(Не)чистый Минск

Алёна Кучинская Украденное время

В лавке выставлялись вещи совершенно разного толка: от уродливых, пожелтевших бумажных лебедей и янтарных пауков с кривыми лапами до известных миру картин, которые посетители принимали за копии. Так у всех под носом покрывались пылью одна из балерин Эдгара Дега и «Прогулка» Шагала. Последнюю хозяйка Вера берегла и каждый раз отговаривала покупателей, когда те проявляли к полотну слишком пристальный интерес. Эта картина была одним из самых ценных воспоминаний о детстве и тем немногим, что связывало ее с бесследно исчезнувшим отцом.

Хранились в лавке и совершенно удивительные вещи: бумажная карта в тяжелой раме, изображающая незнакомый район Минска (иногда улицы на ней менялись местами, а река каждый раз текла там, где ей вздумается); старинные настенные часы, стрелки которых останавливались и снова шли то вперед, то назад; комод с глубокой трещиной на крышке, ящики которого непредсказуемо выдвигались сами, а внутри каждый раз оказывалось что-то новое — то скомканная листовка, то засушенный пучок трав, то смятая пачка сигарет. Но, казалось, кроме самой Веры, никто и не замечал этих странностей.

Лавка практически не приносила денег и на деле была прикрытием. Самое интересное обычно происходило в глубине зала, где у стены громоздился стол, заваленный книгами, бумагами и обертками от шоколада. Среди них потерялась табличка с надписью:

«Найду что угодно. Дорого».

Вера со скучающим видом сидела за столом и безуспешно пыталась испепелить взглядом пустую папку с напечатанным «Дело №» на обложке. Мерно отстукивала ритм секундная стрелка на часах, сегодня они шли задом наперед и теперь показывали без пятнадцати семь. Веру клонило в сон, когда колокольчик на двери тихо звякнул.

В лавку вошла высокая статная особа в брючном костюме черного цвета, лицо ее скрывали широкополая шляпа, солнечные очки и угольно-черная медицинская маска. Вера сверкнула глазами, и стрелка на часах замерла, будто те прислушивались к происходящему.

— Добрый день! Что ищете?

В ответ женщина зашлась кашлем, и только когда приступ закончился, сухо выдавила:

— Время.

Вера на миг растерялась.

— Простите?

Женщина рывком сорвала маску, следом на пол с треском упали очки, обнажая морщинистое лицо.

— Время! Он украл мое ВРЕМЯ! — закряхтела она и тут же закашлялась снова.

Вера склонила голову в любопытстве и затаила дыхание. Новое задание, да еще какое! Не просто фамильное кольцо или кошелек — самое настоящее украденное время! Чего только ей не приходилось искать за последние два года, даже пропавшую в Минске музыку. Но это! Это был совершенно другой уровень. Вера поднялась с единственного стула в лавке и жестом предложила женщине сесть.

— Мы познакомились на вокзале, я возвращалась из командировки. — Женщина сложила руки на столе и принялась медленно снимать перчатки. — Представился Михаилом, опрятно одет, с манерами и страшно красив. Помог с чемоданами, вызвал такси и оставил свой номер.

Старуха сжала кулаки и перевела дух.

— Я никогда не звоню первой, не знаю, что на меня нашло, но стоило мне остаться одной, как я уже набирала этому мерзавцу. Мы стали ходить на свидания, каждый раз недалеко от вокзала. Он так восхищался башнями, ловил их в лучах солнца на закате, водил меня на смотровую площадку, мы ужинали под звездами прямо у подножья статуй. Он сочинял про них головокружительные истории. Это было самое романтичное, что случалось в моей жизни… И я не сразу поняла, что заболеваю. Сначала списывала все на усталость, первую седину — на генетику, ломоту в теле — на очередной вирус. Всему находила оправдания. Пока однажды, после нашего двенадцатого свидания, я не увидела в зеркале это чудовище.

Она раздраженно помахала рукой перед лицом.

— Вы ведь не думаете, что я сошла с ума? — старуха устало, почти без надежды посмотрела на Веру. — Я ходила к тарологам, гадалкам, даже к священнику, прости Господи. Но чем больше пыталась все исправить, тем как будто только быстрее старела. А потом мне рассказали о вас, что вы способны найти. Прошу вас. — Старуха подалась вперед и дрожащей рукой схватила Веру за плечо. — Помогите мне.

Вера хищно улыбнулась. В ушах уже нарастал рык зверя, жаждущего отправиться на поиски добычи.

— Конечно, — приободряюще ответила она. — Я беру полную предоплату.

Сладкий запах гнили заполнял легкие. Вера села и потерла глаза. В голове протяжно гудел отголосок гонга — вестник отступающей, но еще напоминавшей о себе боли. На этот раз зверь, взявший след еще в лавке, привел ее в яблоневый сад. Вера сидела под деревом, траву усыпали опавшие гниющие яблоки.

В руках, измазанных в грязи, она крепко сжимала металлическую шкатулку с выгравированной «М» на поцарапанной крышке.

— Так, могло быть и хуже. Всего лишь земля.

За последние два года Вера просыпалась в беспамятстве с неожиданными находками столько раз, что могла бы уже привыкнуть. Но всегда случалось что-то, способное ее удивить. Когда зверь-ищейка брал верх над ее сознанием, она могла встретить знакомых и вести с ними разговоры, которые потом не помнила, или просыпаться в местах, куда ни за что не отправилась бы, будь она просто Верой. Так однажды она очнулась в канализации, благо рядом с открытой крышкой люка. Самое обидное, что тогда ей даже не заплатили. Иногда ищейка казалась Вере некой сторонней сущностью, а иногда — привычной частью ее самой, чертой характера, без которой не было бы и самой Веры. Как ни старалась Вера это отрицать, но с каждой находкой ее связь с ищейкой становилась прочнее. Они сливались воедино, и в такие минуты Вера чувствовала себя всесильной.

Она вытерла руки о длинную юбку и открыла шкатулку. На бархатной обивке лежали старенькие наручные часы с ремешком из потрескавшейся кожи.

Вера выронила шкатулку на землю и оторопело прикрыла рот рукой. Потянулась к сумке и достала потертый от времени лист бумаги. Она смотрела то на два роковых слова, которые уже больше двух лет не отпускали ее ни на миг, то на найденные часы, когда-то принадлежавшие ее отцу.

Два года назад

В квартире было непривычно тихо.

— Мам, я дома.

Вера прислонилась к двери и сбросила туфли.

Ноги гудели от усталости.

— Я принесла торт.

Через тишину темного коридора пробивался стук клавиатуры и едва уловимая размеренная речь.

Вера прошла к спальне матери и бесшумно отворила дверь.

— Мам?

Комната была завалена бумагами, среди которых прямо на полу с ноутбуком на коленях сидела Маргарита и невнятно бормотала себе под нос:

— Если допустить возможность темпорального сдвига и расслоения времени в точке преломления пространства, тогда… тогда… возможен возврат в прежние пространственно-временные координаты, и этим можно объяснить выход из одной реальности…

— Привет. — Вера опустилась рядом и приобняла мать.

Маргарита нехотя оторвала взгляд от документа, в котором на английской раскладке печатала невнятный набор символов, занимающий уже с десяток страниц. Вера провела рукой по ее волосам, собранным в тугой пучок.

— Прервешься на чай? Тебе нужно отдохнуть, а я расскажу, как дела на новой работе.

Маргарита задумалась. Взгляд ее скользнул по лицу дочери и проследовал за лучом света, тянущимся из коридора. Минутная стрелка механических часов, которые почему-то теперь лежали на кровати, а не висели, как прежде, на кухонной стене, шумно передвинулась, и Маргарита встрепенулась.

— Верочка, милая, я почти нашла Валеру, осталось проверить одну гипотезу, и тогда, тогда… — Маргарита засияла улыбкой, на глазах заблестели слезы. Она перевела взгляд на документ, заполненный несвязным набором букв, будто кто-то бездумно стучал по клавишам или вовсе уснул на клавиатуре. — Здесь, — Маргарита смахнула слезу и ткнула дрожащей рукой в экран, — кроется ответ, куда пропал твой отец. — Она пылко обняла дочь и мокрой щекой прижалась к волосам Веры. — Я наконец-то смогу все исправить!

Мы вернем его домой.

Вера мягко отстранилась. Злость подкрадывалась тихо, зарождаясь внутри, как цунами. Еще одно слово или жест — и она обрушится на нее всей тяжестью и вытеснит тлеющее терпение. Еще немного, и она взорвется. Вере хотелось кричать: «Он не вернется! Он никогда не вернется! Он бросил нас — и тебя, и меня. Бессмысленно открывать новое измерение, чтобы найти человека, который больше тебя не любит. Который устал быть отцом для своей дочери».

Злые слезы градом покатились по щекам Веры.

Она больно прикусила язык, возвращая контроль над эмоциями. Конечно, мать не заслуживала злости в свой адрес, ей и без того тяжело дались последние годы: помешательство мужа на странностях в лавке, бесконечные ссоры, от которых она всеми силами старалась оградить дочь, ранняя деменция и пожирающее изнутри чувство вины. Вере следовало быть с ней помягче, они теперь остались вдвоем, и кто знает, сколько времени им еще повезет провести вместе.

А потому Вера в очередной раз собралась с силами и спокойно ответила:

— Я сделаю чай, расскажешь мне все.

Она заперлась на кухне, пыталась надышаться вечерним августовским воздухом и шумом машин за окном заглушить возобновившийся стук пальцев по клавиатуре. Сделала чай, отрезала кусок торта и пробралась в комнату, служившую отцу мастерской. Отец часто пропадал то здесь, то в своей антикварной лавке, и представить его за пределами этих двух пространств было невозможно.

Вера вошла в мастерскую и в тот же миг будто снова стала ребенком. По углам ютились тени прошлого. Они глядели ей вслед и мерно покачивались в такт маятнику в старинных часах. Пахло сыростью и масляными красками, которые навечно пропитали стены комнаты. Пол печально поскрипывал то под ногами, то где-то в углу, где снова и снова, как заевшая пластинка, проигрывались давно ушедшие дни ее детства. Прохлада опоясывала ноги и подталкивала вперед, в глубину комнаты.

В полумраке Вера забралась в старое кожаное кресло, пропитанное запахом растворителя, красок и табака, нащупала выключатель настольной лампы и откинулась на спинку. Опустила на колени тарелку с тортом и сказала в пустоту:

— С днем рождения меня.

Кресло приятно обнимало, будто она маленькая забралась к отцу на колени и, прижимаясь к запятнанному красками фартуку, наблюдала за ловкими движениями рук, которые повторяли одинаковый пейзаж: ворота Минска, две башни, охраняемые массивными статуями, по четыре на каждой. Отец изображал их то в ворохе тумана, то обласканными рассветным солнцем, то в бледном свете ночных фонарей.

— Почему ты так часто их рисуешь? — не раз спрашивала Вера.

Отец прятал улыбку в густых усах и неизменно повторял:

— Так я могу остановить мгновение.

Но, к сожалению для Веры, тот счастливый миг детства задержать не удалось. Вскоре отец перестал пускать ее в мастерскую, потерял интерес к дочери, стал приходить домой все реже, а однажды ушел навсегда.

Погруженная в воспоминания, Вера отвлеченно постукивала ногой по нижнему ящику стола. Она качнула ногой сильнее и больно ударилась о дно ящика.

Выругалась, пригнулась, чтобы осмотреть ступню, и краем глаза уловила торчащий кусок бумаги. Она осторожно потянула и вытащила сложенный вдвое лист, а затем дрожащей от волнения рукой поднесла его поближе к свету и прочитала:

«Найди меня».

Глубоко в груди что-то впервые отозвалось тихим урчанием. Предчувствие. Инстинкт. Пробудившийся зверь.

Сейчас

Привокзальные башни дремали в полуденном зное. Чутье несло Веру вперед, стук колес и людской гомон переполняли сознание. Рядом гремели чемоданы, и воздух пропитывался горьким запахом масла и жженой резины.

— Я не приеду сегодня, — говорил прохожий. — Снова опоздал на поезд. Да знаю, знаю, не злись! Какая-то чертовщина с этим временем, вечно опаздываю. Встретимся завтра?

Вера лавировала между прохожими и чувствовала, что вор уже совсем рядом. Она жадно хватала ртом воздух и пыталась унять опасную эйфорию.

Находка непривычно давила на запястье и нетерпеливо постукивала стрелками. Вскоре Вера разглядела через дорогу, прямо между башен, высокую фигуру в бордовом костюме. С такого расстояния черты лица рассмотреть было невозможно, бросалась в глаза одна только улыбка. Вера замерла в предвкушении, зверь внутри победно рыкнул и приготовился к прыжку.

Она сделала шаг в сторону подземного перехода, как вдруг на город обрушился колокольный звон.

Людские шаги замедлились, Вера и сама едва могла совладать со своим телом. Еще один долгий миг — и стремительный топот ног едва не повалил ее на землю. Время помчалось вперед, стекло на наручных часах лопнуло, а затем стрелки остановились, как и все вокруг. Вера подняла глаза на вора, тот стоял на противоположной стороне дороги и продолжал усмехаться.

Тик-так. Тик-так. Тик-так. С каждым стуком тело Веры слабело.

— Не смей! — закричала она и ринулась через застывшую толпу к переходу.

Зверь нес ее вперед, сердце гулко стучало в груди, запуская ее собственный часовой механизм, неподвластный вору. Преодолев подземный переход, Вера выскочила к подножью левой башни и замерла — на город опустилась ночь.

Вера чертыхнулась и сощурилась, рассматривая в тусклом свете фонарей неподвижные фигуры людей.

— Я найду тебя! Даже не думай скрыться!

Она перевела взгляд на крышу и увидела, как в свете прожектора блеснул ботинок и тут же исчез за одной из четырех статуй. Вера нырнула во двор башни, повинуясь зову внутри, вломилась в подъезд и побежала вверх по ветхим ступеням. Дверь в квартиру на девятом этаже призывно распахнулась прямо перед ней, поток ночного воздуха донес леденящий смех. Еще прыжок — и ищейка оказалась на балконе.

Три неподвижные статуи стояли на краю башни.

Средняя пошевелилась, и свет рампы очертил фигуру вора. Высокий и тонкий, как лоза, он победно раскинул руки в стороны. Вера сощурилась. Густые белесые брови, широкий лоб, глаза светлые, но взгляд тяжелый, колючий.

— Ну здравствуй, Верочка.

— Кто ты?

Вор театрально всхлипнул:

— Ну надо же, не узнаешь отца!

Вера нерешительно шагнула вперед и заметила знакомую щербинку между передними зубами, такая же была и у нее. Сердце кольнуло. Вор выглядел прямо как ее отец, только времен студенчества, каким она видела его на старых фотографиях в альбоме.

И этот нелепый бордовый костюм…

— Неужели это ты, папа?

Мужчина разразился хохотом.

— Все-таки нашла меня! Я думал, когда это случится. Оставлял тебе подсказки в лавке: картину с адресом, зацепки в ящиках комода. А ты, — он сложил руки на груди и смерил Веру строгим взглядом, — наживалась на несчастных и тратила свою силу на кошельки и сбежавших щенков.

— Я… — Вера попятилась. — Тебя не было больше двух лет!

К горлу подступили слезы.

— Мама тяжело болела, а ты нас бросил, оставил только свою бесполезную лавку, заваленную старьем.

Она искала тебя до последнего!

— Твоя мать предала меня, — вспыхнул он. — Стащила часы и не признавалась, где они.

— Она же пыталась тебе помочь! Ты сошел с ума…

Болезненные воспоминания непрошено оживали перед глазами: постоянные ссоры дома, болезнь матери, отец сам не свой. Когда он исчез, Вера убеждала себя, что он попал в беду и поэтому не может вернуться. Как же она ошибалась.

Отец продолжал:

— Мне пришлось искать другой источник силы. Я перебрал почти все часы в городе, пока не вспомнил про эти башни. Часы здесь, конечно, хороши, но как же неудобно с ними забирать время.

Взгляд Веры скользнул в сторону и уловил груду костей в углу, тошнота подступила к горлу.

— Ты себя вообще слышишь? Ты вор, убийца!

Вера не сразу поняла, что отец подошел к ней совсем близко.

— Тише, доченька, тише. — Он обнял ее за плечи и мертвой хваткой прижал к себе. — Не делай из меня злодея. Люди безбожно тратят свое время впустую. Я лишь забираю лишнее, чтобы показать им, как ценен каждый миг.

Вера проследила за его взглядом и увидела огромные часы над головой, на самой вершине башни.

Массивные стрелки тучно ползли по полотну циферблата, поскрипывали, шуршали, продолжали свой томительный бег, несмотря на застывший город вокруг. Часы на запястье Веры отозвались схожим звуком, стрелки вновь запустились, разворошив осколки лопнувшего стекла.

— Кстати, спасибо, что все-таки нашла их. — Отец схватил Веру за запястье. — Больше не придется торчать на этом балконе. Отдай их мне. — Его голос звучал обманчиво мягко. — Ты еще так молода и не понимаешь, не ценишь свое время. Не бойся, я возьму всего ничего: твои вечера перед телевизором, ожидания маршруток, очереди в поликлиниках, сон до обеда по выходным. Вот увидишь, тебе станет легче.

Останется только самое главное.

— Я не узнаю тебя, папа…

Вера нащупала в разбитом циферблате наручных часов секундную стрелку, и палец обожгло порезом об осколок. Она колебалась, разрываясь между образом отца из своего детства и тем человеком, который сейчас стоял перед ней. Вера закрыла глаза, вдыхая теплый воздух, надеясь, что и в этот раз звериное чутье ее не подводит, а после позволила ищейке завладеть сознанием.

— Доверься мне. — Вор ласково улыбнулся.

— Ты правда сошел с ума… Раз сила тебе дороже, чем я, забирай свои проклятые часы! И временем моим подавись!

Больше ищейка не колебалась. Она рывком расстегнула ремешок и ловко толкнула стрелку в противоположную сторону. Земля едва не ушла у нее из-под ног, но отец ничего не заметил. Вера всучила ему часы и выдохнула, когда руки ее опустели. Отец торжественно застегнул часы на запястье.

— Я знал, что ты примешь правильное решение. А сейчас потерпи немного, больно не будет. — Он снова протянул руку к Вере, и в тот же миг стрелки обоих часов ринулись вспять, забирая украденное время до последней секунды. Он закричал не то в агонии, не то в ужасе:

— Что ты наделала? Нет, нет, не-е-ет! Останови их!

Он заметался по крыше, царапая кожу, пытаясь сорвать ремешок с запястья, но силы его слабели, пальцы дрожали, взгляд затуманился. Он еще успел прокричать несколько проклятий в черноту ночного города, прежде чем состарился и истлел, осыпавшись на проспект мелкой пылью.

Ищейка спряталась в тень, оставив Веру погребенной под отчаянием и болью утраты. Она подошла к краю балкона, села у ног статуи и отрешенным взглядом провела по оживающему проспекту. «Теперь они все приедут вовремя», — подумала она и бережно спрятала сломанные часы в карман.

Привокзальные башни дремали, а город просыпался.