(Не)чистый Минск

Ника Айкон Ночь в театре

Легкие отказывались наполняться спертым воздухом всеми забытой гримерки.

«Дыши, Вика», — пытаясь хоть немного раскрыть грудь, балерина с громким всхлипом сглотнула смесь слез с небольшой порцией кислорода. Чтобы не упасть, Вика опиралась руками на стол. Тело накрыло истерикой и обидой, горло жгло невысказанными словами, а голову разрывало ненавистью к себе.

Маленькую комнату тряхнуло волной пронизывающего душу крика. За ним последовал режущий уши звук разбитой посуды. Вика не выдержала и наконец швырнула вазу, купленную для первого букета, но так и оставшуюся пустой с момента покупки.

Отрывисто дыша, Вика тонкими дрожащими пальцами пыталась разорвать корсет, но накопленная годами усталость не давала даже немного ослабить его. Еще один тяжелый завывающий вздох — и Вика сдалась. Опираясь обессиленными руками на стены и мебель гримерки, она обошла осколки и рухнула на старый диван. На грудь все еще давило, не давая балерине сделать ни единого крупного глотка воздуха. Девушка выгнулась в попытке отыскать завязки корсета на спине.

«Нашла!» — Вика потянула концы ленты и из последних сил начала поочередно ослаблять путы.

Наконец получилось сделать первый близкий к глубокому вдох. Руки расслабились, тело перестало трясти. Вика прикрыла глаза, пообещав себе отдохнуть всего пару минут.

Стало так тихо и мирно. Будто и не было ничего.

Не было бессонных ночей из-за ноющего от голода желудка. Не было пустой темной квартиры с бабушкиным ремонтом. Не было насмешек старших балерин, завидующих трудолюбию их младшей амбициозной коллеги.

Привычная рутина: репетиции, слезы, маленькая квартира и невыносимо длинная ночь. Вика не знала сна — она знала только боль в ногах и пустоту в сердце. Еда нужна была для того, чтобы не пить обезболивающее на голодный желудок, а когда боль затихала, можно было снова вернуться к голоданию.

Все, о чем Вика могла думать, лежа в постели, — это момент, когда она наконец выйдет на сцену в роли примы и получит заслуженные овации. Только для нее. «Сирота, любимая всеми! Самой юной примой Большого театра оперы и балета становится талантливая воспитанница дома ребенка!» — повторяла она как заведенная заголовок статьи, которую однажды мечтала прочитать о себе.

Эта мысль поднимала ее с кровати по утрам, чистила ей зубы, причесывала ее длинные ломкие волосы.

Утром, подобным этому, даже удавалось посмотреть на себя в зеркало, и тогда она видела в глубине глаз сверкающую мечту — быть самой-самой: самой талантливой, самой красивой, самой любимой. Идеальной.

Последние деньги уходили на аренду небольшого балетного зала на Кирова, так как выделенного администрацией театра времени не хватало для репетиций сольного номера. Мечтая о моменте оваций только для нее, Вика до головокружения повторяла каждый элемент хореографии. Репетиция считалась законченной только тогда, когда Вика теряла способность стоять и задыхалась, распластавшись на холодном полу.

Однажды ей все-таки удалось порепетировать с этой постановкой в одном из залов Большого. На следующий день в гримерке она нашла большой кусок «Медовика» и записку: «Поешь, пока не умерла, трудяжка». Дрожащая рука неосознанно потянулась к торту и превратила его в месиво, испачкав стол.

Резко стряхнув остатки на пол, со сморщенным лицом она прошипела:

— Что вам нужно, чтобы успокоиться?

Даже для балета Вика была необычайно худа, и коллеги не упускали шанса потешиться над ее юными тощими формами.

Издевательств не удалось избежать и после недавнего выступления.

«Да кем ты себя возомнила?! Не высовывайся, ты не одна на сцене!» — этот истошный крик примы, как и обжигающая щеку боль, казались уже сном, а не реальностью, произошедшей всего час назад. Какая-то другая Вика прикладывала столько усилий ради признания зрителями и коллегами. Та Вика умерла в момент пощечины от примы.

Неожиданный стук в дверь вырвал балерину из размышлений. Она резко вскочила и выпрямила спину, надев на лицо маску самообладания.

— Войдите!

Ручка со скрипом опустилась. Широко раскрытые глаза с чуть подрагивающими веками вцепились в открывающуюся дверь. Дыхание перехватило.

— Добрый вечер, юная дева! — В проеме возник пожилой мужчина ростом с Вику. Пуговицы его рубашки были натянуты до предела, словно вот-вот оторвутся и явят миру неприглядный круглый живот.

Мужчина держал сигару в зубах, улыбаясь при этом во весь рот.

Вика приподняла бровь и приоткрыла рот. При желании на ее лбу можно было разглядеть бегущую строку обескураженного: «Кто этот нелепый мужик?»

— Неужели ты сейчас думаешь что-то вроде «кто этот нелепый мужик?» — спросил незнакомец, толстыми пальцами выхватив сигару и театрально хмыкнув.

Взгляд Вики наконец прояснился. Сдвинув брови, она настороженно спросила:

— Вы умеете читать мысли?

По гримерке прокатился басистый прокуренный смех.

— Забавная ты, юная дева! — Он уверенно шагнул в комнату и плюхнулся на диван, потеснив стоящую балерину.

— Что вам нужно? — Вика скрестила руки, сделав шаг назад.

— Я, дорогая, директор этого места. — Он взмахнул руками и гордо кивнул круглой головой. — Пришел, чтобы обсудить твое соло!

Улыбаясь уголком рта, он довольно смотрел в искаженное недоверием лицо Вики, которое постепенно вытягивалось — в ее глазах медленно просыпалась мысль. Балерина резко хлопнула ладонями, сложив руки перед грудью.

— Подождите! — Глаза сузились, превратившись в щелки. — Вы же не какой-нибудь актер, подосланный другими балеринами?

Новый взрыв смеха врезался в невесомую балерину, обдав ее расслабляющим воздухом.

— Нет, я директор! Неужели ты никогда не видела мое фото?

Он пробежался взглядом по гримерке и, найдя телефон Вики, лежащий на столе, ткнул в него пальцем:

— Вот, посмотри в своем аппарате!

Вика повернула голову, но вместо телефона ее взгляд опустился на осколки злополучной вазы. Она резко повернулась к директору и шагнула в сторону, пытаясь прикрыть это неприглядное зрелище своим хрупким телом.

— Не нужно, — тихо проговорила она, сцепив руки за спиной.

Директор ухмыльнулся.

— Меня зовут Федор Михайлович. Хоть я почти не беседую с артистами театра, прискорбно, когда они меня не узнают.

Вика пристыженно перевела взгляд на открытую дверь и увидела фигуру, мелькнувшую в коридоре.

«Разве сейчас не поздняя ночь? В театре есть кто-то еще в такое время?»

Она вытянула шею от любопытства. Теперь ей отчетливо слышался смех, разговоры и шелест платьев в соседних гримерках.

— Ладно, проехали. — Директор вздохнул. — Вернемся к твоему соло.

Не успев снять с лица замороженную маску заинтересованности в происходящем за пределами гримерки, Вика глупо уставилась на директора. Он снова вздохнул.

— Со-ло! — отрывисто пробасил он.

Теперь все внимание балерины было приковано к директору. Она кивнула и тихонько присела рядом на диван, выжидающе сложив руки на коленях.

— Я видел выступление сегодня, и однажды мне удалось стать свидетелем репетиции твоей сольной постановки. Хочу, чтобы ты завтра ночью вышла на сцену перед особыми зрителями.

Вика подалась вперед.

— Что за особые зрители?

Директор помахал рукой, словно пытаясь прогнать надоедливую муху, и покачал головой:

— Это неважно. — Он направил указательный палец прямо на нее. — Важно, что ты будешь сольно выступать. Перед тысячью зрителей.

Пока он произносил это, его глаза превратились в согревающие душу полумесяцы. Он опустил руку и откинулся назад, снова схватив зубами сигару и напыщенно подняв голову.

Вика поерзала.

— Подождите. То есть я действительно буду выступать на сцене одна? Только я? — она положила руку на грудь.

Директор величественно кивнул. Лицо балерины озарилось радостью и предвкушением. Она начала взволнованно перебирать руками и вдруг застыла.

— А когда я, говорите, должна выступить?

— Завтра в полночь, — уверенно сообщил он. — Точнее, уже сегодня.

Он поднялся с дивана и пошарил по карманам.

— Вот, возьми, будешь по вечерам репетировать номер. — Он протянул ей ключ от балетного зала. — Каждую полночь тебе предстоит его показывать нашим особым зрителям.

Вика суетливо выхватила ключ и вернула руки на колени, крепко его сжав.

— Ну, я пошел. В костюмерной найдешь себе подходящий наряд. Если что, попроси помощи у девочек. — Он засунул руки в карманы и зашагал к выходу.

— Спасибо! — крикнула ему вдогонку балерина.

В ответ он просто помахал рукой, даже не обернувшись. С пустым выражением лица Вика рассматривала ключ в руках. Произошедшее казалось миражом, вызванным обезвоживанием.

— Ой! Какая ты худенькая! — В дверном проеме появилась напудренная дама с перьями в волосах. Шурша своим пышным платьем, она быстро подошла к Вике и мягко прихватила ее за подбородок. — Но такая симпатичная!

— Так вот как выглядит наша юная прима! — В гримерку ворвался громкий голос мужчины. Вика удивленно повернула все еще сдерживаемое напудренной дамой лицо в его сторону. За дамой стоял мужчина средних лет, а за ним — хвост любопытных незнакомых артистов, что толпились в узком проходе и тихо перешептывались, разглядывая сидящую на диване балерину. Все они были разодеты в костюмы из разных эпох: на ком-то был вычурный туалет восемнадцатого века, а на ком-то — сдержанные наряды двадцатого. Вика осторожно убрала руку напудренной дамы и неуверенно спросила:

— Простите, а вы кто?

Отовсюду послышался веселый хохот артистов.

Мужчина средних лет гордо уперся руками в бока, а напудренная дама величественно выпрямилась и положила приоткрытый веер себе на грудь.

— Мы — вечные таланты Большого! — громко продекламировала она. — И теперь ты — одна из нас, дорогая юная прима.

Улыбающиеся уголки глаз дамы напоминали лучики солнца — того самого, которое никогда не могло согреть вечно мерзнущую Вику. Отчего-то именно сейчас, ночью, не знающей света солнца, Вика наконец чувствовала тепло.

Сумбурная ночь сменилась вечерними сумерками. Почему-то Вика не могла вспомнить, что делала днем. Казалось, что как только ей удалось выпроводить последнего гостя из бесконечного потока артистов, желающих познакомиться с юной примой, сразу же наступил вечер, запланированный на репетицию соло.

Наряженная для выступления балерина сидела в гримерке, ожидая выхода на сцену ровно в полночь — ни минутой раньше, ни минутой позже. Вика на удивление не испытывала ни знакомого сосущего в желудке голода, ни боли в ногах. Она ощущала небывалую легкость и волнующее предвкушение ночи.

Из размышлений ее вырвал стук в дверь.

— Войдите!

— Ну что, юная прима, готова? — весело пропел директор, стоя в проходе с сигарой в зубах.

— Федор Михайлович, вы когда-нибудь покидаете театр?

— Дорогая, ну конечно нет! — рассмеялся директор. — Театр — это мой вечный дом.

Чуть дрожащей рукой Вика потянулась к стакану с водой.

— Волнуешься? — спросил Федор Михайлович.

Балерина кивнула. Комнату наполнил задорный смех директора.

— Знаешь, театр для нас, его работников, — дом, который покинуть так или иначе уже невозможно. У тебя будет очень много времени, чтобы понять это, — многозначительно произнес он.

Вика застыла, глядя на свою руку, замершую над стаканом. Еще одно осознание пронзило ее: на самом деле и вода ей больше не нужна, ведь жажда осталась в прошлом. Повисло молчание.

— Ну что ж. — Директор секунду неловко постоял, затем резко развернулся и громко выкрикнул: — Ни пуха ни пера!

— К черту, — прошептала Вика.

Балерина перевела взгляд на настенные часы.

23:52. Пора выходить.

Длинный, казавшийся ранее пустым и мрачным, коридор к сцене теперь был наполнен жизнью. Каждый встречающийся на пути артист весело похлопывал Вику по плечу и желал удачи. Они тоже готовились к выходу для особых зрителей, посещающих театр только ночью. Хоть Вике и не рассказали подробно, кем были те зрители, она была уверена, что это необычные люди, которые почему-то не могут попасть в театр при свете дня.

За плотным занавесом были слышны оживленные разговоры. Огромная сцена принадлежала только ей одной и оттого казалась еще больше. Порванный подол платья местами оголял длинные белые ноги, уверенно стоящие на пуантах. Она была готова к открытию портьеры.

Сотрясающий грудину оркестр запустил стройную куклу на сцене. Юная балерина слилась с воздушной тканью и струящимся белым платьем, отчего очертания бесцветного тела были еле заметны. Крупными резкими мазками писалась эта картина — сначала насыщенными белизной, а затем постепенно застывающими чистым туманом. Все полотно теперь было покрыто тонким слоем божественной дымки.

Резкий мазок вверх — ткань застыла в воздухе над балериной и вдруг рухнула, потащив за собой юную деву. Сидя на коленях, Вика взволнованно вглядывалась в темноту перед сценой.

Пауза.

Мертвая тишина.

Вздох.

На балерину посыпался дождь из роз и гвоздик.

Театр сотрясался от оглушающего шума оваций. Тьма партера рассеялась, и балерина смогла рассмотреть зрителей. Стало понятно, почему они звались особыми и не могли посещать театр днем. Перед ней сидели люди разных возрастов, одетые в наряды прошлых эпох. У некоторых отчетливо виднелись крупные клыки, а у кого-то из головы торчали рога.

Она даже увидела маленьких покрытых густыми волосами человечков и девушек с крупными птичьими крыльями. Вика могла поклясться, что у нескольких зрительниц первого ряда вместо ног были ужиные хвосты.

Как ни странно, ее это зрелище не напугало и даже не удивило. Еще в гримерке, когда ей не удалось взять стакан, Вика поняла, что она больше не та, кем была прежде. Однако юной приме стало все равно, кто теперь она, кто ее новые знакомые артисты и те особые зрители, ведь она получила то, чего так страстно, до смерти желала — аплодисменты только для нее.

Наблюдая за плачущей от счастья бледной девушкой на сцене, директор усмехнулся. Из-за кулис была видна истина постановки. Сжав сигару зубами, он развернулся и двинулся к темному выходу.

Шагая по узкому наполненному артистами коридору, Федор Михайлович раздумывал, как же все-таки печально, что в столь юном возрасте артистке уже приходится познавать театр как вечный дом души.

— Стариков, как я, убивает курение, а прекрасных молодых дев — амбиции. Хорошо, что театр принимает всех, — пробормотал он под нос и усмехнулся, вспомнив выражение лица Вики в момент оваций.

— Даже не испугалась зрителей. Какая необычная!

Поняла ли уже, что случилось с ней прошлой ночью? Скоро настанет утро, и Большой официально откроет двери для артистов, спешащих на репетиции. Они никогда не встретят ни директора, ни Вику. Потому что работают в разные смены.