Непорочная вдова

ДУРНЫЕ ВЕСТИ ИЗ ИСПАНИИ

Катарина была в ужасе.

Она сидела со своей фрейлиной, уставившись на вышивку в руках, тщетно пытаясь казаться спокойной.

Они пытались ее утешить.

— Он долго не проживет, — сказала неисправимая Франческа. — Он стар.

— Он может прожить еще двадцать лет, — вставила Мария де Рохас.

— Только не он! Разве ты не заметила, как он бледен... и стал еще бледнее? Ему больно ходить.

— Это ревматизм, — сказала Мария де Салинас, — болезнь, от которой в Англии страдают многие.

— Он такой холодный человек, — сказала Франческа.

— Тише, — укорила ее Мария де Салинас, — разве ты не видишь, что расстраиваешь инфанту? Несомненно, он станет добрым мужем. По крайней мере, он был верен покойной королеве.

Франческа поежилась.

— Фу! Я бы предпочла, чтобы такой мужчина был неверен, чем уделял мне слишком много внимания.

— Не верю, что моя матушка согласится на этот союз, — с тревогой воскликнула Катарина, — а без ее согласия он никогда не состоится.

Мария де Салинас печально посмотрела на свою госпожу. Не было сомнений, что королева Изабелла любит дочь и была бы счастлива, вернись та в Испанию, но она, безусловно, даст благословение на брак, если сочтет его выгодным для Испании. Бедная инфанта! Девственная вдова, сберегаемая для стареющего мужчины, чей ревматизм часто делал его раздражительным; для холодного, угрюмого человека, который хотел ее только потому, что желал держать крепкую руку на ее приданом и верил, что она сможет подарить ему сыновей.

***

Из Испании не было вестей. Каждый день, напряженная и полная нетерпения, Катарина ждала.

Она знала, что дела родителей должны быть в ужасном беспорядке, раз они так пренебрегают дочерью. Если бы только они прислали за ней. Если бы она могла отплыть обратно в Испанию, коварные моря не страшили бы ее. Она была бы совершенно счастлива.

Никогда, казалось ей, никто так не тосковал по дому, как она сейчас.

Мария де Рохас места себе не находила. Почему она так и не получила от Государей согласия на ее брак? Почему нет ответа касательно ее приданого? Катарина написала снова, опасаясь, что первое письмо могло не дойти до матери; но ответа на вопросы все не было.

Франческа громко выражала свое недовольство; Марию переполняла меланхолия. Лишь Мария де Салинас и Инес де Венегас попеременно то утешали, то корили их. Они были несчастны, но каково инфанте? Насколько тяжелее ее участь. Подумать только, вполне возможно, ей придется подчиниться воле старого короля Англии.

***

Наконец пришли вести из Испании. Катарина увидела гонцов, прибывших с депешами, и велела немедленно привести их к ней.

Матушка писала так же нежно, как и всегда, и один лишь вид этого любимого почерка сделал тоску по дому еще острее.

Изабелла не желала, чтобы дочь выходила замуж за короля Англии. Она жаждала союза между Катариной и юным принцем Уэльским. Она писала королю Англии, предлагая ему поискать невесту в другом месте.

Катарина обмякла от облегчения, словно ей отменили смертный приговор.

Если для будущего Катарины в Англии не будет найдено удовлетворительного решения, писала Изабелла, она потребует возвращения дочери в Испанию.

От этого у Катарины почти закружилась голова от счастья, и когда фрейлины вошли к ней, они нашли ее сидящей за столом и ошеломленно улыбающейся письму.

— Я не выйду за него замуж, — объявила она.

Тогда все они забыли о почтении, подобающем инфанте, и бросились к ней, обнимая и целуя.

Наконец Мария де Рохас спросила:

— Дает ли она согласие на мой брак?

— Увы, — ответила Катарина, — об этом нет ни слова.

***

Генрих долго сидел, слушая отчет Пуэблы об инструкциях из Испании. Значит, Государи не желают видеть его своим зятем. Он читал между строк. Они были бы рады, стань их дочь королевой Англии, но он стар, а она молода; они полагали, что он не проживет долго, а когда умрет, она станет всего лишь вдовствующей королевой, не играющей роли в государственных делах. Более того, даже будучи королевой, она не имела бы власти, ибо Генрих был не тем человеком, что позволил бы молодой жене участвовать в своих советах.

Изабелла была категорична в своем отказе от этого брака.

— Ее Высочество, — сказал Пуэбла королю, — полагает, что было бы лучше, если бы инфанта вернулась в Испанию.

Это было и впрямь высокомерно. Генрих не желал отправлять инфанту обратно. Пока их дочь жила в полузаточении в Англии, он имел рычаг давления на Государей. Он хотел остаток ее приданого и был полон решимости его получить.

— Эти вопросы не решаются в один час, — уклончиво ответил Генрих.

— Ее Высочество полагает, что, поскольку вы ищете жену, королева Неаполя, ныне вдовствующая, вполне может вам подойти.

— Королева Неаполя! — Глаза Генриха на мгновение сузились. Такое предложение нельзя игнорировать. Подобный брак дал бы ему вес в Европе; так что, если вдова молода, хороша собой и способна рожать детей, она стала бы хорошей партией; а Генрих, всегда помнивший о своем возрасте, жаждал жениться поскорее.

Поэтому он решил немедленно отправить посольство в Неаполь.

Прошло совсем мало времени после смерти его жены, и он не хотел казаться слишком нетерпеливым.

Пуэбла нашептывал:

— Инфанта могла бы написать письмо королеве Неаполя, чтобы его передали лично ей в руки. Это дало бы посланцу, на которого вы сможете положиться, возможность рассмотреть королеву вблизи.

Генрих с дружелюбием посмотрел на испанца, который всегда казался ему добрым другом.

Это была отличная мысль.

— Велите ей написать это письмо немедленно, — сказал он. — Вы найдете мне посланца, на которого я смогу положиться. Я желаю знать, полна она или худа, белы ли ее зубы или черны, и сладко ли ее дыхание или зловонно.

— Если Ваша Милость поручит это дело мне, я прослежу, чтобы вы получили описание дамы, которое не окажется ложным. И, Ваша Милость, вы помните, что надежда Государей — в помолвке их дочери с принцем Уэльским.

— Принц Уэльский — один из самых завидных женихов в мире.

— И потому, Ваша Милость, он хорошая пара для инфанты Испании.

Генрих выглядел серьезным.

— Войны в Европе, похоже, складываются более благоприятно для французов, чем для испанцев. Возможно, было бы лучше, если бы инфанта действительно вернулась в Испанию.

Пуэбла покачал головой.

— Если она вернется, Государи будут ожидать, что вы вернете вместе с ней сто тысяч крон, составлявших половину ее приданого.

— Не вижу причин, почему я должен это делать.

— Если вы этого не сделаете, Ваша Милость, вы наживете очень могущественного врага в лице Государей. Где ваши друзья в Европе? Вы доверяете французам? А кто в Европе доверяет Максимилиану?

Генрих помолчал несколько мгновений. Но он видел мудрость в совете Пуэблы.

— Я обдумаю это дело, — сказал он.

Пуэбла ликовал. Он знал, что добился своего. Скоро он напишет Государям, что устроил помолвку их дочери с принцем Уэльским.

***

Вошел принц Генрих, разгоряченный после игры в теннис. С ним были его спутники, юноши его возраста и мужчины постарше, все восхищенные, все готовые твердить ему, что никогда не видели такой игры в теннис.

Ему никогда не было довольно их похвал, и хотя он знал, что это лесть, ему было все равно. Такая лесть была сладка, ибо означала, что они понимают его силу.

Каждый день, просыпаясь — а просыпался он на рассвете, — он вспоминал, что теперь он единственный сын своего отца и что однажды его голову увенчает корона.

Было правильным и подобающим, чтобы он носил эту корону. Разве он не был на добрую голову выше большинства своих друзей? Предметом его тайной гордости было то, что, если бы кто-то не знал, что он наследник короля, его бы все равно выделили из любой группы как прирожденного лидера.

Недолго осталось ждать, когда он станет королем. Его отец был уже немолод. И как он постарел после смерти королевы! Он постоянно мучился от ревматизма и порой сгибался от него в три погибели. Он становился все более раздражительным, и Генрих знал, что многие жаждут дня, когда на трон взойдет новый король — молодой, веселый, расточительный, полная противоположность старому королю.

Генрих не испытывал сочувствия к отцу, ибо тот, кто никогда в жизни не чувствовал боли, не мог понять боль. Физические недуги других интересовали его лишь потому, что привлекали внимание к его собственному превосходному телосложению и здоровью.

Жизнь была хороша. Она всегда была такой. Но при жизни Артура его глодала обида из-за того, что он не был первенцем.

Теперь он направился с теннисного корта в покои своей сестры Маргариты. Он нашел ее там, и глаза ее были красными от слез. Бедная Маргарита! Сегодня она не была властной старшей сестрой. Ему стало немного жаль ее. Он будет сильно по ней скучать.

— Значит, завтра ты покидаешь нас, — сказал он. — Будет странно, что тебя здесь нет.

В ответ Маргарита обхватила его руками и крепко прижала к себе.

— Шотландия! — захныкала она. — Я слышала, там так холодно. В замках такие сквозняки.

— Здесь тоже дует, — напомнил ей Генрих.

— Там вдвойне сильнее. И как мне понравится муж, а я — ему?

— Ты будешь им управлять, не сомневаюсь.

— Я слышала, он ведет весьма беспорядочную жизнь, и у него много любовниц.

Генрих рассмеялся.

— Он король, пусть даже только Шотландии. Ему положено иметь любовниц, если он того желает.

— У него их не будет, когда у него появится жена! — яростно воскликнула Маргарита.

— Клянусь, уж ты об этом позаботишься. Значит, у меня осталась только одна сестра. А Мария еще совсем дитя.

— Всегда присматривай за ней, Генрих. Она своенравна и будет нуждаться в твоей заботе.

— Она будет моей подданной, а я буду заботиться обо всех своих подданных.

— Ты еще не король, Генрих.

— Нет, — задумчиво пробормотал он, — еще нет.

— Я бы хотела, чтобы инфанта была с нами. Печально думать о ней в Дарем-хаусе, отрезанной от нас всех. Мне бы хотелось иметь сестру моего возраста, с которой можно поговорить. Нам было бы что обсудить вместе.

— О супружестве она расскажет тебе немного, — сказал Генрих. — Если слухи не лгут, наш брат так и не познал свою жену. Что за странный это был брак!

— Бедная Катарина! Я страдаю за нее. Она чувствовала то же, что и я сейчас. Покинуть родной дом... отправиться в чужую страну...

— Сомневаюсь, что твой Яков будет так же кроток, как наш брат Артур.

— Нет, возможно, он будет больше похож на моего брата Генриха.

Генрих посмотрел на сестру, прищурив глаза.

— Говорят, — продолжала Маргарита, — что Катарина станет твоей невестой.

— Я слышал об этом.

Он улыбался. Маргарита подумала: «Он должен обладать всем. Другие женятся, значит, и он должен жениться. Он уже, кажется, предвкушает удовольствие от обладания невестой».

— Ну, о чем ты думаешь? — спросил Генрих.

— Если ты такой в двенадцать, каким же ты будешь в восемнадцать?

Генрих громко рассмеялся.

— Гораздо выше. Я буду самым высоким английским королем. Во мне будет больше шести футов роста. Я обгоню всех своих подданных в верховой езде. Куда бы я ни пошел, меня будут узнавать как короля Англии.

— Ты делаешь это так же часто, как и всегда, — сказала она.

— Что именно?

— Начинаешь каждое предложение с «Я».

— А почему бы и нет? Разве я не буду королем?

Он смеялся, но был наполовину серьезен. Маргариту захлестнула новая волна печали. Ей хотелось бы не уезжать в Шотландию, остаться здесь, в Лондоне, и увидеть, как этот ее брат взойдет на трон.

***

Пуэбла принес новости Катарине. Маленький человечек был в восторге. Ему казалось, что то, ради чего он трудился долгие трудные месяцы, наконец достигнуто. По его мнению, существовал лишь один выход из затруднительного положения инфанты: брак с наследником Англии.

— Ваше Высочество, наконец-то я убедил короля согласиться на вашу помолвку с принцем Уэльским.

Было много случаев, когда Катарина обдумывала такую возможность, но теперь она столкнулась с ней лицом к лицу и поняла, как глубоко это ее тревожит.

Ей пришлось разом оставить всякую надежду на возвращение домой в Испанию. Она вспомнила также, что была женой брата юного Генриха, и потому чувствовала, что родство между ними слишком близкое. Более того, ей восемнадцать лет, Генриху — двенадцать. Не слишком ли велика разница в возрасте?

Но были ли это истинные причины? Не боялась ли она немного этого высокомерного, блистательного принца?

— Когда это произойдет? — спросила она.

— Официальная помолвка будет отпразднована в доме епископа Солсбери в ближайшем будущем.

Катарина быстро сказала:

— Но я была женой его брата. Родство между нами слишком близкое.

— Папа не откажет в булле о разрешении.

Выхода не было, поняла Катарина, отпуская Пуэблу и удаляясь в свои покои. Она хотела обдумать это в одиночестве, не делясь пока даже со своими фрейлинами.

Она избежала отца, чтобы достаться сыну. Она была уверена, что король вызывает у нее отвращение, но чувства к юному Генриху проанализировать было сложнее. Мальчик очаровывал ее, как, казалось, очаровывал всех. Но он был слишком дерзок, слишком высокомерен.

«Он всего лишь мальчик, — твердила она себе, — а я уже женщина».

Тогда ею овладело сильное желание сбежать, и, поддавшись порыву, она подошла к столу и села писать. На этот раз она напишет отцу, ибо в поддержке матери она была уверена; и если она сможет тронуть его сердце, если убедит его попросить мать о ее возвращении, Изабелла уступит немедленно.

Как трудно было выразить эти смутные страхи. Она никогда не умела выражать свои эмоции. Возможно, потому что ее всегда учили подавлять их.

Слова на бумаге выглядели холодными, лишенными глубокого чувства.

«У меня нет склонности ко второму браку в Англии...»

Она некоторое время сидела, глядя на эти слова. Какое значение имеют ее склонности? Она почти слышала голос матери, мягкий, но твердый: «Разве ты забыла, моя дорогая, что долг дочерей Испании — усмирять свои желания ради блага страны?»

Какой в этом толк? Ничего нельзя сделать. Она должна закалить себя, смириться. Она должна безмятежно принять судьбу, навязанную ей.

Она продолжила письмо:

«Но молю вас, не принимайте в расчет мои вкусы или удобство, но во всем поступайте так, как считаете лучшим».

Затем она решительно запечатала письмо, и когда фрейлины вошли к ней, она все еще сидела, держа его в руках.

Она повернулась к ним и заговорила так, словно пробуждалась от сна:

— Я никогда больше не увижу свой дом, никогда больше не увижу матушку.

***

Знойное июньское солнце пекло стены дома епископа на Флит-стрит.

Внутри этого дома Катарина Арагонская стояла рядом с Генрихом, принцем Уэльским, и была официально обручена с ним.

Катарина думала: «Это бесповоротно. Когда этому мальчику исполнится пятнадцать, мне будет за двадцать. Может ли такой брак быть счастливым?»

Генрих изучал свою невесту и видел, что она не в восторге от перспективы их брака. Он был поражен, и это изумление быстро сменилось гневом. Как смела она не радоваться! Ведь перед ней он — самый красивый, самый популярный и талантливый из принцев. Конечно же, любая женщина должна быть счастлива при мысли о браке с ним.

Он вспомнил некоторых девиц, которых видел при дворе. Они были постоянным вызовом; они так жаждали угодить ему и приходили в восторг, когда он их замечал. Джон Скелтон забавлялся такими похождениями, намекая, что они достойны мужественного принца. И эта женщина, не отличавшаяся особой красотой, бывшая женой его брата, смела выказывать сомнение.

Генрих посмотрел на нее холодно; взяв ее руку, он не пожал ее с теплом; его маленькие глазки стали похожи на кусочки кремня; они утратили свою глубокую синеву и стали цвета моря перед штормом.

Его раздражало, что он должен пройти через эту помолвку. Ему хотелось вырвать руку и сказать: «Вы не желаете выходить за меня, мадам. Что ж, будьте уверены, меня это мало волнует. В мире много принцесс, которые почли бы себя счастливыми на вашем месте, но раз вы слепы к выпавшему вам преимуществу, обойдемся без помолвки».

Но рядом был его отец, суровый, бледный, с прорезавшими лицо морщинами боли, а пока он жив, принц Генрих оставался лишь принцем Уэльским, а не королем Англии. Было вдвойне унизительно осознавать, что он не смеет нарушить приказы отца.

Что до короля, то он наблюдал за помолвкой с удовлетворением. Он сохранит сто тысяч крон, уже полученных в качестве первой выплаты приданого Катарины, а еще сто тысяч крон будут выплачены после ее свадьбы. Тем временем она не получит ничего из той трети доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, которая причиталась ей по праву после брака с Артуром; хотя, выйдя замуж за Генриха, она получит сумму, равную этой.

Все складывалось весьма удачно, размышлял король. Катарина останется в Англии; он удержит первую половину приданого; она не получит причитающихся ей доходов; а помолвка — это всего лишь обещание, что она выйдет за наследника Англии; так что, если король передумает до того, как принц достигнет своего пятнадцатилетия, — что ж, это будет не первый случай, когда принц и принцесса прошли церемонию помолвки, за которой не последовала свадьба.

Да, весьма удовлетворительно. Так он мог сохранить то, что имел, поддерживать перемирие с испанскими Государями и отложить брак на несколько лет.

Теперь он ждал лишь вестей из Неаполя. Его собственная женитьба была делом более спешным, чем женитьба сына.

На залитую июньским солнцем Флит-стрит вышли довольный король, угрюмый принц и полная дурных предчувствий принцесса.

***

Теперь, когда Катарина была официально обручена с принцем Уэльским, ей уже не позволяли жить в уединении в Дарем-хаусе, и жизнь ее стала интереснее.

Фрейлины были в восторге от такого поворота событий, ибо это означало, что теперь они смогут время от времени бывать при дворе. В их покоях царило оживление: они поспешно пересматривали свои гардеробы и сокрушались, что их платья поношены и вышли из моды.

Катарина была расстроена. Ей отчаянно нужны были деньги. Родители писали, что не могут прислать ей ничего, так как нуждаются во всем, до чего могут дотянуться, чтобы вести войну, а военные действия складывались для Испании неудачно. Катарине приходилось полагаться на милость свекра.

Было неприятно зависеть от щедрости скупца. И больше всего Катарину огорчало то, что она не могла платить своим слугам.

Но теперь, когда она была невестой его сына, король больше не мог позволить ей жить в нищете и неохотно назначил ей содержание. Это принесло облегчение, но поскольку требовалось содержать большой штат, а долги неуклонно росли, содержание быстро таяло, и хотя положение значительно улучшилось, в Дарем-хаусе все еще царила относительная бедность.

Донья Эльвира была единственной, кого возмущали перемены. Она ревниво оберегала свою власть и тревожилась, желая уладить дело Марии де Рохас и Иньиго.

Одно дело — перехватывать письма касательно желанного брака Марии с внуком графа Дерби, не давая им дойти до Государей, но совсем другое — устроить брак между Марией и Иньиго.

Она дала Иньиго полную власть над пажами, и он постоянно искал общества фрейлин — в особенности Марии де Рохас. Впрочем, его не любили, и Эрнан Дуке жаловался на его дерзкое поведение.

Это приводило Эльвиру в ярость, и она тут же отписала Изабелле, заявляя, что, если она отвечает за двор инфанты, то не потерпит вмешательства послов и посланников их Высочеств.

Изабелла, всецело доверявшая Эльвире как опекунше дочери, написала Эрнану Дуке письмо с порицанием; и это так восхитило Эльвиру, что она стала еще более властной, чем прежде.

Катарину начала утомлять власть Эльвиры. Она больше не была ребенком и чувствовала, что пора самой заняться управлением своим двором. Она начала с того, что приказала Хуану де Куэро выдать ей часть посуды и драгоценностей, которые она заложила, чтобы выплатить жалованье слугам.

Узнав об этом, Эльвира выразила протест, но Катарина твердо решила настоять на своем.

— Это мои драгоценности и посуда, — заявила она. — И я поступлю с ними так, как пожелаю.

— Но это часть приданого, которое вы принесете мужу.

— Я использую их вместо доходов, которые должна была получить от покойного мужа, — ответила Катарина. — Драгоценности и посуда не понадобятся, пока я не выйду за принца Уэльского. Тогда я получу сумму, равную той, от которой мне пришлось отказаться. Ею я и выкуплю драгоценности.

Донья Эльвира не могла поверить, что ее власть над Катариной ослабевает и что она может хоть в чем-то потерпеть поражение.

Поэтому она продолжала вести себя так же решительно, управляя двором и не понимая, что Катарина взрослеет.

***

Катарина нашла Марию де Рохас в полном унынии.

— Что с тобой, Мария?

Мария выпалила, что встретила своего возлюбленного при дворе и он был менее пылок.

— Чего еще можно ожидать? — вопрошала Мария. — Мы ждали столько времени, а ваша матушка игнорирует ваши просьбы обо мне.

— Мне это кажется очень странным, — сказала Катарина. — На нее непохоже оставлять без внимания такое дело, ибо она явно сочла бы своим долгом позаботиться о благополучии моих приближенных.

Размышляя об этом, Катарина вспомнила, что Иньиго надеялся заполучить Марию и что донья Эльвира одобряла его выбор. Это было несомненно, ибо он никогда не посмел бы выказывать свои намерения, будь иначе.

Катарина медленно произнесла:

— Я напишу матушке снова, и на этот раз отправлю письмо с тайным гонцом — не через обычные каналы. Мне пришло в голову, Мария, что что-то — или кто-то — могло помешать матушке получить те письма.

Мария подняла голову и уставилась на свою госпожу.

В глазах Марии забрезжило понимание.

***

Письмо было написано; тайный гонец найден. Через несколько дней после его отъезда — слишком рано, чтобы надеяться на ответ, — Катарина, сидя у окна, увидела прибытие курьера и поняла, что он привез депеши из Испании.

Прошло шесть месяцев с момента ее помолвки с Генрихом в доме епископа Солсберийского на Флит-стрит, и теперь, свыкшись с мыслью, что она должна выйти замуж за юного Генриха, она смирилась с жизнью. Небольшое облегчение, которое принес новый поворот дел ее уровню жизни, было желанным, и существование стало куда более сносным.

Она обнаружила, что теперь говорит по-английски довольно бегло, и, привыкая к своей приемной стране, даже начала испытывать к ней привязанность.

Вести из Испании всегда заставляли ее сердце сжиматься от надежды и страха; и это послание было явно важным. Курьер спешил: он спрыгнул из седла и, даже не взглянув на конюха, принявшего лошадь, бросился в дом.

Она не стала ждать, пока его приведут, а спустилась навстречу. Теперь она твердо решила, что письма должны попадать прямо к ней, минуя руки доньи Эльвиры.

Она вошла в холл и увидела стоящего там курьера. Донья Эльвира была уже там. Курьер выглядел убитым горем, и когда Катарина увидела, что донья Эльвира плачет, ее охватила ужасная тревога.

— Что случилось? — потребовала она ответа.

Курьер открыл рот, словно пытаясь заговорить, но не мог найти слов. Донья Эльвира прижимала платок к глазам.

— Говорите... скорее! — вскричала Катарина.

Заговорила донья Эльвира. Она опустила платок, и Катарина увидела, что лицо ее пошло пятнами от слез и что горе это не притворное.

— Ваше Высочество, — начала она. — О... мое дражайшее Высочество... это самое ужасное бедствие, которое могло нас постичь. Как мне сказать вам... зная, что она значила для вас? Как мне быть той, кто...

Катарина услышала собственный голос; она прошептала:

— Не... моя матушка!

Ответа не последовало, и она поняла, что это так. Это и впрямь было величайшее бедствие.

— Она больна? Ей нездоровится? Она так давно болеет. Если бы она не болела... жизнь здесь была бы иной. Она бы никогда не позволила...

Она говорила... говорила, чтобы отсрочить весть, которую боялась услышать.

Донья Эльвира взяла себя в руки. Она сказала:

— Высочество, идемте в ваши покои. Я позабочусь о вас там.

— Моя матушка... — произнесла Катарина. — Она...

— Упокой Господь ее душу! — пробормотала Эльвира. — Она была святой. На небесах будет ликование.

— Значит, это так? — жалобно спросила Катарина. Она была словно ребенок, умоляющий: скажи мне, что это не так. Скажи, что она больна... что она поправится. Что мне делать, если ее нет? Она всегда была... даже когда мы были в разлуке. Как мне жить, зная, что она ушла... что она мертва?

— Она мирно отошла в вечный покой, — сказала донья Эльвира. — Ее забота о вас была очевидна до самого конца. Последнее, что она сделала, — велела принести ей буллу о разрешении. Перед смертью она узнала, что родство с Артуром не сможет помешать вашему браку с Генрихом. Она убедилась, что ваше будущее обеспечено, а затем... составила завещание и легла, чтобы умереть.

Катарина отвернулась, но Эльвира была тут как тут.

— Оставьте меня, — сказала Катарина. — Я хочу побыть одна.

Эльвира не стала настаивать, и Катарина удалилась в свою комнату. Она легла на кровать и задернула полог, чтобы остаться наедине со своим горем, отрезанная от всего мира.

«Она ушла, — говорила она себе. — Я потеряла самого дорогого друга, какой у меня когда-либо был. Никто и никогда не займет ее место. О Боже, как мне вынести пребывание в мире, где нет ее?»

И тут ей показалось, что она слышит этот голос, укоряющий ее — строгий, но добрый, такой спокойный, всегда такой понимающий: «Когда придет твой час, дочь моя, ты тоже отойдешь в вечный покой. До тех же пор ты должна сносить невзгоды, которые Господь считает нужным ниспослать тебе. Сноси их благородно, Каталина, моя дорогая, ибо именно этого я бы от тебя хотела».

— Я сделаю все, как ты желаешь, — произнесла Катарина.

Затем она закрыла глаза и начала молиться: молиться о мужестве вынести все, что уготовила ей жизнь, о мужестве жить в мире, в котором больше нет Изабеллы Кастильской.