом моих желаний. Ах, какой она была красивой и манящей!

Бабушка жила рядом с нами, в соседнем подъезде, и я была частым ее гостем.

— Бабушка, ну покажи мне ее, ну дай подержать, пожалуйста, — просила я, складывала ладошки, трясла ими над своей головой и театрально склоняла голову в знак мольбы.

Бабушка улыбалась, медленно шла к своему шкафу, открывала скрипучую дверцу, долго перекладывала там что-то с полки на полку и наконец доставала шуршащий пакет с сумочками. Я, как коршун, выхватывала самую красивую черную и с довольным мурчанием гладила ее, открывала замочек, заглядывала в кармашки и иногда находила там мятную конфету в розовой бумажке.

— Ты ходила на балет? — удивленно и разочарованно спрашивала я бабушку, а она кивала в ответ и начинала рассказывать мне историю Жизель или Спящей красавицы. — А я? Когда я увижу балет?

Бабушка любила ходить на спектакли одна, ни подруг, ни своих взрослых детей она не брала с собой, даже дедуля сидел дома и ждал, когда она вернется. Бабушка обладала удивительной харизмой и влиянием, все происходило так, как ей было угодно. При этом она была доброй и мягкой, очень красивой и женственной: ходила на каблучках, делала высокую прическу, красила губы яркой помадой и надевала брошь-камею, которая придерживала воротничок ее блузки, и мне казалось, что именно эти броши держали ровно спину моей бабушки. Но, конечно, это было не так. Просто она была настоящей женщиной, леди.

Я тайно надеялась и ждала, когда бабушка сводит меня на балет, и всем сердцем мечтала заполучить бабушкину сумочку. Ах, какой она была желанной… Я не смела даже попросить ее в подарок, просто гладила, громко вздыхала и думала, что придет тот час, когда бабушка сама все поймет и подарит мне ее. Каждый раз, когда мы с мамой проезжали на троллейбусе мимо театра оперы и балета, она говорила мне:

— Скоро бабушка тебя с собой возьмет.

И я ждала этого с восторгом и тихой надеждой, что скоро буду смотреть на балетные па красавиц-балерин, а на моих коленях будет лежать бархатная сумочка.

И вот, когда мне было восемь лет, это случилось.

Не знаю, то ли в сознании моих родителей это был уже зрелый возраст, то ли у бабушки оказался лишний билет на мою долю, но меня принялись собирать. Так как выходного платья у меня не было, мама просто пришила ажурный воротник на мою школьную форму, начистила ботинки до блеска и заставила надеть вязаные рейтузы для красоты и здоровья. Дело было зимой, помню эти рейтузы, серые с узором «косичка» по бокам. Я спектакль не помню, а эти рейтузы в памяти до сих пор.

Когда я проходила через белые колонны театра, огромные и величественные, ощущала себя маленькой и чужой в этом великолепии. Люди шествовали мимо, важные и целеустремленные. Они точно знали, куда идут, а я не знала и искала руку бабушки, хватала ее, щупала бархатную сумочку, которую она держала за цепочку, и облегченно выдыхала.

Народу было много, перед входом собралась целая толпа. Я слегка перебирала ногами, а мое тело, укутанное в шубу с леопардовым узором и рейтузы, несла волна людей. Я не волновалась, сжимала руку бабушки и мотала головой из стороны в сторону. Бабушку тоже несла волна. На входе мы немного застряли, но кто-то сзади сказал: «Э-эх!» — я почувствовала толчок, и мы влетели, как две пробки, внутрь.

Театр внутри меня восхитил! Он оказался еще больше, чем я думала. Большой холл, много людей, билетерши с надменными взглядами и звук звонка, призывающий поспешить на свое место. Я было побежала, но бабушка сдержала мой порыв:

— Помни, что ты, девочка, будущая женщина, а значит, ходить ты должна спокойно и размеренно. Представь, что тебя все время снимает кинокамера.

Вот уж у кого следовало поучиться, но я, когда была такая уникальная возможность, все больше огрызалась и поступала совсем наоборот, как будто назло. Далее последовал мой коронный танец обезьяны, а бабушка, заливаясь краской стыда, огляделась по сторонам и быстро протянула мне свою сумочку.

Этот прием подействовал. Сумочку я обняла, принялась гладить ее с улыбкой на губах, и бабушка потянула мое расслабленное тело в сторону балконов.

Балет меня разочаровал. Я не увидела хваленых прыжков и красавиц-балерин, потому что передо мной сидел крупный лысый мужчина, который здорово закрывал мне сцену широкими плечами. Я заглядывала через его левое ухо, а потом через правое, раскачивалась как маятник. Наконец устала и перевела свое внимание на сумочку. Я гладила ее по бархатным бокам, ногтем поправляла пайетки и даже тихо запела песню. Лысый мужчина напрягся и, как мне показалось, пошевелил ушами. Я перевела взгляд на бабушку — та сидела с прикрытыми глазами, водила по воздуху пальцами в такт музыке и улыбалась.

Я опять занялась сумочкой. Интересно, что туда положила бабушка? В кармашке лежали две мятные конфеты и платок, в главном отделении — кошелек, помада и расческа. Тихонько развернула обертку конфеты и размашисто закинула ее в рот, но конфета стукнула по зубам и отскочила в сторону.

— Когда это прекратится?! — зашипел лысый дяденька.

Он трогал свой затылок, посматривал на меня через плечо, сверкал злыми глазами. Несколько раз он смерил меня взглядом, подпрыгивая на месте и цыкая языком, а я уже увидела свою конфету — она лежала прямо у него на воротнике пиджака. Как только я протянула руку, чтобы ее взять, он опять повернулся и гневно уставился на мою пятерню.

— Простите, — пролепетала я и посмотрела на бабушку.

Бабушка, все также прикрыв глаза, наслаждалась музыкой и не замечала драмы под своим носом.

Я вжалась в кресло. Лысый еще немного покрутился и успокоился. Моя рука скользнула в сумочку за второй конфетой. Неудивительно, что как только я развернула фантик, она выскользнула из пальцев и упала на пол. В этот момент музыканты замерли в паузе, и в полной тишине удар конфеты о пол показался громогласным. Лысый развернулся в мою сторону всем телом. В глазах его была ярость, губы скривились, разъехались в стороны, и я услышала мерзкий шепот:

— В предпоследний раз предупреждаю.

Я сидела в позе суслика. Шея и спина как будто приросли к креслу, и я, скосив глаза в сторону, посмотрела на бабушку. Она все так же, ничего не замечая, наслаждалась музыкой. В горле пересохло, я сжала в руках сумочку и принялась теребить ее в руках.

Первое действие балета завершилось, люди принялись подниматься, заговорили, поднялся гул. Бабушка встала и наклонилась ко мне:

— Солнышко, где моя сумочка?

Я перевела взгляд на колени и ужаснулась — сумочки не было. Я спрыгнула с кресла, залезла под сиденье, вскочила, осмотрелась по сторонам, увидела растерянное лицо бабушки, а потом спину удаляющегося лысого и метнулась за ним. Передо мной было множество спин, женских и мужских, но я видела лишь его широкие плечи, уши, лысую макушку. Я выбежала в холл, быстро пронеслась, почти скатилась по лестнице, поднялась еще по одной. Спина с ушами быстро удалялась, я прибавила ходу. Скрипнула главная и самая большая дверь театра, и он скрылся.

Я остановилась — дальше страшно. Там темно и холодно. Я стояла перед дверью и ревела, вытирая слезы ладошками.

Все, что происходило потом, я помню, как в тумане: ко мне подошла билетерша и долго ругала, потом появилась бабушка, после мы ехали в пустом троллейбусе и молчали. Я очень хотела что-то сказать, но что, я не знала и молча смотрела перед собой, изредка бросая косые взгляды на бабушку. Ее сложно было узнать, она опустила плечи, сидела сгорбившись, очки съехали на самый кончик носа, и казалось, что они вот-вот упадут.

Когда мы с бабушкой стояли перед дверью квартиры я наконец решилась заговорить.

— Я не заметила, как он украл сумочку, бабушка.

— Кто «он»? — тихо спросила она.

— Ну, этот лысый мужчина, который сидел передо мной.

Бабушка помолчала, нажала на кнопку звонка и еще тише ответила:

— Перед тобой никого не было.

Дверь отворилась, выглянула мама и весело обратилась к нам:

— Ну как вы?

Бабушка быстро попрощалась и ушла.

Меня не сильно ругали, слегка отчитали, но еще некоторое время взрослые спрашивали, как и куда я спрятала бабушкину сумочку. В лысого никто не верил.

Время шло. Бабушка отдала мне вторую сумочку, и я ее уже давно потеряла. Вторая сумка была не такой красивой и желанной, не было той магии, которая таилась в черной.

Еще через много лет бабушка умерла, но эту историю я не могла забыть. Он действительно сидел передо мной, закрывал сцену спиной, цыкал и давал предпоследнее предупреждение. Я даже слегка дотронулась до него, когда снимала конфету с воротника…

Грустное лицо бабушки, потеря любимой вещи и странное ощущение нереальности всего, что случилось в тот вечер, заставляли меня обходить здание театра. Но рано или поздно это должно было случиться.

Я приехала на встречу у фонтанов перед театром со своей знакомой. Ей было удобно только здесь быстро увидеться и передать мне что-то. Колонны театра выглядели все такими же величественными, а огромные двери — манящими. В этот солнечный летний день горожане тянулись к прохладе и тени от деревьев, и возле фонтана было много людей. Знакомая не заставила себя ждать, передала пакет с книгой, которую я ей давала много лет назад, и стремительно умчалась, а я с удивительной размеренностью и спокойствием осмотрелась по сторонам. Фонтаны то стихали, то высоко поднимали воду, которая обрушивалась вниз под одобрительные и радостные крики детей. Мамочки лениво наблюдали за ними, несколько девушек полулежали на скамейках и загорали. Я нашла свободное место, присела и принялась листать книгу, о которой давно забыла.

Вдруг фонтаны выбросили новые потоки воды, и дети с криком бросились врассыпную.

— И когда это прекратится! — раздался знакомый мужской голос.

Я оглянулась, привстала и увидела его — лысого, с оттопыренными ушами, только уже не в пиджаке, а в светлой льняной рубашке, брюках и сандалиях на босую ногу. Он направлялся в сторону фонтана с эмалированным тазом в руках.

Это точно был он! Лысина, уши и голос слишком сильно отпечатались у меня в памяти. Я стояла и смотрела на него, замерев от удивления. Он, не замечая меня, зачерпнул тазом воду из фонтана, снял с себя рубашку, достал из кармана розовую мыльницу, выковырял оттуда размякшее мыло и принялся стирать.

Мыльная пена разлеталась во все стороны, он старательно тер рубашку, а я буравила взглядом его спину. Вдруг он остановился, резко повернулся и уставился злыми глазами на меня.

— Делаю тебе последнее предупреждение.

— За что? — пролепетала я.

— А нечего меня видеть, — раздраженно бросил лысый и опять принялся натирать рубашку мылом.

— Но как же, — тихо пробормотала я. — Все видят!

Я развела руками, демонстрируя, что мы на виду, пространство-то открытое.

— Шиш им! — гаркнул лысый, и малыш, который как раз пробегал совсем рядом, слегка дернулся, остановился и принялся рассеянно осматриваться по сторонам.

— Шиш тебе, — громко повторил мужчина, свернул кукиш из пальцев и сунул фигу прямо под нос мальчику.

Ребенок еще раз покрутил головой по сторонам и побежал дальше. У меня отвисла челюсть.

— Едальник-то прикрой, — мерзко хохотнул лысый, достал рубаху из таза, пару раз встряхнул ее и начал надевать на себя.

Я медленно подошла и посмотрела на рубашку, она была чистой и сухой. Протянула руку, чтобы потрогать материал, но лысый гаркнул:

— Эй ты, ну последнее предупреждение же было. Лапы прочь!

Я разозлилась и выдала в ответ:

— Отдай сумку!

Крикнула я так громко, что дети вокруг притихли, а девушки, которые загорали, привстали и, удивленно хлопая глазами, начали рассматривать меня, мамочки засуетились, забегали, разбирая детей.

Я быстро открыла книгу, уткнулась в нее и зашипела:

— Сумочку верните. Она не моя, бабушкина. Или вы ее потеряли? — Голос у меня срывался, еще немного и я бы заревела.

— У меня она, у меня. Я же — Хранитель. Все храню, — на удивление спокойно ответил лысый и принялся шарить по карманам брюк.

Он запускал руки в карманы по локоть, шарил, чертыхался, смотрел на меня и наконец вытащил черную бархатную тряпочку. Она сверкала нашитым бисером и цепочкой. Та самая бабушкина сумочка.

Слезы полились из глаз. Я села на скамейку, не отводя от нее взгляда.

— Понимаешь, — неожиданно робко, как будто смущаясь, заговорил лысый, — я за равновесие, а тогда оно было сильно нарушено. Эту вещь, — он помахал передо мной черным бархатом, — ты бы уже на следующий день потеряла. Бабушка сидела и думала, как она тебе ее отдаст, надеясь, что ты полюбишь балет так же, как она.

— Не полюбила, — призналась я.

— И балет, и не только. Ты же ценишь лишь тогда, когда теряешь. И сумку, и… — лысый задумался на мгновение и завершил фразу: — И бабушку.

Я молчала. Он был прав, удивительно прав.

— Так что, — он опять перешел на нахальный тон, положил сумку мне на колени, — я за равновесие, я — Хранитель.

— А почему именно сейчас? — наконец спросила я и погладила бархатный бок сумочки.

— Так я давно жду тебя, — со смешком ответил Хранитель, переложил таз на другую сторону. — Ты ж не приходила.

«Тоже верно», — подумала я.

Хранитель посмотрел на часы, присвистнул и, развернувшись, быстро пошел прочь.

— Мы еще увидимся? — спросила я, почему-то зная, что он скажет мне в ответ.

— А как же! Бывай! Только помни — последнее предупреждение у тебя уже было.

На этих словах он растворился в воздухе вместе с тазом.

Сумочка все так же лежала на моих коленях. Храню ее до сих пор!