Не кошерно

ГЛАВА 25. ГОЛОД

Чай мы так и не выпили.

Он сидел за столом — измождённый, небритый, с тенями под глазами. Человек, который просидел семь часов на бетонном полу подъезда ради меня.

Я стояла у плиты. Спиной к нему. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, осязаемый. Как прикосновение.

Чайник закипал.

Я потянулась за чашками — и он оказался прямо за мной.

Когда успел встать — не слышала.

Не понимаю, как он двигается так бесшумно. Метр девяносто, восемьдесят килограммов мышц — а ступает как кот. Как хищник, который выслеживает добычу.

Добыча — это я.

— Рита...

Его дыхание — на моей шее. Горячее. Рваное. Он стоит так близко, что я чувствую жар его тела сквозь одежду.

— Я же сказала — молчи.

— Не могу.

Его губы касаются моего уха. Едва-едва. Призрак прикосновения.

— Две недели, — шепчет он. — Каждую ночь. В той комнате. В темноте. Думал только о тебе.

Мурашки — волной по всему телу. От шеи до кончиков пальцев.

— Давид...

— О твоих глазах. О твоём смехе. О том звуке, который ты издаёшь, когда я касаюсь тебя вот здесь...

Его пальцы — на моей пояснице. Под футболкой. На голой коже. Горячие подушечки пальцев рисуют круги. Медленно. Издевательски медленно.

Я вздрагиваю. Всем телом.

— Я ещё не простила тебя.

— Знаю.

— Я злюсь.

— Знаю.

— Я...

Он разворачивает меня. Одним движением. Властным, неумолимым. Прижимает к столешнице. Его бёдра — вплотную к моим. Его руки — на моей талии. Большие ладони охватывают почти полностью.

Его глаза — чёрные. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Глаза человека, который смотрит на воду после двух недель в пустыне.

— Ты — что? — спрашивает.

— Я... забыла.

Он усмехается. Одним уголком рта. Хищная, волчья усмешка.

И целует меня.

Это не поцелуй.

Это — вторжение.

Его губы — требовательные, жёсткие. Его язык — проталкивается между моих губ, не спрашивая разрешения. Его зубы — прикусывают мою нижнюю губу. Тянут. Отпускают. Снова.

На границе боли.

На границе безумия.

Идеально.

Я стону ему в рот — невольно, неконтролируемо. Он отвечает рыком. Низким, утробным. Звуком, от которого что-то внизу живота сжимается в тугой узел.

Мокро.

Мгновенно.

Стыдно.

И — абсолютно плевать.

Чайник свистит — пронзительно, истерично.

Мне плевать.

Пусть свистит.

Пусть взрывается.

Пусть кухня горит.

Его руки — нетерпеливые, жадные — хватают мою футболку. Тянут вверх. Срывают через голову. Волосы — рассыпаются по плечам, лезут в лицо. Ему плевать. Мне — тоже.

Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня. Я стою перед ним — в одном бюстгальтере, задыхающаяся, растрёпанная.

— Господи, — выдыхает он. — Две недели без этого...

— Без чего?

— Без тебя.

Его губы — на моей шее. Там, где пульс. Он чувствует, как бешено колотится моё сердце — я знаю, что чувствует. Целует это место. Прикусывает. Зализывает.

Я запрокидываю голову.

Открываю ему горло.

Как жертва.

Как добыча, которая сдалась.

Его.

Бюстгальтер — исчезает. Я даже не понимаю, когда он успел расстегнуть. Магия. Колдовство. Или просто — практика.

Не хочу думать о практике.

Не хочу думать ни о чём.

Его ладони — накрывают мою грудь. Большие. Горячие. Мозолистые — откуда у банкирского сына мозоли? Неважно. Потом спрошу. Потом.

Его большие пальцы — на сосках. Круговые движения. Медленные. Дразнящие.

— Давид...

— М?

— Быстрее...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

Он наклоняется. Берёт сосок в рот. Втягивает. Языком — вокруг, по кругу, снова и снова. Зубами — слегка, на грани.

У меня подкашиваются ноги.

Буквально.

Хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть.

— Давид... я сейчас...

— Что — сейчас?

— Упаду...

— Не упадёшь. Я держу.

Держит. Одной рукой на моей пояснице. Другой — делает что-то такое с моей грудью, от чего я забываю собственное имя.

Он опускается на колени.

Прямо на кухне.

На холодном полу.

Передо мной.

Этот мужчина — наследник банковской империи, хозяин частного самолёта — стоит на коленях на моей кухне и смотрит на меня снизу вверх.

Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — цепляют резинку штанов. Тянут вниз. Медленно. Мучительно медленно. Целует каждый сантиметр обнажающейся кожи. Бедро. Колено. Голень.

— Давид, я сейчас умру...

— Не умрёшь.

— Умру!

— Тогда умрёшь счастливой.

Штаны — на полу.

Он смотрит на мои трусики. Простые, хлопковые, даже не кружевные. Я не ждала гостей. Тем более — таких гостей.

— Красивая, — говорит он.

— Это обычные трусы...

— Я не про трусы.

Его пальцы — под резинкой. Тянет вниз. Я переступаю. И стою перед ним — голая. Полностью. На собственной кухне. В четыре часа дня. Свет из окна падает прямо на меня — никуда не спрятаться, ничего не скрыть.

Чайник наконец замолкает. Выкипел.

Гуччи давно сбежала.

Соседи — наверное, слышат.

Мне — плевать.

Он смотрит.

Долго.

Жадно.

Так, как смотрят на произведение искусства.

Или — на еду после голодовки.

— Идеальная, — говорит.

— Давид, пожалуйста...

— Моя.

И наклоняется.

Первое прикосновение его языка — я вскрикиваю.

Громко.

Пронзительно.

Хватаюсь за край стола — единственное, что держит меня вертикально.

Он не торопится. Он — издевается. Его язык — медленный, ленивый. Обводит. Дразнит. Касается — и отстраняется. Снова и снова.

— Господи... Господи... Давид...

Он не отвечает. Рот занят.

Его руки — на моих бёдрах. Удерживают. Не дают двигаться. Не дают ускорить. Не дают ничего — только принимать то, что он даёт.

А он даёт — по капле.

По крошке.

Сводит с ума.

Чашки летят на пол.

Я смахиваю их локтем — случайно. Или не случайно. Мне нужно за что-то держаться. Руки — скользят по столешнице.

Одна чашка — разбивается.

Звон.

Мне плевать.

Его язык делает что-то такое — быстрое, точное, безжалостное — и я вижу звёзды. Буквально. Яркие вспышки под закрытыми веками.

Когда я закрыла глаза?

Не помню.

Он добавляет палец. Один. Медленно. Входит — дюйм за дюймом. Изгибает внутри — находит то самое место.

Я кричу.

Добавляет второй.

Я уже не кричу — я не могу. Воздуха не хватает. Только хриплые стоны. Только его имя — снова и снова.

Его пальцы — двигаются. Внутри. Быстрее. Глубже. Его язык — не останавливается.

И я — взрываюсь.

Волна — от центра тела к кончикам пальцев. Мышцы — сжимаются вокруг его пальцев. Спина — выгибается дугой. Крик — такой громкий, что саднит горло.

Соседи — точно слышат.

Весь дом — слышит.

Мне — абсолютно, категорически, бесповоротно плевать.

Я сползаю.

По столу.

На пол.

К нему.

Ноги не держат.

Колени — подгибаются.

Руки — дрожат.

Всё тело — всё ещё содрогается. Волнами. Отголосками.

— Это было... — пытаюсь сказать.

— Начало, — говорит он.

— Что?

Он поднимается. Поднимает меня — легко, как пушинку. Сажает на стол. Тот самый стол, где я ела завтраки все эти годы. Где резала салаты. Где разговаривала с мамой по телефону.

Теперь — не смогу смотреть на этот стол без того, чтобы...

Он раздвигает мои ноги.

Встаёт между ними.

Его ремень — звякает. Металл пряжки. Громко в тишине.

Молния — вниз.

Я смотрю.

Не могу не смотреть.

Он достаёт — и я на секунду забываю, как дышать.

Две недели.

Я почти забыла.

Почти забыла, какой он.

— Рита.

— Да?

— Смотри на меня.

Поднимаю глаза.

Встречаюсь с его взглядом.

Он входит.

Одним движением.

Полностью.

До конца.

Растягивает.

Заполняет.

Я задыхаюсь. Хватаюсь за его плечи. Ногти — впиваются в кожу. Оставят следы. Плевать. Плевать на всё.

— Господи...

— Не господи, — его голос — хриплый, надломленный от напряжения. — Давид.

И начинает двигаться.

Это — не нежно.

Не романтично.

Не «воссоединение влюблённых после разлуки».

Это — шторм.

Стихия.

Цунами.

Стол — скрипит под нами. Бьётся о стену. Ритмично. Громко. В такт его движениям.

Я обхватываю его ногами. Притягиваю ближе. Глубже. Ещё. Пятки — упираются в его поясницу. Скрещиваются за спиной.

— Давид... Давид... Давид...

Его имя — молитва.

Проклятие.

Единственное слово, которое осталось в моём словаре.

Он наклоняется. Его лоб — к моему. Его дыхание — на моих губах. Его глаза — в мои.

— Не закрывай глаза, — рычит. — Смотри на меня.

Смотрю.

Не могу оторваться.

Пока он вбивается в меня — снова и снова.

Пока стол трещит под нами.

Пока мир сужается до одной точки.

До него.

До меня.

До нас.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Три слова.

Простые.

Невозможные.

И я — взрываюсь снова.

Сильнее, чем в первый раз.

Кричу — до хрипоты.

Царапаю его спину — до крови.

Кусаю его плечо — до отметин.

Он — следом. Через секунду. Через вечность. Глухой стон. Рык. Последний толчок — глубокий, долгий, бесконечный.

И — тишина.

Лежим на полу кухни.

На холодном кафеле.

Среди осколков чашки.

Рядом — лужа воды: чайник выкипел и опрокинулся.

Потолок — белый. Трещина в углу — я замечаю её впервые.

Тяжело дышим.

Оба.

— Рита.

— М?

— Ты всё ещё злишься?

Думаю.

Пытаюсь вспомнить, на что злилась.

Не получается.

— Немного.

— Хочешь ещё?

Поворачиваю голову.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

На полу моей кухни.

Среди разрушений, которые мы устроили.

— Да.