Не кошерно

ГЛАВА 24. ЗВОНОК

Третье января.

Десять утра.

Лежу на диване.

Гуччи — на животе.

Телевизор бубнит про итоги года.

Не слушаю.

Смотрю в потолок.

Профессиональный созерцатель потолков — можно в резюме писать.

Опыт работы — две недели интенсива.

Звонок в дверь.

Резкий.

Громкий.

Такой, от которого сердце в пятки.

Гуччи подскакивает.

Шипит.

Убегает под кровать.

Предательница.

Восемьдесят тысяч рублей — а смелости ноль.

Не двигаюсь.

Наверное — мама.

Вчера звонила. Плакала. Кричала. Потом — снова плакала.

«Рита, я не понимаю, что с тобой происходит».

«Мама, я тоже не понимаю».

«Приезжай. Поговорим».

«Не могу. Пока — не могу».

Она обиделась.

Но она всегда обижается.

Потом — прощает.

Это называется — еврейская мама.

Обижается, прощает, снова обижается, снова прощает.

Бесконечный цикл.

Как стирка.

Звонок снова.

Длинный.

Настойчивый.

Кто-то вжимает кнопку и не отпускает.

Это не мама.

Мама звонит коротко — три раза подряд.

Её фирменный стиль.

Три коротких — как морзянка.

«Я-здесь-открывай».

А это — один длинный.

Требовательный.

Отчаянный.

— Рита!

Голос.

Мужской.

Знакомый.

Слишком знакомый.

Кровь — ледяная.

Сердце — останавливается.

Потом — бешеный галоп.

— Рита, открой. Это я.

Он.

Вскакиваю.

Бегу к двери.

Останавливаюсь в полуметре.

Рука тянется к замку.

Отдёргиваю.

Не открываю.

Стою.

Дышу.

Громко.

Он слышит — точно слышит.

— Рита, я знаю, что ты там.

Молчу.

— Пожалуйста. Открой. Мне нужно объяснить.

Объяснить.

Две недели — ни звука.

Ни звонка.

Ни сообщения.

Ничего.

А теперь — «объяснить».

Как удобно.

Как мило.

Как типично.

— Уходи, — говорю.

Голос — чужой.

Хриплый.

Две недели молчания — даже с Гуччи разговаривала мало.

— Что?

— Уходи. Не хочу тебя видеть.

— Рита, пять минут...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

— Я могу всё объяснить...

— Мне не нужны твои объяснения.

— Рита...

— Нет, Давид.

Прижимаюсь лбом к двери.

Холодная.

Деревянная.

Он — там.

В полуметре.

Чувствую его — через дерево, через замок, через всё.

И не открываю.

— Две недели, — говорю. — Две. Недели.

— Я знаю...

— Нет. Не знаешь. Не знаешь, каково это — проснуться, а рядом пусто. Холодно. Ни записки. Ни следа. Как будто тебя выдумала. Как будто всё — галлюцинация.

— Рита, я не хотел...

— Я звонила. Сто раз. Двести. «Абонент недоступен». Каждый раз. Проверяла твои страницы. Каждые пять минут. Как психопатка. Как сталкер. Обновляла и думала — может, он напишет. Может, он жив. Может, с ним что-то случилось.

— Со мной действительно...

— А потом подумала — может, нет. Может, просто ушёл. Как все. Как папа от мамы. Как Игорь от меня. Как все остальные.

Голос срывается.

Слёзы — по щекам.

— Рита, послушай...

— Нет! Ты послушай! Знаешь, что ты сделал? Разрушил мою жизнь. Всю. Полностью.

— Рита...

— Карьера — всё. Двенадцать лет. Двести семнадцать свадеб. Репутация, которую строила по кирпичику. Всё — в мусор. Потому что сбежала с тобой. На глазах шестисот человек.

— Я не просил...

— Не просил?! Ты сказал — «пять секунд, да или нет». Смотрел этими глазами. Сказал — «у тебя глаза человека, который хочет сбежать». И я сбежала. Потому что поверила.

Бью ладонью в дверь.

Больно.

Плевать.

— Мама звонит каждый день. Плачет. Говорит — «ты опозорила семью». И она права. Опозорила. Вайсманы подают в суд. Полмиллиона. У меня нет полмиллиона. У меня — ипотека, кредит и кошка на премиум-корме.

— Я заплачу...

— Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был ты! Твоя честность! Твой звонок — хотя бы один!

— Ты знаешь, что значит «не кошерно»? — спрашиваю.

Молчит.

— Вот это — не кошерно. Бросить человека. Исчезнуть. Сломать чужую жизнь. И прийти через две недели с «дай объяснить».

— Рита, меня держали...

— Где? В подземелье? На Марсе?

— Почти.

— Не смешно.

— Не шучу.

Тишина.

— Отец. Нашёл. В ту ночь. Его люди приехали. Забрали. Я не хотел тебя будить — думал, разберусь. Не разобрался.

— Держали? Две недели?

— Загородный дом. Без телефона. Без связи. Отец хотел «образумить».

— И ты не мог сбежать? Ты, который двоих вырубил одним ударом?

— Их было шестеро. Отец не рискует.

Молчу.

— Сбежал. Как только смог. Сначала — в Тбилиси. Ты улетела. Нана дала адрес.

Нана.

Добрая предательница.

— Рита, открой. Покажу. У меня следы. Они... не были вежливы.

Рука — на замке.

Дрожит.

Не открываю.

— Не могу.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Что поверю. Прощу. Снова попадусь. А ты — снова исчезнешь. И я не переживу. Второй раз — не переживу.

Тишина.

— Рита. Я понимаю. Сломал твоё доверие. Разрушил жизнь. Сделал всё, чего боялась. Но я не ушёл сам. Меня забрали. И вернулся. Как только смог.

— Не знаю, Давид. Ничего не знаю. Что правда, что нет. Можно ли верить. Хочу ли открывать.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы последних трёх недель не было! Вернуться в ту комнату в Тбилиси! Когда ты держал меня ночью! Остаться там навсегда!

Рыдания.

Сползаю по двери.

Сижу на полу.

Он — там.

Я — здесь.

Дверь — между нами.

— Рита, — его голос близко, он тоже сел, — я никуда не уйду.

— Уйдёшь.

— Нет.

— Все уходят.

— Я — нет.

— Уже ушёл. Две недели назад.

— Меня забрали.

— Какая разница? Результат тот же. Я одна. С разрушенной жизнью.

— Я тебя люблю.

Тишина.

— Что?

— Люблю. Понял там. В том доме. Когда думал — может, больше не увижу. Понял — люблю. Впервые за много лет.

Молчу.

Не могу дышать.

— Не должна верить. Не должна прощать. Но я буду здесь. Каждый день. Пока не будешь готова.

Шорох.

Он садится удобнее.

— Я подожду.

Час проходит.

Он — там.

За дверью.

Молчит.

Я — здесь.

На полу.

Молчу.

Гуччи выползает из-под кровати.

Смотрит на меня.

Потом — на дверь.

«Он всё ещё там?»

— Да.

«Упорный».

— Угу.

«Не как Игорь. Тот бы уже ушёл».

— Гуччи, ты не помогаешь.

«Констатирую факт».

Два часа.

Звонит мама.

Беру.

— Рита! Ты живая?

— Живая, мама.

— Я волнуюсь! Ты не звонишь! Не пишешь! Сидишь там одна!

— Не совсем одна.

— Что значит — не совсем?

— Давид. Он... здесь.

Тишина.

— Этот?!

— Этот.

— Ты его впустила?!

— Нет. Он сидит за дверью.

— За дверью?!

— Да. Уже два часа.

Пауза.

— И что делает?

— Ждёт.

— Чего ждёт?

— Когда открою.

Мама молчит.

Долго.

Потом:

— Рита, он правда сидит за дверью два часа?

— Правда.

— И не уходит?

— Нет.

— Хм.

— Что — хм?

— Ничего. Просто... твой отец бы и пяти минут не высидел.

— Мама...

— Что — мама? Я констатирую. Два часа — это... ну... это что-то.

— Мама, он разрушил мою жизнь.

— Знаю. Но он сидит. Это важно.

— Это ничего не меняет.

— Может, и меняет. Я не говорю — прощай. Я говорю — подумай.

— Я думаю.

— Вот и думай. И позвони мне потом. Я хочу знать, чем закончится.

Отключается.

Смотрю на телефон.

Мама.

Непредсказуемая.

Как всегда.

Три часа.

Он — там.

Молчит.

Я встаю.

Иду на кухню.

Делаю чай.

Возвращаюсь.

Сажусь у двери.

— Давид.

— Да?

— Ты ещё там?

— Здесь.

— Три часа.

— Знаю.

— Ноги не затекли?

— Затекли.

— Почему не уходишь?

— Потому что ты — за этой дверью. А я хочу быть рядом с тобой. Даже если между нами — дерево.

Молчу.

Пью чай.

Он — там.

Ждёт.

Четыре часа.

Звонит Женя.

— Рита! Ты как?

— Не знаю.

— Что значит — не знаю?

— Давид здесь.

— Что?!

— Сидит за дверью. Четыре часа.

— Четыре часа?!

— Да.

— И ты не открываешь?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что он исчез на две недели.

— Но он вернулся!

— И что?

— Рита, мужчины не сидят под дверью четыре часа. Они уходят через десять минут. Максимум.

— Может, у него больше терпения.

— Или он правда тебя любит.

— Или хочет чего-то.

— Чего? Секса? За сексом четыре часа не сидят. За сексом идут в бар.

— Женя...

— Рита, открой дверь. Хотя бы посмотри на него. Он что, урод? Страшный? Противный?

— Нет.

— Тогда открой!

— Не могу.

— Почему?!

— Боюсь.

— Чего?

— Что если открою — всё начнётся сначала. И я снова... снова...

— Влюбишься?

— Разобьюсь.

Женя молчит.

— Рита, — говорит мягко, — ты уже разбилась. Две недели назад. Хуже не будет. А лучше — может.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Но он сидит. Это что-то значит.

Пять часов.

За окном темнеет.

Он — там.

Пять часов.

Я подхожу к двери.

— Давид.

— Да?

— Ты голодный?

— Немного.

— Хочешь, закажу тебе еду?

— Не надо.

— Пять часов без еды.

— Переживу.

— Ты упрямый.

— Я влюблённый. Это хуже.

Молчу.

— Рита?

— Да?

— Я посижу ещё. Сколько нужно.

— Зачем?

— Потому что ты этого стоишь.

Шесть часов.

Совсем темно.

Соседка — Любовь Михайловна — возвращается с работы.

Слышу её голос:

— Молодой человек, вы тут сидите весь день?

— Да.

— Зачем?

— Жду.

— Кого?

— Женщину, которую люблю.

Пауза.

— Она знает?

— Теперь — да.

— И не открывает?

— Пока — нет.

— Терпеливый.

— Приходится.

— Удачи вам.

— Спасибо.

Дверь соседки хлопает.

Сижу на полу.

Спиной к двери.

Он — с той стороны.

Тоже спиной.

Чувствую.

Два человека.

Одна дверь.

Шесть часов.

— Давид.

— Да?

— Почему ты не ушёл?

— Потому что уже уходил. Один раз. Не по своей воле — но ушёл. И видел, что это с тобой сделало. Не хочу повторять.

— А если я не открою?

— Тогда приду завтра. И послезавтра. И каждый день.

— Я могу вызвать полицию.

— Можешь. Но не вызовешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты сидишь у двери. Уже шесть часов. Если бы хотела, чтобы я ушёл — ушла бы в другую комнату. Но ты здесь. Значит — хочешь быть рядом. Даже если пока — через дверь.

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Семь часов.

Встаю.

Ноги затекли.

Подхожу к двери.

Рука — на замке.

— Давид.

— Да?

— Если открою — это ничего не значит.

— Хорошо.

— Не значит, что простила.

— Понимаю.

— Не значит, что мы вместе.

— Принято.

— Не значит, что доверяю.

— Ясно.

— Я открываю только потому, что у тебя, наверное, уже всё тело затекло.

— Ценю заботу.

— Это не забота. Это... гуманизм.

— Конечно.

Щёлкает замок.

Дверь открывается.

Он сидит на полу.

В коридоре.

Смотрит на меня снизу вверх.

Глаза — усталые.

Лицо — небритое.

Синяк под глазом — жёлтый, заживающий.

Ссадина на скуле.

Он — не врал.

Его действительно...

— Привет, — говорит.

— Привет.

— Можно войти?

— Можно.

Он встаёт.

Тяжело — ноги затекли.

Входит.

Дверь закрывается.

Мы стоим в коридоре.

Смотрим друг на друга.

— Рита...

— Молчи.

— Но...

— Молчи. Пока — молчи.

Молчит.

Я смотрю на него.

На синяки.

На усталость.

На глаза — в которых что-то, чего раньше не было.

Или было — но я не замечала.

— Семь часов, — говорю.

— Семь.

— Ты сумасшедший.

— Возможно.

— Это ничего не меняет.

— Я знаю.

— Я всё ещё злюсь.

— Понимаю.

— И не доверяю.

— Принимаю.

— Но...

Пауза.

— Но?

— Но ты вернулся.

— Вернулся.

— И высидел семь часов.

— Высидел.

— Это... что-то.

— Что-то.

Молчим.

Гуччи выходит из комнаты.

Смотрит на него.

Подходит.

Нюхает его ботинок.

Отходит.

«Приемлемо», — говорит её взгляд.

Высшая похвала от Гуччи.

— Твоя кошка меня одобрила? — спрашивает Давид.

— Не возбуждайся. Она одобряет всех, кто может открыть банку с кормом.

— Я могу.

— Знаю.

Молчим.

— Рита...

— Кухня там. Иди. Сделаю чай. Поговорим.

— Хорошо.

Он идёт на кухню.

Я стою в коридоре.

Смотрю ему вслед.

Семь часов.

Он высидел семь часов.

Это не кошерно — прощать так быстро.

Но я не прощаю.

Пока — нет.

Я просто...

Даю шанс.

Один.

Продолжение следует.