Не кошерно

ГЛАВА 13. ВЫХОД В СВЕТ

Выхожу из комнаты.

Спокойная.

Собранная.

Абсолютно нормальная.

Волосы мокрые, но это можно объяснить душем.

Глаза красные, но это можно объяснить мылом.

Руки трясутся, но это можно спрятать в карманы.

Давид сидит на веранде. Пьёт кофе. Читает что-то в телефоне.

Тамары не видно.

Слава богу.

Слава всем богам — еврейскому, грузинскому, любому.

— Всё хорошо? — спрашивает Давид.

— Отлично. Просто освежилась.

— Ты была в ванной сорок минут.

— Долго мылась.

— Сорок минут?

— У меня много волос. И... кондиционер. Надо держать. Для блеска.

Он смотрит на меня.

Этим своим взглядом.

Который видит насквозь.

Который знает всё.

Который понимает, что я вру.

— Рита.

— Что?

— Ты точно в порядке?

— Да. Давай пойдём куда-нибудь? Погуляем? Мне нужен воздух. Свежий. Много свежего воздуха. И движение. И... не здесь.

— Хорошо.

Встаём.

Идём к выходу.

И тут — из кухни выходит она.

Тамара.

С подносом.

С двумя чашками кофе.

С этой своей улыбкой.

— О, вы уходите? А я вам кофе сварила! Специальный, по-турецки, с кардамоном! Нана сказала, вы любите кофе!

Она смотрит на Давида.

Только на Давида.

Я для неё — воздух. Мебель. Пустое место.

— Давид, попробуете? Я сама варила! Бабушкин рецепт!

Давид.

Она называет его по имени.

Откуда она знает его имя?!

Нана сказала?

Когда?!

Почему?!

Зачем?!

Она специально для него сварила кофе!

С кардамоном!

Бабушкин рецепт!

Это — охота.

Это — атака.

Это — объявление войны.

— Спасибо, Тамара, — говорит Давид. — Но мы уходим.

— Может, попозже? Я буду здесь весь день! Буду ждать!

Буду ждать.

Она будет ждать.

Его.

— Пойдём, — говорю, хватая Давида за руку.

Крепко.

Очень крепко.

Тащу его к выходу.

Он не сопротивляется.

Умный мужчина.

Выходим на улицу.

Я всё ещё держу его за руку.

Всё ещё тащу куда-то.

— Рита.

— Что?

— Ты сломаешь мне пальцы.

Смотрю вниз.

Его рука — в моей хватке.

Мои ногти — впились в его кожу.

Почти до крови.

Отпускаю.

— Прости.

— Ничего. Я привыкну.

— К чему?

— К тому, что ты пытаешься меня искалечить каждый раз, когда на меня смотрит другая женщина.

— Я не...

— Рита.

— Что?!

— Ты ревнуешь.

— Я НЕ РЕВНУЮ!

Кричу.

На всю улицу.

Какая-то грузинская бабушка с авоськами оборачивается и смотрит на нас.

Качает головой.

Бормочет что-то по-грузински.

Наверное — «сумасшедшие туристы».

Наверное — права.

— Прости, — говорю тише. — Я не ревную. Просто...

— Просто — что?

— Просто она... молодая. И красивая. И ей двадцать пять. Или сколько там. И у неё волосы. И грудь. И она варит тебе кофе с кардамоном!

— И?

— И мне — тридцать восемь! У меня морщины! Вот тут, у глаз, видишь? И седые волосы, которые я каждую неделю выдёргиваю! И грудь — второго размера, который никаким бюстгальтером не увеличишь! И я не умею варить кофе с кардамоном! Я вообще не умею готовить! Я даже яичницу сжигаю!

— Рита...

— И ты ей улыбался! Так же, как улыбаешься мне! Той же улыбкой! И она касалась твоего плеча! Вот так — «ой, какой вы милый»! А ты не убрал руку! Не отодвинулся! Просто стоял и позволял ей себя трогать!

— Рита.

— Что?!

— Замолчи.

— Что?!

Он берёт моё лицо в ладони.

Большие, тёплые, шершавые ладони.

Заставляет смотреть ему в глаза.

— Замолчи. И послушай.

Замолкаю.

Слушаю.

Сердце колотится.

— Тамара — красивая девочка. Да. Молодая. Да. С волосами и грудью — да, наверное, не разглядывал. Честно — не разглядывал. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мне плевать на Тамару. Мне плевать на её кофе с кардамоном. Мне плевать на её улыбку, её волосы и её «гамарджоба».

— Почему?

— Потому что я смотрю только на тебя.

Молчу.

Не могу говорить.

Ком в горле.

— Рита, я сбежал со своей свадьбы. Бросил невесту, отца, карьеру, наследство — всё. И сделал это с тобой. Не с Тамарой. Не с какой-то другой девочкой. С тобой. Тебе не кажется, что это — достаточное доказательство?

— Я...

— Ты — не Тамара. Ты — не молодая красотка с кофе. Ты — Рита Гольдман. Сумасшедшая еврейка, которая села в мою машину за пять секунд. Которая полетела со мной в Грузию, не зная, что будет. Которая сейчас стоит на улице и орёт на меня из-за ревности, в которой не признаётся.

— Я не...

— В тебе есть жизнь. Огонь. Хаос. Всё, чего не было у меня последние двадцать лет. Ты — настоящая. Ты не притворяешься. Ты не играешь. Ты — это ты. Со всеми своими морщинами, седыми волосами и вторым размером.

— Это... не очень романтично звучит.

— Это — правда. А правда лучше романтики.

Он наклоняется.

Целует меня.

Прямо посреди улицы.

Долго.

Глубоко.

Так, что забываю, как меня зовут.

Грузинская бабушка смотрит и улыбается.

Беззубо.

Одобрительно.