Непорочная вдова

ХУАНА В АНГЛИИ

Катарина начала задаваться вопросом, кому она может доверять, ибо, когда гнев на донью Эльвиру утих, она поняла, насколько была шокирована двуличием дуэньи.

Мария де Рохас погрузилась в меланхолию. Очередной запланированный для нее брак не состоялся, так как Иньиго уехал вместе с матерью.

Правда, двор освободился от тирании доньи Эльвиры, но нищета осталась.

Катарина призвала к себе Пуэблу, и тот, хромая, предстал перед ней. Он старел, и потрясения, подобные пережитому, казалось, добавляли ему годы за считанные недели.

В своей новообретенной независимости Катарина говорила смело.

— Это положение не может продолжаться. У меня должны быть средства для содержания двора. Я невестка короля Англии, и полагаю, что вы, как посол моего отца, должны пошевелиться и предпринять что-нибудь по этому поводу.

Пуэбла беспомощно развел руками.

— Вы должны пойти к королю, — продолжала Катарина, — и смело поговорить с ним. Скажите ему, что это позор для его имени — позволять мне жить таким образом.

— Я сделаю все, что в моих силах, Ваше Высочество, — ответил Пуэбла.

Он, шаркая, вышел из покоев, не испытывая восторга от своего задания, но соглашаясь с Катариной, что она не может долго продолжать жить в такой нужде.

Он испросил аудиенции у короля.

Генрих все еще размышлял о предложенной встрече с Филиппом и Хуаной. «Возможно, весной или летом...» — думал он, ибо перспектива того, что сырость проберет его до костей, пугала его. Было бы катастрофой, стань он полным калекой. Казалось таким нелепым, что он не может найти себе невесту. И все же королям нелегко найти подходящих партнерш. Столько качеств требовалось от королевы.

Он нахмурился, увидев вошедшего Пуэблу, но спокойно выслушал, пока посол излагал жалобу Катарины.

Генрих важно кивнул.

— Это правда, — сказал он, — содержать такой дом, как Дарем-хаус, должно быть накладно. Мне жаль инфанту. Я помогу ей.

Лицо Пуэблы озарилось удовольствием.

— Пусть она оставит Дарем-хаус, — продолжал Генрих, — и переезжает ко двору. Уверен, когда ей больше не придется содержать такой большой штат, она заживет с большим удобством.

Пуэбла поблагодарил короля, но возвращался в Дарем-хаус с сомнением, не зная, как Катарина воспримет эту новость. Он знал, что с достойным содержанием и без доньи Эльвиры жизнь в Дарем-хаусе могла бы быть весьма приятной; и именно на это содержание надеялась Катарина. Но если она отправится ко двору, то окажется под надзором столь же строгим, как и при донье Эльвире.

Он был прав. Катарина была отнюдь не довольна.

Она смотрела на потертого маленького человечка, и ее переполняло отвращение. Этот человек... посол той страны, которую ее всегда учили считать величайшей в мире! Как она может надеяться на уважительное отношение, как может сохранить свое достоинство, когда представитель ее отца в Англии — этот мелкий выкрест!

Она заговорила с ним холодно:

— Я вижу, что мое положение едва ли изменилось к лучшему. Порой я гадаю, на кого вы работаете больше: на короля Англии или на короля Испании.

Пуэбла был глубоко уязвлен. Как она могла понять хитросплетения государственной политики? Как могла осознать опасную и трудную игру, которую ему приходилось вести непрерывно?

Казалось, таков его рок — быть непонятым, быть презираемым теми, кому он служил.

Катарина думала, глядя ему вслед: «Действительно ли донья Эльвира шпионила для брата, или же Пуэбла с дьявольской хитростью подстроил все это, чтобы убрать Эльвиру? Стоит ли за этим планом король Англии? Желает ли он закрыть Дарем-хаус, чтобы привезти ее ко двору, где многие смогут злорадствовать над ее бедностью и унизительным положением? Кому можно доверять?»

***

Из Испании пришли вести, потрясшие Катарину.

Ее отец собирался жениться снова.

Катарина была так расстроена, что заперлась в своих покоях и велела фрейлинам оставить ее одну. Короли быстро женились повторно, потеряв королев; она знала это. Королям была свойственна непрестанная нужда в наследниках. Но здесь дело казалось иным. Кто-то должен был занять место Изабеллы Кастильской, и в глазах Катарины это было кощунством.

Более того, отец намеревался жениться на юной девушке восемнадцати лет.

Ходили слухи, что она очень красива, и это ранило Катарину еще сильнее. Она думала об отце, осыпающем ласками прекрасную юную девицу, и представляла себе мать, с печалью взирающую на это с Небес.

«Глупости! — одернула она себя. — Это политический брак».

Правда, Фердинанд жаждал заключить союз с французским королем Людовиком XII. Ситуация изменилась. Французы были изгнаны из Неаполя, ибо слишком легкий успех сделал их беспечными; к тому же за Фердинанда сражался Гонсальво Кордова, Великий капитан.

В сложившихся обстоятельствах Людовик был рад видеть раздор между Фердинандом и его зятем Филиппом. Филипп или его сын Карл должны были стать самыми могущественными людьми в Европе. К ним перейдут владения Максимилиана, включая Австрию, Фландрию и Бургундию; но это еще не все, ибо от Хуаны им достанутся объединенные короны Испании, а в придачу — все заморские владения.

Людовику союз с Фердинандом казался целесообразным, хотя дочь Людовика и была обещана юному Карлу.

Людовик выдвинул свои условия. Он откажется от притязаний на Неаполь, который отдаст юной невесте в качестве приданого. Гермэна де Фуа была дочерью Жана де Фуа, виконта Нарбоннского; матерью этого виконта была Леонора, королева Наварры, сводная сестра Фердинанда, отравившая свою сестру Бланш, чтобы заполучить корону Наварры. Виконт был женат на одной из сестер Людовика XII, так что Гермэна приходилась родственницей не только Людовику, но и Фердинанду.

Фердинанд также согласился выплатить Людовику миллион золотых дукатов в течение следующих десяти лет, чтобы компенсировать потери Людовика в неаполитанской кампании.

Таковы были вести, дошедшие до Катарины и показавшиеся ей оскорблением памяти матери. Дело было не только в том, что отец взял молодую жену на место ее матери, но и в том, как она поняла, что этот брак мог разрушить ту политику, ради которой Изабелла трудилась все свое правление: единство Испании. Для Изабеллы было счастьем, что, выйдя замуж за Фердинанда, она объединила Кастилию и Арагон; а когда они вместе изгнали мавров из королевства Гранада, они создали единую Испанию. Но если этот новый брак окажется плодовитым, если Гермэна родит Фердинанду сына, этот сын станет наследником Арагона, в то время как Хуана и ее наследники — а у нее уже были сыновья — станут правителями Кастилии.

Так своим эгоистичным поступком — возможно, ради обладания красивой молодой женой, но, скорее всего, ради того, чтобы ухватиться за довольно пустой титул короля Неаполя, — Фердинанд выказывал безразличие к чаяниям всей жизни Изабеллы.

Этот договор между Фердинандом и Людовиком уже был подписан в Блуа.

Катарина, уже не ребенок, уже не несведущая в государственной политике и всепоглощающей алчности и гордыне амбициозных мужчин и женщин, снова оплакивала свою мать.

***

Стоял суровый январь, и вдоль всего побережья бушевали шторма; ветер несся вверх по Темзе, и даже огромные камины, пылавшие в Виндзорском замке, не могли сдержать холод. Катарина сидела, сжавшись у огня, с несколькими своими фрейлинами. Они были очень мрачны и почти не переставали говорить о своем желании вернуться в Испанию.

Франческа де Карсерас, которая была импульсивна и никогда не умела держать язык за зубами, по очереди винила разных членов двора Катарины. Сначала она винила Пуэблу, затем Хуана де Куэро. Все они в сговоре с королем Англии, заявляла она, и их желание — продержать всех на этом острове, пока их не скрючит ревматизм.

Мария де Рохас погрузилась в уныние. Как прежде она оплакивала своего англичанина, так теперь оплакивала Иньиго Манрике.

Катарина понемногу тратила свои запасы посуды и драгоценностей и часто гадала, что случится, когда придет время оценивать их остатки.

Новостей из Испании не было. У Фердинанда редко находилось время написать дочери. Он был слишком занят, с горечью полагала она, думая о его новом браке, который должен был вскоре состояться.

Пока они так сидели, снаружи послышался цокот копыт и крики, и Франческа подбежала к окну.

— Внизу какой-то переполох, — сказала она. — Очевидно, важные новости.

— Новости из дома? — быстро спросила Катарина.

— Нет, — ответила Франческа, когда остальные подошли к окну и встали рядом с ней. — Это не испанский курьер.

Катарина, которая было поднялась, безучастно села обратно.

— Из Испании никогда нет новостей... никогда нет новостей, которые хотелось бы услышать.

Девушки отвернулись от окна, и Мария де Салинас сказала:

— Скоро все должно измениться. Так не может продолжаться. Быть может, когда будет новый король...

— Он женится на Ее Высочестве, — воскликнула Франческа.

Катарина покачала головой.

— Нет, он обещан Маргарите Ангулемской.

— О, он был обещан стольким, — сказала Франческа.

— Это случается с большинством из нас, — горько вставила Мария де Рохас.

Катарина молчала; она думала о принце Уэльском, которого видела время от времени. Это было странное положение; она не знала, помолвлена ли она с ним до сих пор или нет. Правда, в доме епископа Солсберийского состоялась официальная помолвка, но с тех пор ходили слухи о других невестах, выбранных для него.

Он быстро взрослел, ибо казался намного старше своих лет. Когда они были вместе, она часто замечала на себе его задумчивый взгляд. Это немного тревожило; это заставляло ее гадать, что уготовит ей будущее, когда старый король умрет и королем Англии станет Генрих VIII.

Кто-то у двери молил позволения увидеть инфанту, и Инес де Венегас бесцеремонно ворвалась в покои. Она была явно взволнована.

— Ваше Высочество, — пролепетала она. — Внизу большой переполох. Корабли, потрепанные штормом, искали убежища здесь, в Англии.

Франческа нетерпеливо бросила:

— Этого и следовало ожидать в такую погоду.

— Но это корабли Ее Высочества королевы Кастилии.

Катарина встала; она побледнела, а затем густо покраснела.

— Хуана... моя сестра... в Англии!

— Ваше Высочество, она здесь... ищет укрытия от шторма. Ее флот потерпел бедствие на пути из Фландрии в Испанию. И она, и ее муж, и их свита...

Катарина прижала руки к груди; сердце ее колотилось от волнения.

Хуана здесь... в Англии!

Это была самая радостная весть, какую она слышала за многие годы.

***

Хуана, королева Кастилии, была наконец счастлива. Она находилась на корабле, плывущем в Кастилию, и муж был с ней; и пока они плыли вместе, он не мог сбежать от нее.

Она была безумно весела; она стояла на палубе, подставив лицо ветру, пока тот распускал ее волосы и заставлял их развеваться вокруг головы. Ее приближенные поглядывали на нее с тревогой, украдкой; что до мужа, то иногда он насмехался над ней, иногда был иронически ласков — все зависело от его настроения.

Филипп был человеком настроения. Он менял планы изо дня в день, как менял любовниц. Занимай он менее видное место в мировой политике, это было бы не так важно; но при нынешнем положении он становился известен своим непостоянством, а для сына Максимилиана это было опасно.

В Европе не было правителя, который не смотрел бы на него с беспокойством. И все же благодаря своему положению он был одним из самых могущественных людей в Европе; и он знал это. Это его восхищало. Он любил власть, будь то в политике или в отношениях с женщинами.

Он вышел на палубу и встал рядом с женой.

«Как безумно она выглядит!» — подумал он, и его охватило ликование. Он добьется полного повиновения или упрячет ее подальше.

Не будет ложью сказать: «Я должен держать ее под надежной стражей. Увы, моя жена — сумасшедшая».

Однако бывали времена, когда необходимо было говорить: «О нет, она не безумна. Немного импульсивна, немного истерична, но это не безумие».

Сейчас был как раз последний случай, потому что он собирался заявить права на ее корону Кастилии. Народ Испании никогда не примет сына Максимилиана своим правителем; они примут лишь мужа дочери своей королевы Изабеллы, Хуаны, которая теперь сама была королевой Кастилии.

Хуана обернулась к нему, и в глазах ее возник тот мягкий, тоскующий взгляд, который порой забавлял его, а порой вызывал отвращение.

«Как же он красив!» — подумала она. Ветер зажег яркий румянец на его щеках, и без того всегда розовых; длинные золотистые волосы падали на плечи; черты лица напоминали греческого бога; голубые глаза сияли здоровьем и жаждой жизни. Он не был ни высоким, ни низким; он был строен и двигался с грацией. Прозвище Филипп Красивый, под которым его знали, было дано ему отнюдь не из пустой лести.

— Ветер крепчает, — произнесла она, но выражение ее лица говорило об ином, как всегда, когда он был рядом. Оно умоляло его оставаться с ней каждый час дня и ночи, оно выдавало, что счастлива она лишь тогда, когда он рядом.

Филипп внезапно повернулся к ней и сжал ее запястье. Ей было больно, но он часто был жесток с ней, и она приветствовала эту жестокость. Она была счастливее, когда он касался ее — пусть даже грубо, — чем когда он приберегал свою ласку или гнев для других.

— Я жду неприятностей от этого хитрого старого лиса, твоего отца.

Она вздрогнула. В конце концов, она была дочерью Изабеллы, а Изабелла учила своих детей важности дочернего долга. Даже в необузданной Хуане, одурманенной страстью к этому жестоко своенравному мужу, все еще жило влияние великой Изабеллы.

— Не сомневаюсь, он будет рад нас видеть, — начала она.

— Рад? Скажу тебе вот что, жена моя: он надеется, что мы сгинем в море. Он надеется взять нашего сына Карла под свою опеку и править Кастилией и Арагоном как регент при мальчике. Вот на что надеется Фердинанд. А мы стоим у него на пути.

— Этого не может быть. Он мой отец. Он любит меня.

Филипп рассмеялся.

— Это твои глупые бабьи рассуждения. Твой отец никогда не любил ничего, кроме корон и дукатов.

— Филипп, когда мы будем в Кастилии, не запирай меня. Позволь мне быть с тобой.

Он склонил свою красивую голову набок и сардонически улыбнулся ей.

— Это зависит от тебя, дорогая. Мы не можем показать народу Кастилии безумную.

— Филипп, я не безумна... я не безумна... не тогда, когда ты добр ко мне. Если бы только ты был ласков со мной. Если бы не было других женщин...

— А, — усмехнулся Филипп. — Ты просишь слишком многого.

Затем он рассмеялся и обнял ее за плечи. Она тут же прильнула к нему, ее лихорадочные пальцы вцепились в его дублет. Он посмотрел на нее с брезгливостью и, отвернувшись, чтобы уставиться на вздымающиеся волны, сказал:

— На этот раз ты будешь мне повиноваться. Больше ничего похожего на дело Кончильоса, а?

Хуана задрожала.

— Ты забыла тот случай? — продолжал Филипп. — Ты забыла, как, когда твой отец стремился стать регентом Кастилии, этот предатель Кончильос убедил тебя подписать письмо с одобрением действий твоего отца?

— Я сделала это, потому что ты никогда не бывал со мной. Тебе было все равно, что со мной станется. Ты проводил все время с той крупной фламандкой...

— Значит, ты предала меня из ревности, да? Ты сказала себе: «Я послужу отцу, и если это значит, что я стану врагом своему мужу, какое мне дело?»

— Но мне было дело, Филипп. Если бы ты попросил меня, я бы никогда этого не подписала. Я бы сделала все, что ты просил.

— И все же ты знала, что, подписывая то письмо, идешь против моей воли. Ты встала на сторону отца против меня. Ты думала, что немного отомстишь, потому что я предпочел тебе другую женщину. Взгляни на себя порой, моя королева. Подумай о себе, а потом спроси себя, почему я предпочитаю проводить ночи с кем-то другим.

— Ты жесток, Филипп. Ты слишком жесток...

Он сжал ее руку, и она снова стерпела боль. У нее мелькнула мысль: завтра останется синяк. И она будет целовать эти синяки, потому что это следы его пальцев. Пусть он будет жесток, лишь бы не покидал ее.

— Прошу тебя помнить, что случилось, — тихо сказал Филипп. — Кончильос был брошен в темницу. Что с ним там стало, я не знаю. Но это справедливая награда, не так ли, моя желанная, для человека, который встал между мужем и женой? А что до моей маленькой королевы, моей вероломной Хуаны, ты знаешь, что случилось с ней. Я упрятал ее. Я сказал: «Моя бедная жена страдает от видений. Она унаследовала безумие от своей сумасшедшей бабушки, старой дамы из Аревало. Мне скорбно, что я должен на время скрыть ее от мира». Помни. Ты снова свободна. Ты можешь какое-то время побыть разумной женщиной. Ты можешь отправиться в Кастилию и потребовать свою корону. Но берегись, как бы тебе не оказаться снова отрезанной от мира.

— Ты обращаешься со мной самым зверским образом, Филипп.

— Помни об этом, — пробормотал он, — и пусть это будет тебе уроком.

Он повернулся и ушел, а она долго с тоской смотрела ему вслед. С какой грацией он шел! Он был словно бог, сошедший на Землю с каких-то языческих небес. Она хотела бы укротить свое желание, но не могла; оно захлестывало все ее чувства, весь рассудок. Она была готова отбросить гордость, достоинство, приличия — все, что, как учила ее мать, было наследием принцессы Испании, — все это она отринула бы ради одного короткого часа безраздельного внимания Филиппа.

***

На борту случилась беда. Несколько часов назад, когда они вошли в Ла-Манш, на море и в небе воцарилось странное затишье, длившееся почти час; затем внезапно поднялся ветер, небо потемнело, и разразился шторм.

Хуана покинула свою каюту; ветер рвал ее платье и выбивал волосы из-под головного убора. Она смеялась; ей было не страшно. На борту не было никого, кто боялся бы смерти меньше, чем она.

— Мы умрем вместе! — кричала она. — Теперь он не сможет меня бросить. Я буду рядом с ним; я обниму его, и мы встретим Смерть вместе... наконец-то вместе.

Две ее женщины подошли к ней; они решили, что ею овладевает приступ безумия. Это было понятно. Все на корабле были в ужасе и боялись, что никогда не доберутся до Кастилии.

— Ваше Высочество, — сказали они, — вам следует молиться.

Она повернулась к ним с широко раскрытыми, дикими глазами.

— Я так много молилась, — тихо сказала она, — и мои молитвы редко были услышаны. Я молилась о любви. Мне было отказано в ней. Так почему я должна молиться о жизни?

Женщины переглянулись. В этих взглядах читалось: «Сомнений нет, безумие близко».

Одна из них прошептала:

— Ваша матушка желала бы, чтобы вы молились, будь она здесь.

Хуана умолкла, и они поняли, что она думает о королеве Изабелле.

— Я должна сделать то, чего она бы хотела, — пробормотала она словно про себя. Затем крикнула: — Идемте, помогите мне одеться. Найдите мое самое богатое платье и наденьте на меня. Потом принесите мне кошелек с золотыми монетами.

— Ваше самое богатое платье, Ваше Высочество? — пролепетала одна из женщин.

— Именно так я и сказала. Мое самое богатое платье и золото, которое нужно привязать к моему телу. Когда меня выбросит на какой-нибудь далекий берег, я не хочу, чтобы сказали: «Вот женщина, погубленная морем», но: «Вот Королева!» Этого хотела бы моя матушка. Я напишу записку, что деньги предназначены для моих похорон... похорон королевы. Живее, что вы стоите? Времени может остаться совсем мало. Мы едва слышим друг друга. Мы едва держимся на ногах. Платье... кошелек...

Она дико смеялась, пока они шли исполнять ее приказ.

***

В церемониальном платье, с кошельком, крепко привязанным к талии, Хуана, спотыкаясь, добралась до каюты мужа. Она едва узнала Филиппа Красивого в бледном человеке, который выкрикивал приказы высоким, срывающимся от страха голосом, пока слуги помогали ему облачиться в надутую кожаную куртку. Где теперь был тот самодовольный наследник Максимилиана? Светлые волосы были в беспорядке, под голубыми глазами залегли тени усталости, а красивый рот скривился от каприза и страха.

— Живее! — визжал Филипп. — Эта штука надежна? Застегните ее. Думаете, у нас есть часы в запасе? В любую минуту...

В то самое мгновение, как он заговорил, раздался внезапный крик: «Пожар!», и зловещий мерцающий свет стремительно озарил тьму.

Хуана, стоявшая теперь совершенно безмятежно в своих богатых одеждах, произнесла голосом гораздо более спокойным, чем обычно:

— Корабль горит.

— Горит! — закричал Филипп. — Тушите огонь! Тушите огонь! Что же с нами будет!

Дон Хуан Мануэль, сопровождавший королевскую чету в Испанию, тихо произнес:

— Делается все возможное, Ваше Высочество.

— Где остальные корабли? Они рядом?

— Ваше Высочество, мы потеряли остальные корабли. Шторм разбросал их.

— Тогда что же делать? Мы обречены.

Никто не ответил, и тогда Филипп повернулся и посмотрел в лицо жене, стоявшей рядом. В этот миг они словно заново оценили друг друга. Она, в своем роскошном платье с привязанным к талии кошельком, спокойно ждала смерти. Филипп, в надутой кожаной куртке, которая, как клялись его слуги, удержит его на плаву в бурном море, был напуган.

Она рассмеялась ему в лицо.

— Теперь мы вместе, Филипп, — крикнула она. — Теперь ты не можешь меня бросить.

Затем она бросилась к его ногам и обхватила его колени.

— Я буду держаться за тебя, — продолжала она. — Я вцеплюсь в тебя так крепко, что даже Смерть не сможет нас разлучить.

Филипп не ответил; он замер, глядя на нее сверху вниз; и некоторым наблюдавшим показалось, что он нашел утешение в ее объятиях.

Она стала нежной и удивительно спокойной, словно понимала: из-за его страха сильной сейчас должна быть она.

— Полно, Филипп, — сказала она, — кто слышал, чтобы короли тонули? Не бывало такого, чтобы король утонул.

Филипп закрыл глаза, словно не в силах был видеть признаки надвигающейся катастрофы. Его рука коснулась кожаной куртки, на которой огромными буквами было начертано: «Король, Дон Филипп». Он, столь полный жизненных сил, никогда не думал о смерти. Ему не было еще и тридцати, и жизнь дала ему так много. Только Хуана, чей разум часто уводил ее на странные тропы, только Хуана, страдавшая так глубоко, могла смотреть смерти в лицо с улыбкой, в которой читалось приветствие.

Сквозь грохот бури он услышал ее крик:

— Я голодна. Не пора ли нам поесть? Принесите мне шкатулку с какой-нибудь едой.

Один из людей отправился исполнять ее приказание, а она продолжала улыбаться, обнимая колени дрожащего мужа.

***

Огонь был взят под контроль благодаря почти нечеловеческим усилиям команды. Корабль дал сильный крен, и с наступлением дня стало видно, что земля совсем близко.

Филипп вскрикнул от облегчения, крича, что они должны со всей скоростью идти к суше.

Дон Хуан Мануэль был рядом с ним.

— Это Англия, — сказал он. — Если мы высадимся, то отдадим себя в руки Тюдора.

— А что еще нам остается? — вопросил Филипп. — Разве Тюдор страшнее могилы на дне океана?

Дон Хуан признал, что, пока их корабль не будет отремонтирован, у них мало надежды добраться до Испании.

Филипп развел руками. Вид земли вернул ему хорошее расположение духа, ибо в своей юношеской самонадеянности он верил, что способен справиться с королем-Тюдором; лишь смерть внушала ему ужас.

— Мы направимся к берегу со всей поспешностью, — сказал он.

Так, наконец, в мелкую гавань Мелкомб-Реджиса вошел потрепанный корабль, везущий Хуану и Филиппа. Люди вдоль всего побережья вплоть до Фэлмута видели терпящий бедствие флот, но не знали, принадлежат ли эти корабли друзьям или врагам.

Они собрались на пляжах, размахивая луками, стрелами и сельскохозяйственными орудиями; и когда Филипп и Хуана вошли в гавань Мелкомб-Реджиса, их встретила толпа неуверенных в себе английских мужчин и женщин.

Команда корабля собралась на палубе, и несколько мгновений люди на берегу полагали, что чужеземцы прибыли напасть на них, ибо их мольбы о помощи были неразборчивы.

Тогда молодой человек, явно из дворян, протиснулся вперед сквозь толпу на пристани и крикнул людям на палубе по-французски:

— Кто вы? И зачем вы прибыли сюда?

Последовал ответ:

— Мы везем Эрцгерцога и герцогиню Австрийских, короля и королеву Кастилии, которые направлялись в Испанию и потерпели крушение у ваших берегов.

Этого было достаточно. Полный краснолицый мужчина встал рядом с молодым человеком, говорившим по-французски.

— Передайте им, — сказал он, — что они должны принять мое гостеприимство. Пусть сойдут на берег и отдохнут немного в моем доме, пока я извещу Его Милость Короля об их прибытии.

Так Филипп и Хуана высадились в Англии, и пока они вкушали щедрое английское гостеприимство в поместье сэра Джона Тренчарда в Мелкомб-Реджисе, близ Уэймута, гонцы скакали ко двору, чтобы сообщить королю о прибытии королевской четы.

***

Как же приятно было оказаться на твердой земле и каким щедрым было гостеприимство, оказанное сэром Джоном Тренчардом и его домочадцами.

Хуана и Филипп познакомились с уютом английского поместья. В огромных открытых каминах ревел огонь; большие куски мяса вращались на вертелах, и с кухонь доносился запах выпечки.

Филипп был счастлив расслабиться и так рад оказаться на суше, что несколько дней был добр к Хуане, которая от этого пребывала в блаженстве.

Пришли вести, что другие корабли их флота нашли убежище вдоль побережья на западе, вплоть до Фэлмута. Некоторые не были повреждены безвозвратно и могли в скором времени снова выйти в море.

Это были утешительные новости, ибо, когда шторм утих, погода установилась мягкая, а море стало таким спокойным, что дон Хуан Мануэль жаждал продолжить путешествие.

Сэр Джон Тренчард добродушно возмутился, когда ему предложили это.

Нет, заявил он. Он этого не допустит. Он не позволит лишить себя чести предложить еще немного развлечений своим именитым гостям. Да ведь король никогда не простит его, если он отпустит их. Это выглядело бы грубостью.

Дон Хуан Мануэль все понял.

— Он ждет указаний от Генриха, — сказал он Филиппу. — Сомневаюсь, что король Англии позволит вам уехать, пока не состоится встреча.

— Не вижу причин, почему бы встрече не состояться, — парировал Филипп. — Хотя, если бы я пожелал уехать, ничто бы меня не остановило.

— Король Англии мог бы. Кто знает, может быть, к нам уже приближается армия, чтобы задержать вас.

— Зачем ему это делать?

— Потому что вы в его стране, и здесь он всемогущ. Было бы проще, если бы вы побыли здесь некоторое время в качестве гостя, а не пленника.

— Я бы хотела увидеть сестру Каталину, — сказала Хуана. — Как странно, что совсем недавно она хотела устроить встречу. Теперь шторм, возможно, сделал это за нас.

Филипп изучающе посмотрел на жену. В это время у нее был один из периодов просветления. Испытание морем успокоило ее, тогда как других повергло в уныние. Никто бы сейчас не догадался, что в ней таятся ростки безумия.

— Тогда, — сказал Филипп, — нам волей-неволей придется еще немного насладиться английским гостеприимством. И я не боюсь встречи с королем Англии. Напротив, есть многое, что я хотел бы с ним обсудить.

Хуан Мануэль опустил глаза. Бывали времена, когда он боялся своего безрассудного господина и боялся за него.

Филипп заметил опасения Хуана Мануэля, и это его позабавило. Он собирался дать понять всем своим слугам, что он и только он будет принимать политические решения. Видя Хуану сейчас вполне нормальной, королевой Кастилии, Филипп решил, что при встрече с Генрихом будет выступать от своего собственного имени. Он встретится с ним как эрцгерцог Филипп, наследник Максимилиана, а не как консорт королевы Кастилии, хотя, разумеется, именно Кастилию он желал обсудить с Генрихом. Он собирался попытаться заручиться поддержкой Генриха против Фердинанда; а поскольку Хуана, внезапно вернувшаяся к здравомыслию, могла вспомнить, что Фердинанд — ее отец, ему следовало отправиться на встречу с королем Англии раньше Хуаны.

***

Вести от Генриха пришли в Мелкомб-Реджис быстро. Он не позволит своим гостям покинуть Англию, пока они не поговорят. Он был в восторге от визита столь августейших персон и посылал эскорт, чтобы доставить их в Виндзор, где он и принц Уэльский будут ждать их для приема.

Филипп был в восторге, увидев великолепие кавалькады, посланной доставить его в Виндзор, но дон Хуан Мануэль и его более рассудительные советники испытывали тревогу. Они знали, что бесполезно предостерегать их своевольного господина. Это могло лишь сделать его еще более безрассудным.

Хуана подошла к мужу, когда тот стоял у окна, глядя на лошадей в блестящих попонах, ожидавших внизу.

— А говорят, — воскликнул Филипп, — что Генрих — скряга.

— С моей сестрой он уж точно обошелся весьма скупо, — ответила Хуана.

Филипп выглядел довольным. Король Англии был скуп с дочерью Фердинанда, но жаждал осыпать почестями сына Максимилиана.

Тут он вспомнил, что часть этого представления предназначалась для другой дочери Фердинанда, и что эта дочь — его жена, королева Кастилии.

— Я с нетерпением жду поездки, — продолжала Хуана. — Будет приятно увидеть страну, которая теперь стала домом Каталины. И какая радость увидеть ее в конце пути! Моя бедная Каталина, ее письма часто были печальны.

— Хуана, — сказал Филипп, — я больше всего пекусь о твоем удобстве.

Улыбка счастья коснулась ее губ, и она пылко посмотрела на него.

— О, Филипп, — прошептала она, — тебе нечего бояться за меня. Мне нужно лишь быть с тобой, чтобы быть счастливой.

Он мягко разжал ее пальцы, вцепившиеся в его руку.

— Я должен ехать в Виндзор со всей поспешностью, — сказал он. — Ты последуешь за мной, но медленнее.

— Ты имеешь в виду... ты поедешь без меня! — Ее голос прозвучал пронзительно.

— Я не хочу подвергать тебя опасностям быстрой езды. Ты поедешь медленно и с достоинством.

— Почему, почему? — закричала она. — Я смотрела в лицо морским опасностям вместе с тобой. Какие опасности могут быть на дороге? Тебе не отделаться от меня. Я прекрасно знаю, почему ты ищешь способа сбежать от меня. Там эта женщина...

— Замолчи, — резко оборвал он. — Ты утомляешь меня своей вечной ревностью.

— Тогда устрани причину моей ревности.

— Я умер бы от скуки, что, полагаю, утомительнее, чем смерть в морской пучине.

— Ты так жесток, — жалобно посетовала она.

— Ты сделаешь так, как я говорю, — сказал он ей.

— Почему я должна? Разве я не королева? Если бы не я, Кастилия никогда не досталась бы тебе.

— Значит, ты снова хвастаешься титулами, которые принесла мне. Разве я не заплатил за них дорого? Разве мне не приходится терпеть еще и тебя?

— Филипп, я поеду с тобой.

— Ты сделаешь так, как я велю. Хочешь, чтобы я снова тебя упрятал?

— Ты не можешь этого сделать.

— Не могу? Я делал это раньше. Почему бы мне не сделать это снова? Все знают, что ты безумна. Ты не делаешь из этого тайны. Ты попрощаешься со мной, как подобает жене, и я поеду вперед. Ты будешь спокойна и последуешь за мной. Ты поедешь той же дорогой, но на несколько дней позже меня. Разве это такое уж лишение?

— Быть не с тобой — всегда лишение.

Он взял ее за щеку и больно ущипнул.

Он сказал:

— Если сделаешь, как я говорю, обещаю быть тебе любящим мужем этой ночью.

— Филипп... — Она не смогла скрыть тоску в голосе.

— Только если, — продолжал он, — ты пообещаешь попрощаться со мной завтра мило, приятно и спокойно.

— Это подкуп, — сказала она. — И уже не в первый раз. Ты даешь мне как уступку то, что принадлежит мне по праву, и всегда требуешь за это плату.

Он рассмеялся над ней. Он был так уверен в своей власти над ней. Он проведет свою последнюю ночь в Мелкомб-Реджисе с ней, а утром оставит ее и поскачет в Виндзор на встречу с королем Англии.

***

В тот зимний день Виндзор казался Катарине приятным. Она была рада, что покинула Дарем-хаус и находилась теперь при дворе. Было бы чудесно снова увидеть Хуану, пошептаться о секретах, вспомнить былое и, возможно, объяснить трудности своего положения здесь, в Англии.

Окруженная фрейлинами, она стояла у окна, ожидая первых признаков появления кавалькады.

— Интересно, узнаю ли я ее, — пробормотала Катарина. — Несомненно, она изменилась с тех пор, как я ее видела.

— Прошло много времени с тех пор, как она уехала во Фландрию, — напомнила Мария де Салинас.

Катарина вспомнила тот день, почти десять лет назад, когда Хуана отправилась во Фландрию. Она помнила печаль матери, сопровождавшей Хуану в Ларедо, и то, как Изабелла вернулась и обнаружила, что ее собственная мать — так похожая на Хуану своим буйством — умирает в замке Аревало.

Это было так давно. Какое сходство сохранила Хуана, королева Кастилии, с той пылкой, своенравной девушкой, уехавшей во Фландрию, чтобы выйти за Филиппа Красивого?

Она посмотрела на своих фрейлин, но их лица ничего не выражали, и она знала, что они думают о диких историях, которые слышали о ее сестре: как та связала одну из любовниц мужа и обрезала ей длинные золотые волосы, как вообразила себя пленницей в Медина-дель-Кампо, сбежала из своих покоев и отказалась возвращаться, проведя холодную ночь под открытым небом в одной ночной рубашке. Тревожные слухи о поведении Хуаны продолжали поступать из Фландрии.

Когда я увижу ее, думала Катарина, она расскажет мне о своей жизни; я смогу утешить ее, как и она меня.

Так она ждала, и когда фанфары возвестили о прибытии кавалькады, а король и принц Уэльский спустились во двор встречать гостей, Катарина увидела светлого и красивого Филиппа, но тщетно искала взглядом сестру.

Она стояла у окна, наблюдая за приветствиями королевских особ. Конечно, Хуана должна быть там. Она была в Англии с Филиппом. Почему ее нет с ним сейчас?

Вскоре и от нее будут ждать, что она спустится приветствовать гостей короля; но она должна ждать вызова; она должна помнить, что при дворе много людей важнее ее.

Она смотрела на зятя. Он и вправду был красивым мужчиной. Каким надменным он выглядел, полный решимости держаться как равный королю Англии; и на его фоне, когда они приветствовали друг друга, Генрих VII Английский казался еще более старым и немощным, чем обычно.

Но там был принц Уэльский — уже выше самого Филиппа — золотой принц, еще более высокомерный, чем Филипп, еще более уверенный в своем праве быть в центре внимания.

Катарина никогда не могла смотреть на принца Уэльского равнодушно, и даже в такой момент она на время забыла о Хуане, ибо не могла не гадать, станет ли этот тревожащий ее мальчик в конце концов ее мужем.

Она услышала, как шепчутся ее фрейлины:

— Но как это странно! Что могло случиться с королевой Кастилии?

***

Для свиты Филиппа наступили тревожные дни в Виндзоре, но не для самого Филиппа; он был полон решимости насладиться щедрым гостеприимством. Ему доставляло удовольствие демонстрировать свое мастерство в охоте и соколиной забаве в лесах Виндзора; ему нравилось проезжать по петляющей улице, представлявшей собой город Виндзор, и видеть женщин в окнах или останавливающихся на улице, когда он проезжал мимо, — всех с теми взглядами и улыбками, которые он привык получать от женщин повсюду. Ему нравилось сидеть в большом обеденном зале по правую руку от короля, пробовать различные английские блюда, слушать менестрелей, смотреть на травлю медведей, лошадей и мастифов.

Он не знал, что король Англии устраивал приемы с таким размахом, только когда надеялся извлечь из этого выгоду.

Это были славные дни, и Филипп не спешил отбывать в Испанию. Он встретился со своей свояченицей, бедной маленькой Катариной, с которой этот хитрый старый Тюдор, казалось, обращался довольно дурно. Девица скучна, подумал он; слишком меланхолична, лишена веселья, которое он любил находить в женщинах. Она была одета бедно по сравнению с другими придворными дамами; она мало его интересовала.

В те редкие моменты, когда они встречались, она настойчиво расспрашивала его о Хуане. Почему Хуаны нет с ним? Почему они не ехали вместе?

— Ах, — отвечал он, — я ехал со всей поспешностью по настоятельному желанию короля. Я не хотел подвергать Хуану столь утомительному путешествию.

— Разве она не предпочла бы ехать с вами?

— Мне приходится быть с ней твердым. Я должен думать о ее здоровье.

Катарина не доверяла ему и больше прежнего жаждала увидеть сестру.

Тем временем король добивался успехов в переговорах с Филиппом.

В Бургундии, под защитой Максимилиана, укрывался кузен того самого графа Уорика, которого Генрих казнил из-за его притязаний на трон; кузеном этим был Эдмунд де ла Поул, именовавший себя герцогом Саффолком. Пока такой человек был жив, Генрих не мог чувствовать себя в полной безопасности. Его великой целью было устранение всех, кто претендовал на престол, а пока Эдмунд де ла Поул скрывался на континенте, король никогда не мог быть уверен, когда этот человек высадится в Англии и попытается отнять у него корону. Он помнил свои собственные дни изгнания и то, как он выжидал удобного момента, чтобы восстать и захватить трон.

Он был искусен в обращении с Филиппом, а Филипп искусности не обучился. Королю Англии было отрадно иметь дело с таким высокомерным юнцом, ибо это делало путь к цели гораздо легче, чем если бы пришлось торговаться с более мудрыми советниками Филиппа.

Он знал, что Филиппу нужно от него: помощь против Фердинанда. «Что ж, — рассуждал король Англии, — этот хитрый старый лис Фердинанд всегда был моим врагом».

Генрих находил визит Филиппа воодушевляющим и наслаждался им настолько, насколько ревматизм позволял ему чем-либо наслаждаться.

Генрих жаждал заключить торговый договор с Фландрией и добился этого, позаботившись о том, чтобы условия были весьма выгодными для Англии.

Добиться выдачи Эдмунда де ла Поула было не так легко, но Генрих лукаво и тонко напомнил Филиппу, что тот удерживается в Англии в качестве пленника — из-за погоды. Но Филипп знал, что в этих словах кроется скрытая угроза; и даже он не понимал, как они смогут покинуть Англию, если Генрих не пожелает их отпустить.

Так де ла Поул был брошен королю, и Генрих благословил шторм, выбросивший этого неосторожного молодого человека на его берега.

— Это поистине счастливый день, — воскликнул он. — Смотрите, мы пришли уже к двум соглашениям. У нас есть торговый договор между нашими странами, и вы согласились выдать мне предателя де ла Поула. Это был счастливый день, когда вы прибыли навестить нас.

«Счастливый для Англии», — подумал Хуан Мануэль; и он уже гадал, как скоро флот, который сейчас собирали в Уэймуте, будет готов выйти в море. Он надеялся, что это случится прежде, чем опрометчивый Филипп сделает новые уступки своему хитрому хозяину.

— Давайте устроим еще более счастливые соглашения, — продолжал король Англии. — Девиз вашего Дома гласит, что лучше жениться, чем воевать. Если вы отдадите мне свою сестру Маргариту, я буду счастливым человеком.

— Нет никого, кому я отдал бы ее с большей охотой, — ответил Филипп.

— А Император?

— Мой отец и я единодушны в этом вопросе.

— Скорая свадьба весьма порадовала бы меня.

— Скорая свадьба непременно состоится, — ответил Филипп.

Он не упомянул, что его сестра громко протестовала против брака со старым королем Англии и что, будучи дважды замужем и дважды вдовой, а ныне герцогиней Савойской, она не может быть насильно выдана замуж против воли.

Но Филипп не сказал об этом ни слова. Как он мог сказать такое человеку, который хоть и был его хозяином, но в некоторой степени являлся и его тюремщиком?

Обсуждать брак дочери короля Марии с Карлом было довольно приятным занятием. Этот брак, если он вообще состоится, произойдет в далеком будущем, когда Филипп будет за много миль от Англии. Брак принца Уэльского с дочерью Филиппа Элеонорой, если он случится, тоже дело неблизкое. Обсуждать это было очень приятно, хотя Генрих ступал по опасному пути, подумал Филипп, говоря о женитьбе сына на дочери Хуаны, когда тот уже был обещан ее сестре.

Что ж, Хуана в этих вопросах права голоса не имела.

***

Катарину в ее покоях в замке фрейлины готовили к развлечениям в большом зале.

Все они вздыхали, потому что у них не было новых платьев, и даже то, что должна была надеть Катарина, было заштопано.

— Как мы будем выглядеть? — причитала Франческа. — Эрцгерцог устыдится нас.

— Возможно, он пожалеет нас, — вставила Мария де Салинас.

— Не думаю, что он вообще кого-то жалеет, — возразила Мария де Рохас.

Катарина слушала их болтовню. «Бедная Хуана, — думала она. — Как странно, что тебя нет здесь с нами!»

Она смотрела, как они вплетают драгоценности в ее волосы.

— Эта брошь прикроет протершееся место на лифе, — сказала Мария де Салинас.

Было нелепо закрывать огромным рубином потертый лиф. «Но ведь, — подумала Катарина, — вся моя жизнь нелепа с тех пор, как я приехала в Англию».

— Интересно, будет ли танцевать принц Уэльский, — сказала Франческа, — и с кем.

Катарина почувствовала на себе их взгляды и постаралась не выказать смущения; самым странным было не знать, помолвлена ли она всерьез с принцем Уэльским. Скоро ему исполнится пятнадцать, и именно в день его пятнадцатилетия они должны были пожениться.

«Если этот день придет и пройдет, а я останусь вдовой, — размышляла Катарина, — я буду знать, что Генрих не предназначен мне».

В покои вошла принцесса Мария с лютней, на которой она научилась играть весьма искусно.

— Надеюсь, — сказала она, — я смогу сыграть для гостей сегодня вечером.

«Как жадно они ищут внимания толпы, эти Тюдоры», — подумала Катарина.

Мария была красивой девочкой лет десяти, своенравной, упрямой, но такой очаровательной, что даже лицо короля смягчалось, когда он смотрел на нее; а когда он был с ней раздражителен, все знали, что его ревматизм, должно быть, особенно мучителен.

— Они непременно попросят тебя об этом, — заверила ее Катарина.

— Надеюсь, мне позволят играть, пока Генрих танцует. Мне бы этого хотелось.

— Несомненно, позволят, если ты попросишь.

— Я попрошу, — сказала Мария. — Знаете ли вы, что мы возвращаемся в Ричмонд одиннадцатого?

— Нет, право, я не слышала.

— Вы должны вернуться со мной. Это приказ моего отца.

Катарина оцепенела от разочарования. Каждый день она ждала прибытия Хуаны. Сегодня было уже восьмое число, и если она уедет одиннадцатого, у нее оставалось всего три дня, чтобы дождаться сестры, — и даже если та приедет сейчас, они проведут вместе совсем мало времени.

Она промолчала. Протестовать было бесполезно. По крайней мере, она усвоила, что это глупо.

«О, пусть она приедет скорее», — молилась она. Затем она начала гадать, почему Хуаны нет с ними и что это за тайна окружает ее сестру, которая была королевой Кастилии и все же не имела власти. Ведь Хуана заняла место их матери, а Изабелле никто не посмел бы диктовать, что делать, — даже Фердинанд.

В тот день в большом зале был пир, и Катарина танцевала испанские танцы с несколькими своими женщинами. Женщинам это понравилось; Франческа была особенно весела. «После этого, — подумала Катарина, — они будут тосковать по возвращению в Испанию еще сильнее».

Мария играла на лютне, пока отец с нежностью наблюдал за ней, а принц Генрих энергично танцевал под громкие аплодисменты. Вернувшись на свое место, он устремил взгляд на Катарину. Аплодировала ли она так же громко, как остальные?

Он казался удовлетворенным; и Катарина замечала в течение всего вечера, что его глаза часто останавливались на ней — задумчивые, оценивающие.

Она гадала, о чем он думает, но вскоре забыла об этом. Ее мысли постоянно возвращались к Хуане, и она спрашивала себя: «Что это за тайна в жизни моей сестры? Уж не нарочно ли ее держат вдали от меня?»

***

Десятого февраля, за день до того, как по приказу короля Катарина должна была уехать с принцессой Марией, Хуана прибыла в Виндзор.

Ее внесли в замок в паланкине, и Катарина была среди тех, кто ждал, чтобы встретить ее.

Катарина с ужасом смотрела на женщину, которой стала ее сестра. Неужели это юная Хуана, веселая — слишком веселая — девушка, покинувшая Испанию, чтобы выйти замуж за человека, который теперь стал ее наваждением? Волосы ее потускнели, огромные глаза были печальны; казалось, вся та жизненная сила, что была неотъемлемой ее частью, исчезла без следа.

Ее встретили торжественно. Сначала король взял ее руку и поцеловал, затем принц Уэльский отвесил низкий поклон в приветствии.

— Нам недоставало вас на наших празднествах, — произнес Генрих.

Хуана не поняла его слов, но милостиво улыбнулась.

Затем Катарина оказалась лицом к лицу с сестрой. Она преклонила колени, даже в такой миг не забывая, что находится перед королевой Кастилии.

Сестры вгляделись в лица друг друга, и обеих поразило увиденное. Маленькая сестренка Хуаны превратилась в такую же трагическую фигуру, как и она сама.

— Хуана... о, как я счастлива наконец видеть тебя! — прошептала Катарина.

— Сестра моя! Да ведь ты больше не дитя.

— Я теперь вдова, Хуана.

— Моя бедная, милая сестра!

И это было все. Нужно было приветствовать остальных, соблюдать формальности; но даже пока они длились, Катарина заметила, с какой жадностью сестра провожает взглядом изящную фигуру своего мужа, и подумала: «Какая же это мука — любить мужчину так, как Хуана любит его!»

Как мало времени им отвели для встречи. Неужели это было подстроено нарочно, гадала Катарина, — чтобы сестра прибыла за день до ее отъезда в Ричмонд и они могли лишь мельком взглянуть друг на друга, и не более?

И все же, когда они наконец остались одни, Катарина остро ощутила быстротечность времени. Ей хотелось удержать его. Нужно было так много сказать, задать столько вопросов, что она, боясь не успеть и наполовину, на мгновение растерялась и не могла вспомнить ни одного.

Хуана не помогала ей; она сидела молча, словно мыслями была далеко от Виндзорского замка.

— Хуана, — в отчаянии воскликнула Катарина, — ты несчастна. Почему, сестра моя? Твой муж здоров, и ты нежно любишь его. Ты королева Кастилии. Ты несчастна, Хуана, потому что теперь, когда нашей матери больше нет, ты всего лишь королева Кастилии?

— Он любит меня, — произнесла Хуана тихим, печальным голосом, — потому что я королева Кастилии. — Затем она рассмеялась, и от звука этого смеха Катарине стало не по себе. — Не будь я королевой Кастилии, завтра же он вышвырнул бы меня на улицу просить милостыню.

— О, Хуана, не может быть, чтобы он был таким чудовищем.

Она улыбнулась.

— О да, он чудовище... самое прекрасное, самое великолепное чудовище, какое только знал мир.

— Ты нежно любишь его, Хуана.

— Он — моя жизнь. Без него я была бы мертва. Для меня в этом мире нет ничего... кроме него.

— Хуана, наша матушка не допустила бы таких речей или мыслей. Ты королева, как и она. Она ждала бы от тебя любви к Кастилии, трудов ради Кастилии, как делала сама. Она нежно любила нас; она любила нашего отца; но Кастилия была на первом месте.

— Так будет и с Филиппом. Он будет любить Кастилию.

— Он не хозяин в Кастилии. Даже наш отец не был им. Ты знаешь, как правила наша матушка, ни на миг не забывая, что она королева.

— Все дело в женщинах, — вздохнула Хуана. — Как я ненавижу женщин. И особенно златовласых... пышногрудых, с широкими бедрами. Таковы женщины Фландрии, Каталина. Как я их презираю! Я могла бы разорвать их на части. Я бы бросила их солдатам... самым низким из солдат... и сказала бы: «Вот истинные враги королевы Кастилии».

— Наш отец не всегда был верен матушке. Я знаю, это огорчало ее. Но она не позволяла этому влиять на ее привязанность к нему.

— Наша матушка! Что она знала о любви?

— Она знала о любви многое. Разве ты не помнишь ее заботу о нас? Я истинно верю, что, когда мы покидали ее, она страдала даже больше нашего.

— Любовь! — вскричала Хуана. — Что ты знаешь о любви? Я говорю о такой любви, как у меня к нему. Говорю тебе, нет ничего подобного на свете. — Хуана встала; она начала бить руками по своему жесткому расшитому корсажу. — Ты не можешь понять, Каталина. Ты никогда не знала этого. Ты никогда не знала Филиппа.

— Но почему ты так несчастна?

— Разве ты не знаешь? Я думала, весь мир знает. Из-за тех, других. Они всегда рядом. Сколько женщин делили с ним ложе с тех пор, как он прибыл в Англию? Ты знаешь? Конечно, нет. Даже он, верно, уже забыл.

— Хуана, ты изводишь себя.

— Я пребываю в вечном страдании... кроме тех минут, когда он со мной. Он говорит, что исполняет свой долг. Я часто бываю беременна. Я счастливее всего, когда не ношу дитя, потому что тогда он всегда помнит, что я должна зачать.

Катарина закрыла лицо руками.

— О, Хуана, прошу, не говори так.

— А как еще мне говорить? Он поехал вперед меня. Догадываешься почему? Потому что там были женщины, с которыми он желал позабавиться. Говорю тебе, я ненавижу женщин... ненавижу... ненавижу... ненавижу женщин.

Хуана начала раскачиваться взад-вперед, и Катарина испугалась, что ее крики услышат в покоях замка, соседних с ее собственными.

Она попыталась успокоить сестру; она обняла ее, и Хуана тут же прильнула к ней, раскачивая Катарину вместе с собой.

— Полно, Хуана, — прошептала Катарина, — ты сама не своя. Хочешь прилечь на кровать? Я посижу рядом и поговорю с тобой.

Хуана помолчала немного, а затем воскликнула:

— Да. Пусть будет так.

Катарина взяла сестру под руку, и они вместе прошли в спальню Хуаны. Там ждали несколько ее служанок, и по их лицам Катарина поняла: они готовы к тому, что может случиться все, что угодно.

— Королева желает отдохнуть, — сказала Катарина. — Вы можете идти. Я присмотрю за ней.

Женщины удалились, оставив сестер наедине, и Катарина заметила, что настроение Хуаны снова переменилось. Теперь она погрузилась в тоскливое молчание.

— Идем, — сказала Катарина, — приляг. Должно быть, путешествие тебя очень утомило.

Хуана все еще не отвечала, но позволила подвести себя к кровати и укрыть вышитым покрывалом.

Катарина села у постели и потянулась к белой руке, унизанной кольцами. Она сжала ее, но рука, безвольно лежавшая в ее ладони, не ответила на нежность.

— Нам так много нужно сказать друг другу, — проговорила Катарина. — Ты поведаешь мне свои беды, а я тебе — свои. О, Хуана, теперь, когда я увидела тебя, я поняла, как несчастна я была в Англии. Представь мое положение здесь. Я никому не нужна. Пока матушка была жива, я мечтала вернуться в Испанию. Теперь, когда ее нет, я не знаю, чего хочу. Я не понимаю короля Англии. Его планы меняются внезапно: брак планируется в один день и забывается на следующий. Ты, должно быть, видишь, как я обеднела. Взгляни на это платье...

Она встала и расправила юбку, но Хуана даже не смотрела на нее.

Катарина продолжала:

— Полагаю, моя единственная надежда — брак с принцем Уэльским. Если он состоится, ко мне, по крайней мере, будут относиться с достоинством, подобающим моему сану. Но состоится ли он когда-нибудь? Он намного моложе меня, и говорят, что он должен жениться на Маргарите Ангулемской, но король устроил с твоим мужем нечто иное.

При упоминании Филиппа слабая улыбка коснулась губ Хуаны.

— Говорят, он самый красивый мужчина на свете, и они не лгут.

— Он и вправду красив, но было бы лучше, будь он добр, — быстро сказала Катарина. — Пока ты здесь, Хуана, не можешь ли ты сделать что-нибудь, чтобы облегчить мою нищету? Если бы ты поговорила с королем Генрихом...

Дверь отворилась, и в комнату вошел сам Филипп. Он смеялся, и его светлое лицо слегка раскраснелось.

— Где моя жена? — воскликнул он. — Где моя королева?

Катарина поразилась перемене, произошедшей с Хуаной. Она спрыгнула с кровати, вся меланхолия исчезла без следа.

— Я здесь, Филипп. Я здесь.

Без лишних церемоний она бросилась в его объятия. Катарине стало дурно при виде сестры, цепляющейся за этого человека, который стоял, безвольно опустив руки по бокам, и смотрел поверх головы Хуаны на Катарину.

— Вижу, — сказал Филипп, — у тебя августейшая гостья.

— Это Каталина... всего лишь моя младшая сестренка.

— Но я мешаю вам. Вы так давно не виделись. Я должен оставить вас наедине.

— Филипп, о Филипп... не уходи. Мы так давно не были наедине. Филипп, останься...

Катарина встала. Она больше не могла этого выносить.

— Прошу позволения удалиться, — сказала она сестре.

Но Хуана не смотрела на нее; она задыхалась от желания и совершенно не замечала присутствия сестры.

Филипп улыбнулся ей сардонически; и она увидела, что он доволен. Показывал ли он ей, какой жалкой может стать королева Кастилии в своей нужде в утешении, которое мог дать только он? Говорил ли он ей, что нынешний король Кастилии будет совсем иным, нежели прежний? Фердинанд был сильным мужчиной, но его жена была сильнее. Хуане никогда не стать второй Изабеллой Кастильской.

Катарина поспешила в свои покои. «Что с ней станется? — спрашивала она себя. — Что станется со всеми нами?»

Так вот она, та встреча, которой она так жаждала. Времени для новых встреч не будет, ибо завтра она должна покинуть Виндзор и отправиться в Ричмонд. Катарине не приходится ждать поблажек от короля Англии, как и Хуане, королеве Кастилии, — от ее жестокого и беспечного мужа, Филиппа Красивого.

«Она даже не слушала, что я ей говорила, — подумала Катарина. — Она совершенно забыла о моем существовании в тот миг, когда он вошел в комнату».

***

При дворе в Ричмонде было мало занятий, кроме как сидеть за вышиванием с фрейлинами и слушать их стенания по Испании. Принцесса Мария часто бывала с ней. Она сидела у ног Катарины, играя на лютне, слушая ее замечания и учась у нее, ибо сама Катарина превосходно владела лютней. Иногда они пели вместе старинные песни Испании, но чаще — песни Англии.

— Ибо, — жаловалась Мария, — ваши песни печальны.

— Они звучат печально, — сказала ей Катарина, — потому что я пою их в чужой стране.

Мария почти не слушала; она была слишком поглощена своими делами; но Катарина наслаждалась обществом этого беззаботного, красивого ребенка, любимицы всего двора.

Она не видела ни короля, ни принца с тех пор, как покинула Виндзор; она знала, что флот, попавший в беду в Ла-Манше, теперь чинят и готовят к путешествию в Испанию. С приходом весны они снова отплывут.

«Я никогда больше не увижу Хуану, — подумала Катарина. — А если и увижу, что мы сможем сказать друг другу?»

В апреле Филипп и Хуана сели на корабль в Уэймуте и по спокойному морю отправились в Испанию.

Катарина вспомнила все надежды, которые питала, когда донья Эльвира впервые предложила такую встречу. Как же отличалась от них реальность!

Она поняла, как никогда прежде, что она одна, и будущее ее зависит не от ее родных, а от английских правителей.