Непорочная вдова

БРАКОСОЧЕТАНИЕ АРТУРА, ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО

Инфанта стояла на палубе, глядя, как тают вдали очертания испанского берега.

«Увижу ли я его вновь?» — гадала она.

Донья Эльвира Мануэль — суровая, даже грозная дуэнья, которую королева Изабелла приставила к инфанте и ее фрейлинам, — тоже взирала на удаляющуюся землю; но Эльвира не разделяла скорби инфанты. С отъездом из Испании начиналось время ее владычества, а Эльвира была женщиной, страстно любившей власть.

Она коснулась руки инфанты и произнесла:

— Вам не стоит печалиться. Вы направляетесь в новую страну, королевой которой непременно станете однажды.

Инфанта не ответила. Разве могла она ждать понимания от Эльвиры Мануэль? Она безмолвно молилась: молила о мужестве, о том, чтобы не опозорить свою семью и суметь сохранить в памяти все, чему учила ее мать.

Зря она подумала о матери. Эта мысль вызвала в памяти образ строгого, но любящего лица, так изменившегося за последние годы. Инфанта помнила королеву Изабеллу всегда исполненной спокойного достоинства и в то же время кипучей, целеустремленной энергии. Но горе переменило ее — то горе, что принесла ей великая любовь к собственным детям.

«В Испании меня горячо любили, — подумала инфанта. — Что ждет меня в Англии? Кто полюбит меня там? Я даже не красива, в отличие от моих фрейлин. Рядом с ними я буду выглядеть еще более невзрачной. Жестоко со стороны моего свекра было требовать, чтобы все мои фрейлины были красавицами».

— Все будет иначе, — прошептала она.

Эльвира Мануэль тут же отозвалась:

— Вы что-то сказали, Ваше Высочество?

— Я лишь сказала, что в этой новой земле все будет не так, как в Испании. Даже мое имя изменится. Отныне я больше не Каталина, я — Катарина. И говорят, в Англии почти не бывает лета.

— Там не может быть холоднее, чем в некоторых краях Испании.

— Но мы будем скучать по солнцу.

— Когда у вас появятся свои дети, вам станет безразлично, светит солнце или нет.

Инфанта отвернулась и посмотрела на вздымающиеся волны. «Да, — подумала она, — сын». Дети принесут ей счастье, она это знала. И дети у нее будут. Сама ее эмблема — гранат, что у арабов означал плодородие. Он напоминал ей о гранатовых деревьях, что в изобилии росли вместе с миртами в садах Альгамбры. Всякий раз, глядя на свой герб — а она знала, что он будет сопровождать ее всю жизнь, — она будет вспоминать дворики Гранады и сверкающие струи фонтанов. Она будет думать о детстве, о родителях, о брате и сестрах. Неужели она всегда будет думать о них с такой щемящей тоской? Быть может, когда у нее появятся свои дети, она преодолеет это желание вернуться в собственное детство.

Но до рождения детей было еще далеко, а пока ей оставалось лишь тосковать по дому.

— О мама, — прошептала она, — я бы все отдала, чтобы сейчас быть с тобой.

В королевских покоях Альгамбры королева Изабелла сейчас наверняка думает о ней. В этом можно не сомневаться. Королева будет молиться о безопасности дочери на море, пока та не достигнет Англии; а затем она будет молиться, чтобы брак ее Каталины с английским принцем был благословлен потомством, чтобы Каталина обрела счастье, в котором было отказано ее сестрам, Изабелле и Хуане, и ее брату Хуану.

Инфанта поежилась, и Эльвира резко сказала:

— Ветер усиливается, Ваше Высочество. Вам следует спуститься в каюту.

— Мне тепло, — последовал ответ.

Она не замечала ветра. Она думала о прежних днях в детской, когда все они были вместе. Невыносимо грустно было вспоминать то время: как она сидела у ног матери, пока сестры, Изабелла и Мария, корпели над вышивкой, а Хуан читал им вслух. Сестра Хуана не сидела за рукоделием, не читала и не пристраивалась тихонько у материнских ног — беспокойная Хуана, причинявшая им всем столько тревог!

Сестра Изабелла и брат Хуан трагически погибли; Мария недавно уехала в Португалию, чтобы выйти замуж за вдовца Изабеллы — Эмануэла, короля Португалии. Она будет счастлива там, ибо Эмануэл — человек добрый и мягкий, он будет беречь Марию ради памяти ее сестры, которую горячо любил. А Хуана? Кто знает, что творится с Хуаной? Ее жизнь никогда не будет спокойной. Ходили слухи, что в ее браке с красивым эрцгерцогом Филиппом не все ладно и что при брюссельском дворе часто случаются бурные сцены ревности, заканчивающиеся вспышками странного поведения со стороны Хуаны.

Всю свою жизнь инфанта осознавала, какую густую тень бросает сестра Хуана на счастье матери.

Но это была семья, которую она покидала. А что насчет той, новой, к которой она ехала?

— Артур, Маргарита, Генрих, Мария. — Она прошептала их имена. Теперь они станут ее спутниками; и для них она будет Катариной... больше не Каталиной.

Она ехала в чужую страну. Король и королева Англии отныне станут ее отцом и матерью. «Мы будем относиться к инфанте как к родной дочери, и ее счастье станет нашей главной заботой...» — так писал король Англии ее матери, и та показала ей эти строки.

— Видишь, — сказала королева, — у тебя будет новая семья, так что, возможно, ты скоро забудешь нас всех, оставшихся дома.

Услышав это, она не смогла сохранить достоинство, приличествующее инфанте Испании, бросилась в объятия матери и зарыдала:

— Я никогда не забуду тебя. Я никогда не перестану мечтать о возвращении.

Мать плакала вместе с ней. «Только мы, ее дети, знаем, как она нежна, — думала инфанта. — Только мы знаем, что она лучшая мать на свете и что наши сердца неизбежно должны разбиваться при расставании с ней».

Прощание с отцом было иным.

Он ласково обнял ее, нежно поцеловал, но глаза его блестели не от слез расставания, а от удовлетворения браком. Будь его воля, ее бы отправили в Англию давным-давно. Ему нужна была дружба с Англией, он жаждал этого союза. Он любил ее, но главными страстями его жизни были власть и деньги, а чувства к детям всегда стояли на втором месте после выгод, которые они могли ему принести.

Он и не пытался скрыть свою радость при прощании. В натуре Фердинанда было мало утонченности.

— Ну же, дочь моя, — сказал он, — ты станешь принцессой Уэльской, и ручаюсь, не пройдет много времени, как ты станешь королевой Англии. Ты ведь не забудешь свой дом, дитя мое?

Он вкладывал в эти слова совсем иной смысл, нежели ее мать. Королева имела в виду: ты будешь помнить любовь, что мы питаем друг к другу, счастье, что мы пережили вместе, и все, чему я учила тебя, чтобы ты могла стойко переносить испытания. Фердинанд же имел в виду: не забывай, что ты испанка. Находясь при английском дворе, будь постоянно начеку ради выгоды Испании.

— Пиши часто, — шепнул Фердинанд, приблизив губы к ее уху. — Ты знаешь каналы, через которые следует передавать мне любые тайные сведения.

Она закрыла глаза, отгоняя воспоминания, а затем уставилась на серые воды.

И правда, поднималась буря. Морские опасности окружали ее со всех сторон. Что, если она так и не доберется до Англии?

Она вцепилась в поручень, думая об Изабелле и Хуане, которые уже завершили свой земной путь. Сколько времени пройдет, прежде чем мать присоединится к ним?

Такие мысли были греховны. Ей нет еще шестнадцати, а она уже жаждет смерти!

Лишь в этот миг она осознала глубину своего страха.

«Это трусость, — резко одернула она себя. — Откуда мне знать, что ждет меня в Англии?»

***

Страдая от морской болезни из-за качки, озябшая и промокшая от соленых брызг, Катарина стояла на палубе, вглядываясь в землю, очертания которой становились все отчетливее.

Англия! Страна, где ей суждено стать королевой.

Эльвира была рядом.

— Ваше Высочество, вам следует приготовиться к встрече с королем.

— Вы думаете, он будет в Плимуте, чтобы приветствовать меня?

— Несомненно, будет, и принц с ним. Идемте! Мы должны подготовить вас к встрече.

Они прошли в ее каюту, где ее обступили фрейлины. «Они все куда миловиднее меня», — подумала она и представила Артура: вот он смотрит на них и чувствует разочарование оттого, что инфанта и его невеста — именно она.

— Мы далеко от Лондона, — сказала Эльвира. — Я слышала, путь до столицы займет три недели.

Катарина подумала: «Три недели!» Какое значение имеют неудобства, если это означает отсрочку церемонии на целых три недели!

Когда она была готова подняться на палубу, корабль уже стоял на якоре. Ее взору открылось прекрасное зрелище: выглянуло солнце, заставляя синюю воду сверкать алмазами. Перед ней раскинулось чудесное побережье Девона, трава на котором была зеленее всего, что она когда-либо видела, а цветущий утесник сиял золотом.

Прямо перед ней возвышался Плимут-Ху; она увидела множество людей с транспарантами, на которых было начертано — она плохо знала английский, но ей перевели: «Добро пожаловать, принцесса Уэльская!», «Боже, благослови инфанту Испании!»

Когда она в сопровождении дам вышла на палубу, раздались приветственные крики, и у нее сразу стало легче на душе. Затем зазвонили колокола, и она увидела приближающуюся к кораблю лодку; в ней сидели роскошно одетые мужчины.

Английский лоцман, благополучно доставивший их в Англию, приблизился к Катарине и, поклонившись укутанной вуалью фигуре, произнес:

— Ваше Высочество, морские опасности позади. Это Плимут-Саунд, и жители Девона жаждут показать вам, как они рады вашему прибытию. Сюда направляются мэр и олдермены, чтобы официально поприветствовать вас.

Она повернулась к стоявшему рядом переводчику и велела спросить, находятся ли король и принц Уэльский в Плимуте.

— Сомневаюсь, что они смогли бы проделать путь до Плимута, Ваше Высочество, — последовал ответ. — Мы в трех неделях езды от Лондона. Но они прислали приказ оказывать вам поистине королевский прием, пока не смогут встретить вас лично.

У нее возникло чувство, что он извиняется за отсутствие своего короля и принца. Ей эти извинения были не нужны. Она испытала облегчение от того, что получила небольшую передышку перед встречей с ними.

Она приняла мэра и олдерменов так милостиво, как только могла пожелать ее мать.

— Передайте им, что я счастлива быть с ними, — сказала она. — Я благодарна за то, что избежала морских опасностей. Я вижу там шпиль церкви. Сначала я хотела бы пойти в храм и вознести благодарность за свое благополучное прибытие.

— Будет исполнено, как приказывает Ее Высочество, — ответил мэр.

Затем Катарина сошла на берег, и жители Плимута обступили ее.

— Да она же совсем дитя, — говорили они.

Ибо, хотя лицо ее скрывала вуаль, в молодости ее сомнений не было, и многие матери в толпе утирали слезы при мысли о юной девушке, покинувшей родной дом ради чужой страны.

Как она была храбра! Она ничем не выдала своего беспокойства.

— Она принцесса, — говорили люди, — принцесса до кончиков ногтей. Благослови ее Господь.

Так Екатерина Арагонская проехала по улицам Плимута, чтобы возблагодарить Небеса за благополучное прибытие в Англию и помолиться о том, чтобы не оскорбить народ своей новой страны, а во всем угодить ему.

Настроение ее немного улучшилось, пока она ехала по улицам, где явственно ощущался запах моря. Она улыбалась свежим лицам людей, протискивающихся вперед, чтобы взглянуть на нее. Их непринужденные манеры были ей в диковинку; но они показывали, что рады ее видеть, и это принесло безмерное утешение одинокой девушке.

***

Началось путешествие в Лондон; оно было неизбежно медленным, ибо король повелел народу Англии оказать принцессе из Испании самый радушный прием. Впрочем, в подобных указаниях нужды не было: люди всегда были готовы ухватиться за любой повод для веселья.

В деревнях и городах, через которые проходила кавалькада, люди задерживали процессию. Принцесса непременно должна была посмотреть их народные танцы, полюбоваться цветочными украшениями и кострами, зажженными в ее честь.

Эта тихая принцесса привлекала их. Она была таким ребенком, такой застенчивой, полной достоинства юной девушкой.

Путь от Плимута до Эксетера оказался на редкость приятным, и Катарина была поражена теплом и яркостью солнца. Ей говорили ждать туманов и мглы, но погода стояла столь же чудесная, как и в Испании; а такой прохладной зеленой травы она не видела никогда прежде.

В Эксетере характер путешествия переменился. В этом благородном городе ее ждали еще более пышные церемонии, чем в Плимуте, и она поняла, что так будет и впредь по мере приближения к столице.

Ее ожидал лорд Уиллоуби де Брок, который сообщил, что является лордом-стюардом королевского двора и что по особому повелению Его Величества для ее удобства будет сделано все возможное.

Она заверила его, что для нее уже сделано больше, чем нужно; но он поклонился и серьезно улыбнулся, словно полагая, что она не имеет ни малейшего представления о размахе английского гостеприимства.

Теперь вокруг ее жилища выстроились латники и йомены в королевских зелено-белых ливреях — и зрелище это было приятным.

Она познакомилась с послом своего отца в Англии и Шотландии, доном Педро де Айялой, забавным и очень остроумным человеком, чье пребывание в Англии, казалось, лишило его испанской чопорности. Был там и доктор де Пуэбла, человек, с которым она больше всего жаждала встретиться, поскольку Фердинанд предупреждал ее: если у нее будет какое-то секретное дело, она может передать его через Пуэблу.

Оба этих человека, как она понимала, были в какой-то мере шпионами ее отца, как и большинство послов своих стран. И какими же разными они были: дон Педро де Айяла — аристократ, получивший титул епископа Канарских островов. Красивый, элегантный, он умел очаровать Катарину своими придворными манерами. Пуэбла же был низкого происхождения, юрист, достигший нынешнего положения благодаря собственной изобретательности. Он был высокообразован и презирал всех, кто не мог похвастаться тем же; в эту категорию он заносил и Айялу, ибо епископ провел молодость в разгульной жизни и, будучи выходцем из знатной семьи, не счел нужным утруждать себя науками.

Пуэбла держался несколько угрюмо, ибо говорил себе: если бы все шло, как он хотел, он приветствовал бы инфанту без помощи Айялы. Что до Айялы, тот прекрасно знал о чувствах Пуэблы к нему и делал все возможное, чтобы их разжечь.

Когда они покинули Эксетер, дон Педро де Айяла ехал рядом с Катариной, а с другой стороны — лорд Уиллоуби де Брок, в то время как Пуэблу оттеснили на задний план, отчего тот кипел от ярости.

Айяла заговорил с Катариной на беглом кастильском наречии, зная, что Уиллоуби де Брок его не поймет.

— Надеюсь, Ваше Высочество не были расстроены этим возмутительным типом, Пуэблой?

— Вовсе нет, — ответила Катарина. — Я нашла его весьма предупредительным.

— Остерегайтесь его. Этот малый — авантюрист, да к тому же еврей.

— Он состоит на службе у монархов Испании, — возразила она.

— Да, Ваше Высочество, но вашему благородному отцу прекрасно известно, что этот человек служит королю Англии вернее, чем королю и королеве Испании.

— Тогда почему его не отзовут и не назначат на его место другого?

— Потому что, Ваше Высочество, он понимает короля Англии, а король Англии понимает его. Он давно в Англии. В Лондоне он занимается ремеслом юриста; живет как англичанин. О, я мог бы рассказать вам о нем немало историй. Он скуп — до такой степени, что позорит нашу страну. Он снимает жилье в непотребном доме, и я слышал, что, когда он не обедает за королевским столом, он ест в этом злачном месте, тратя два пенса в день. Это, Ваше Высочество, ничтожная сумма для человека его положения, и я слышал, будто хозяин дома рад приютить его в обмен на определенные услуги.

— Каких услуг? — спросила Катарина.

— Этот человек — юрист и практикует как таковой; он на хорошем счету у короля Англии. Он защищает своего домовладельца от закона, Ваше Высочество.

— Странно, что мой отец нанимает такого человека, если он таков, как вы говорите.

— Его Высочество полагает, что он бывает полезен. Всего несколько лет назад английский король предложил ему епископство, что принесло бы ему хорошие доходы.

— И он не принял?

— Он жаждал принять, Ваше Высочество, но не мог сделать этого без согласия ваших царственных родителей. В согласии было отказано.

— Значит, похоже, они ценят его службу.

— О, он втерся в доверие к королю. Но остерегайтесь этого человека, Ваше Высочество. Он еврей и, как все они, злопамятен.

Катарина молчала, размышляя о том, как неприятно иметь дело с двумя послами, которые явно недолюбливают друг друга; и она не удивилась, когда Пуэбла воспользовался случаем, чтобы предостеречь ее насчет Айялы.

— Фат, Ваше Высочество. Не доверяйте такому. Епископ! Он ничего не смыслит в праве и никогда не знал латыни. Его образ жизни — позор для Испании и его сутаны. Тоже мне епископ! Ему бы сейчас быть в Шотландии. Именно с этой целью его и прислали в эту страну.

— Моих родителей не обрадовало бы, узнай они об этом раздоре между двумя их послами.

— Ваше Высочество, они знают об этом. Я бы пренебрег своим долгом, если бы не сообщил им. И я сообщил.

Катарина с легкой неприязнью посмотрела на Пуэблу. Он не только был лишен очаровательных манер Айялы, но и казался ей напыщенным, а его мелочная скупость, замеченная многими спутниками, была унизительна для Испании.

— Я использовал этого малого в Шотландии, — продолжал Пуэбла. — Там он был полезен для укрепления англо-шотландских отношений, чего, Ваше Высочество, желал ваш благородный отец. Война между Англией и Шотландией была бы для него сейчас затруднительна, а Яков IV укрывал самозванца Перкина Уорбека и, похоже, собирался его поддержать.

— Уорбек теперь заплатил цену за свою самонадеянность, — сказала Катарина.

— Ваше Высочество, я погляжу, весьма мудро осведомились об английской политике.

— Ее Высочество, моя матушка, настояла, чтобы я хоть немного знала о стране, в которую еду.

Пуэбла покачал головой.

— Самозванцы неизбежны, когда исчезают два юных принца. Вот и у нас появился Перкин Уорбек, объявивший себя Ричардом, герцогом Йоркским.

— Как это печально для королевы Англии, — сказала Катарина. — Скорбит ли она до сих пор по двум своим братьям, так таинственно исчезнувшим в лондонском Тауэре?

— Королева не из тех, кто выставляет чувства напоказ. У нее есть собственные дети, хороший муж и корона. Последнее уж точно не досталось бы ей, останься ее братья в живых.

— И все же она, должно быть, скорбит, — сказала Катарина; она подумала о своем брате Хуане, который умер молодым и красивым через несколько месяцев после свадьбы. Она верила, что никогда не забудет Хуана, как и потрясение от трагедии его смерти.

— Что ж, Уорбека совершенно справедливо повесили в Тайберне, — продолжал Пуэбла, — и это дельце улажено. Все было бы хорошо, если бы это не означало, что Айяла покинул шотландский двор ради английского. Лондон подходит ему больше Эдинбурга. Он любит мягкую жизнь. Ему не по нраву северный климат и грубые шотландские замки. Так что... теперь он с нами.

Айяла поравнялся с ними. Улыбка его была лукавой.

— Доктор де Пуэбла, — произнес он, — заявляю вам, ваш дублет порван. Разве в таком виде предстают перед нашей инфантой! О, он настоящий скупердяй, Ваше Высочество. Если хотите знать почему — посмотрите на форму его носа.

Катарина ужаснулась этой насмешке и не стала смотреть на Айялу.

— Ваше Высочество, — воскликнул Пуэбла, — прошу вас учесть следующее: дон Педро де Айяла, может, и обладает носом кастильца, но мешки под его глазами красноречиво говорят о жизни, которую он ведет. С носом рождаются; это не результат распутства и порочной жизни...

Айяла направил свою лошадь ближе к Катарине.

— Не будем слушать его, Ваше Высочество, — промурлыкал он. — Он низкий человек; я слышал, в Лондоне он промышляет ремеслом ростовщика. Но чего еще ожидать от еврея?

Катарина тронула бока лошади и поехала вперед, чтобы присоединиться к лорду Уиллоуби де Броку.

Она была встревожена. Эти двое мужчин, не умеющих сдерживать ненависть друг к другу, были теми, кого родители избрали ей в наставники и советчики на первые месяцы в этой чужой стране.

***

И все же по мере путешествия ее начала привлекать веселость Айялы.

Она обнаружила, что он забавен и остроумен, что он готов отвечать на все ее вопросы об обычаях страны и, что было еще интереснее, сообщать ей маленькие обрывки сплетен о семье, к которой она вскоре будет принадлежать.

Большую часть пути Катарина путешествовала в конном паланкине, хотя иногда пересаживалась на мула или иноходца. Октябрь на западе страны был вовсе не холодным, но в воздухе висела сырость, и часто Катарина видела солнце лишь как красный шар сквозь туман. Иногда случались ливни, но обычно они были короткими, а затем сквозь облака пробивалось солнце, и Катарина наслаждалась его мягким теплом. В деревнях, через которые они проезжали, люди выходили посмотреть на них, а принимали их в домах местных сквайров.

Еды здесь было вдоволь; Катарина обнаружила, что ее новые соотечественники придают большое значение еде; в огромных каминах полыхал яркий огонь; даже слуги в домах толпились вокруг, чтобы взглянуть на нее — пухлые, румяные юноши и девушки, которые перекрикивались друг с другом и, казалось, много смеялись. Эти люди отличались от испанцев так сильно, как только возможно. У них, похоже, было мало достоинства и мало уважения к достоинству других. Это был энергичный народ; и, приняв Катарину всем сердцем, они не стеснялись давать ей это понять.

Если бы не испытание, которое, как она знала, ждало ее в конце пути, она бы наслаждалась своим шествием по этому краю туманов, бледного солнца и румяных, жизнерадостных людей.

Айяла часто ехал рядом с ее паланкином, и она задавала ему вопросы, на которые он отвечал с величайшей готовностью. Она отвернулась от напыщенного Пуэблы в его потертой одежде к веселому священнику, и Айяла был полон решимости использовать ситуацию сполна.

Он заставлял ее чувствовать, что между ними существует заговор, что отчасти так и было. Ибо она знала: когда он трещал на кастильском наречии, никто из находящихся рядом не мог понять сказанного.

Его речи были веселыми и полными скандальных подробностей, но Катарина чувствовала, что это именно то, что ей нужно, и с нетерпением ждала этих бесед.

— Вы должны остерегаться короля, — говорил он ей. — Артура не бойтесь. Артур кроток, как овечка. Вы сможете лепить из него что угодно... на этот счет не беспокойтесь. Вот будь это Генрих, дело было бы иное. Но, хвала святым, Генрих — второй сын, и Вашему Высочеству достался Артур.

— Расскажите мне об Артуре.

Айяла пожал плечами.

— Представьте себе юного мальчика, немного нервного, бело-розового и златовласого. Он на полголовы ниже вас. Он будет вашим рабом.

— Правда ли, что он не отличается крепким здоровьем?

— Правда. Но он это перерастет. И он кажется слабее, потому что его сравнивают с крепким юным Генрихом.

Катарина испытала облегчение; мысль о нежном юном муже привела ее в восторг. Она уже начала думать о нем как о своем брате Хуане, который был светел, как ангел, и мягок в обращении.

— Вы сказали, я должна остерегаться короля.

— Король спокоен и безжалостен. Если вы ему не понравитесь, он без малейших угрызений совести отправит вас обратно в Испанию.

— Это не сильно меня огорчит.

— Это огорчит ваших царственных родителей. И подумайте о позоре для Вашего Высочества и Испанского дома.

— Неужели король так страшен?

— Он будет милостив к вам, но никогда не перестанет наблюдать. Не обманывайтесь его мягкими манерами. Он все время боится, что появится какой-нибудь претендент на трон и найдутся сторонники, которые заявят, что у этого претендента больше прав. Носить корону не всегда уютно.

Катарина кивнула; она подумала о распрях, омрачивших первые годы совместной жизни ее родителей, когда Изабелла вела ожесточенную Войну за кастильское наследство.

— Смерть двух юных братьев королевы, старшим из которых был король Эдуард V, а младшим — герцог Йоркский, окутана тайной. Многие говорят, что их убил в лондонском Тауэре их злой дядя, горбун Ричард, но тела так и не нашли. Вокруг этих смертей ходит множество слухов, о которых, Ваше Высочество, неразумно даже помышлять.

Катарина поежилась.

— Бедные дети, — прошептала она.

— Они уже вне земных страданий, а на троне Англии сидит мудрый король. Он женился на сестре принцев и тем самым объединил две враждующие фракции. Было бы благоразумно не зацикливаться на прошлом, Ваше Высочество. На трон посягали два самозванца: Перкин Уорбек и Ламберт Симнел. Симнел, выдававший себя за Эдуарда Плантагенета, графа Уорика и племянника Ричарда III, теперь служит судомойкой при королевском дворе. Он был явным обманщиком, поэтому король отправил его на кухню — в знак своего презрения, — а Уорбека повесили в Тайберне. Этот король любит преподать урок своему народу, ибо живет в вечном страхе, что кто-то попытается его свергнуть.

— Надеюсь, я найду милость в его глазах.

— Ваше приданое уже нашло у него милость, Ваше Высочество. Что касается вас самой, вы тоже ему понравитесь.

— А королева?

— Не бойтесь королевы. Она примет вас ласково. У нее нет влияния на короля, который жаждет показать ей, что ни малейшей частью трона он ей не обязан. Он из тех, кто ни с кем не советуется, но если кто и имеет на него влияние, так это его мать. Если хотите угодить королю, вы должны угодить Маргарите Бофорт, графине Ричмонд. А все, что вам нужно делать — это обеспечивать королевский дом наследниками, и все устроится наилучшим образом.

— Молю Бога, чтобы он сделал меня плодовитой. Похоже, это молитва всех государей.

— Если Ваше Высочество пожелает узнать что-то еще в любое время, прошу вас, спрашивайте меня и не обращайте внимания на еврея.

Катарина склонила голову. Так продолжалось их путешествие.

***

Король выехал из Ричмондского дворца. Он потерял терпение. Ему не терпелось увидеть испанскую инфанту, которая так долго добиралась до его страны.

Артур был в паломничестве в Уэльсе — как принца Уэльского его там горячо приветствовали, а король желал, чтобы сын время от времени показывался в Княжестве. Артур получил весть от отца, что должен со всей скоростью ехать в Ист-Хэмпстед, где он встретит свою невесту.

Генрих не любил путешествия, ибо не был человеком действия, и они казались ему ненужной тратой денег.

— Но по случаю свадьбы моего сына, — проворчал он Эмпсону, — смею думать, от нас ждут, что мы немного раскошелимся.

— Именно так, сир, — последовал ответ.

— Будем надеяться, у нас хватит доходов, чтобы покрыть это событие, — вздохнул король; и Эмпсон решил, что повысит некоторые штрафы, чтобы компенсировать лишние расходы.

Генрих криво усмехнулся, но на самом деле был в восторге от того, что его сын получает одну из богатейших принцесс Европы. Хорошо, что этот островок будет в союзе с величайшей державой мира, а какие узы могут быть крепче брачных?

Наследники — вот что было нужно, и как только эта девушка их обеспечит — все будет прекрасно. Но он немного беспокоился о ней. Ее брат, наследник Испании, умер вскоре после свадьбы. Говорили, он был истощен обязанностями мужа. Генрих надеялся, что Катарина покрепче здоровьем. А если так... что насчет его собственного Артура? Кашель Артура и харканье кровью указывали на слабость. Им придется очень беречь Артура, а ведь ему еще нет пятнадцати. Не слишком ли он юн, чтобы испытывать его силы невестой?

Он не советовался со своими врачами; он ни с кем не советовался; он и только он решит, должен ли брак быть консуммирован немедленно, или же королевской чете следует подождать несколько месяцев, а может, и год.

Молодые люди, размышлял он, могут предаваться любовным утехам безрассудно. Они могут не знать удержу. Не то чтобы он верил, что так будет с Артуром. Будь это Генрих, дело другое; но тогда не было бы и поводов для беспокойства на этот счет. Но что насчет инфанты? Была ли она здоровой, полной сил девицей? Или же болезненной, как ее старшая сестра, недавно умершая от родильной горячки?

Чем больше король размышлял об этом, тем сильнее жаждал встретиться с инфантой.

***

В свите инфанты царил переполох.

Айяле доставили сообщение, гласившее, что король едет встречать невесту сына, которая остановилась на ночь в резиденции епископа Батского в Догмерсфилде, что в пятнадцати лигах от Лондонского моста.

Айяла не передал новость Пуэбле. Он твердо решил скрыть это от него — не только потому, что не любил его и не упускал случая оскорбить, но и потому, что искренне верил: Пуэбла с большей готовностью служит Генриху VII Английскому, нежели Изабелле и Фердинанду Испанским.

Вместо этого он разыскал Эльвиру Мануэль.

— Король едет нам навстречу, — отрывисто сообщил он ей. — Он хочет видеть инфанту.

— Это совершенно невозможно, — возразила Эльвира. — Вы знаете инструкции их Высочеств.

— Знаю. Инфанту не должны видеть ни жених, ни кто-либо при английском дворе, пока она не станет женой. Она должна оставаться под вуалью до окончания церемонии.

— Я полна решимости, — заявила Эльвира, — повиноваться приказам короля и королевы Испании, каковы бы ни были желания короля Англии.

— Интересно, что на это скажет Генрих. — Айяла улыбнулся несколько лукаво, находя ситуацию пикантной и забавной.

— Нужно сделать одно дело, — сказала Эльвира. — Чтобы предотвратить раздор, вы должны поехать вперед и объясниться с королем.

— Я выеду немедленно, — ответил Айяла. — А вы тем временем предупредите инфанту.

Айяла отправился по дороге в Ист-Хэмпстед; а Эльвира, решительно поджав губы, приготовилась к битве.

Она пошла к Катарине и сказала, что король попытается увидеть ее, и что он ни в коем случае не должен преуспеть.

Катарина была встревожена. Она боялась, что король Англии сочтет ее крайне неучтивой, если она откажется его принять.

***

Когда Артур присоединился к отцу в Ист-Хэмпстеде, Генрих заметил, что сын выглядит бледным и встревоженным.

«Нет, — решил король, — консуммации не будет год. В любом случае, сомневаюсь, что Артур способен ее совершить».

— Расправь плечи, парень, — сказал он. — Ты слишком сутулишься.

Артур послушно распрямил плечи. Никакого возмущения. Как иначе повел бы себя юный Генрих! Но, конечно, критиковать осанку Генриха не было бы нужды.

«Нам нужно больше сыновей», — с тревогой подумал король.

— Ну что ж, сын мой, — произнес он, — очень скоро ты окажешься лицом к лицу с невестой.

— Да, отец.

— Не позволяй ей думать, что ты дитя, понимаешь? Она почти на год старше тебя.

— Я знаю, отец.

— Очень хорошо. Приготовься к встрече с ней.

Артур попросил разрешения удалиться и обрадовался, добравшись до своих покоев. Его мутило от тревоги. Что сказать невесте? Что он должен с ней делать? Его брат Генрих лукаво толковал об этих делах. Генрих уже много о них знал. Генриху следовало бы быть старшим сыном.

«Он стал бы хорошим королем, — подумал Артур. — Я бы лучше преуспел в церкви».

Он позволил себе погрузиться в мысли о мирной монашеской жизни. Какое облегчение! Быть одному, читать, размышлять, не быть обязанным играть видную роль в церемониях, не сносить постоянные упреки за то, что пара часов в седле утомляет его, за то, что он никак не может научиться биться на копьях и играть в игры, в которых так преуспел Генрих.

— Если бы только, — пробормотал он про себя, — я не был первенцем. Если бы я мог чудесным образом поменяться местами с братом Генрихом, как счастлив я мог бы быть!

***

На следующее утро король вместе с принцем отправились в путь к Догмерсфилду.

Почти сразу пошел дождь, и король с беспокойством поглядывал на сына, пока Артур ежился в седле. Если он промокнет, кашель почти наверняка вернется, а дождь, хоть и мелкий, был пронизывающим.

Артуру всегда казалось, что это его вина — то, что он не родился сильным. Он пытался улыбаться и делать вид, будто ничто не доставляет ему такого удовольствия, как верховая езда под дождем.

Когда до дворца епископа оставалось всего несколько миль, король увидел всадника, скачущего галопом навстречу их отряду, и очень скоро узнал испанского посла Айялу.

Айяла осадил коня перед Генрихом и, смахнув шляпу, изящно поклонился.

— Мне донесли, что Ваша Милость направляется навестить инфанту.

— Весть подтвердилась, — ответил король. — Наш юный жених был столь нетерпелив, что, услышав о пребывании инфанты в Догмерсфилде, не мог более ждать. Он сам во весь опор примчался из Уэльса. Он жаждет увидеть свою невесту.

Артур попытался придать мокрому лицу выражение, подтверждающее слова отца, а испанский посол бросил в его сторону лукавую улыбку, ясно давая понять, что заметил нервозность юноши.

— Увы, — произнес Айяла, — Ваша Милость не сможет увидеть невесту.

— Я... не смогу увидеть невесту! — произнес король холодным, спокойным голосом.

— Король и королева Испании настаивают, чтобы их дочь соблюдала обычаи высокородной испанской дамы. Она будет скрыта под вуалью до окончания церемонии, и даже жених не смеет видеть ее лица до этого момента.

Король молчал. Страшное подозрение закралось ему в душу; он был самым подозрительным из людей. Почему ему нельзя взглянуть на лицо инфанты? Что скрывают испанские монархи? Уж не уродку ли они ему прислали? «Не раньше окончания церемонии». Эти слова звучали зловеще.

— Странное условие, — медленно произнес Генрих.

— Сир, таков испанский обычай.

— Мне это не по нраву.

Он слегка повернул голову и бросил через плечо:

— Мы соберем совет, милорды. Нужно обсудить срочное дело. Господин посол, вы извините нас. Полагаю, принятие решения не займет много времени.

Айяла склонил голову и отъехал на обочину дороги, а король махнул рукой в сторону близлежащего поля.

— Поезжай с нами, Артур, — сказал он. — Ты должен присоединиться к нашему совету.

Генрих вместе с сыном встал в центре поля, а его свита расположилась вокруг. Затем он обратился к ним:

— Мне это не нравится. Мне отказывают в доступе к невесте моего сына, хотя она находится на моей земле. Я не хотел бы нарушать закон в этом вопросе. Посему совет должен решить, как поступить. Инфанта сочеталась браком с принцем по доверенности. Мы должны решить, является ли она теперь моей подданной; и если она моя подданная, какой закон может помешать мне видеть ее, если я того пожелаю. Прошу вас, джентльмены, рассмотрите этот вопрос, но поторапливайтесь, ибо дождь и не думает утихать, и мы промокнем до нитки, прежде чем доберемся до Догмерсфилда.

Среди собравшихся в поле послышался шепот. Генрих украдкой наблюдал за ними. Он, как обычно, дал понять свои желания и ожидал, что советники им подчинятся. Если кто-то из них выдвинет возражения, этот человек, несомненно, позже окажется виновным в каком-нибудь проступке; его не отправят в тюрьму, ему просто придется заплатить солидный штраф.

Все это знали. Многие уже платили штрафы за мелкие провинности. Король не думал о них хуже после уплаты. Именно их деньги умиротворяли его.

Через несколько секунд совет вынес решение.

— В королевстве короля король — полновластный хозяин. Ему нет нужды считаться с какими-либо иностранными законами или обычаями. Все подданные короля должны повиноваться его воле, а инфанта, выйдя замуж за принца Уэльского, пусть и по доверенности, является подданной короля.

Глаза Генриха сверкнули удовлетворением, в котором сквозила слабая тень сожаления. Он не мог по справедливости взыскать штраф ни с кого из них.

— Ваш ответ — единственный, которого я от вас ожидал, — сказал он. — Немыслимо, чтобы королю было отказано в доступе к кому-либо из его подданных.

Он выехал с поля туда, где его ждал Айяла.

— Решение принято, — сказал он. Затем повернулся к Артуру: — Ты можешь ехать в Догмерсфилд во главе кавалькады. Я поеду вперед.

Он пришпорил коня и умчался галопом; Айяла, посмеиваясь про себя, последовал за ним по пятам.

«Монархи Испании узнают, что этот Генрих Английский не тот человек, которому можно приказывать», — подумал посол. Ему было любопытно, что скажет донья Эльвира, когда столкнется лицом к лицу с королем Англии.

***

Катарина сидела со своими фрейлинами, когда внизу, в холле, послышался шум. День был слишком ненастным, чтобы покидать дворец епископа, и было решено, что они останутся там, пока не прекратится дождь.

К ним ворвалась Эльвира, и Катарина никогда еще не видела ее в таком волнении.

— Король внизу, — сказала она.

Катарина в тревоге встала.

— Он настаивает на встрече с вами. Он заявляет, что увидит вас. Не представляю, что скажут их Высочества, когда это дойдет до их ушей.

— Разве королю Англии неизвестна воля моих родителей?

— Похоже, здесь считаются с желаниями только одного человека, и это король Англии.

— Что происходит внизу?

— Граф Кабра объясняет королю, что вас нельзя видеть до свадьбы, а король отвечает, что ждать не намерен.

— Остается только одно, — спокойно сказала Катарина. — Это Англия, и, находясь в стране короля, мы должны повиноваться королю. Оставим протесты. Мы должны забыть свои обычаи и перенять их порядки. Идите и скажите им, что я готова принять короля.

Эльвира уставилась на нее в изумлении; в этот миг Катарина была очень похожа на мать, и ослушаться ее для Эльвиры было так же невозможно, как ослушаться Изабеллы Кастильской.

***

Она стояла лицом к свету, откинув вуаль.

Она увидела своего свекра: человек чуть выше среднего роста, такой худой, что мрачноватые одежды висели на нем мешком; его жидкие светлые волосы, спадавшие почти до плеч, промокли и свисали сосульками; длинное одеяние, скрывавшее дублет, было оторочено горностаем вокруг шеи и на широких рукавах. На его одежде и даже на лице виднелась грязь. Он явно проделал долгий путь верхом в эту непогоду и не счел нужным смыть дорожную пыль, прежде чем предстать перед ней.

Катарина улыбнулась, и настороженные, хитрые глаза пристально изучили ее, выискивая какой-нибудь изъян, какое-нибудь уродство, которое заставило бы ее родителей прятать дочь от него; он не нашел ни одного.

Генрих не говорил по-испански и не знал латыни. Катарина немного выучила французский от жены своего брата Хуана, Маргариты Австрийской, но пребывание Маргариты в Испании было недолгим, а когда она уехала, Катарине не с кем было беседовать на этом языке.

Генрих заговорил по-английски:

— Добро пожаловать в Англию, миледи инфанта. Мы с сыном с нетерпением ждали вашего прибытия все эти месяцы. Если мы грубо попрали обычаи вашей страны, просим прощения. Вы должны понять: нас заставило сделать это великое желание приветствовать вас.

Катарина попыталась ответить по-французски, но сбилась на испанский. Она присела в реверансе перед королем, пока его маленькие глазки вбирали в себя подробности ее фигуры. Эта испанская инфанта была здорова, куда здоровее его хлипкого Артура. Она была значительно выше Артура; глаза у нее были чистые, как и кожа. Тело ее было крепким, и пусть оно не отличалось чувственностью, но было сильным. Она не была красавицей, но была здорова и молода; лишь обычай заставил ее родителей желать скрыть ее от него. Единственным, что в ней можно было назвать поистине красивым, были волосы — густые, здоровые, с рыжим отливом.

Генрих был вполне доволен.

Она говорила с ним на своем родном языке, и хотя он не понимал ни слова, он чувствовал, что она отвечает на его приветствие с присущим ей изяществом и обаянием.

Он взял ее за руку и подвел к окну.

Затем он подал знак Айяле, который в этот момент вошел в покои.

— Скажите инфанте, — произнес Генрих, — что сегодня я счастливый человек.

Айяла перевел, и Катарина ответила, что доброта короля делает счастливой и ее.

— Передайте ей, — продолжал король, — что через несколько минут ее жених подъедет ко дворцу во главе кавалькады. Они отстают от меня не больше чем на полчаса.

Айяла перевел это Катарине, и она улыбнулась.

Она стояла между королем и Айялой — оба были в промокших одеждах, — когда впервые увидела своего жениха.

Он казался совсем маленьким во главе этой процессии, и ее первым чувством к нему было удивление: «Он так юн — моложе меня. У него испуганный вид. Он напуган сильнее, чем я».

И в этот миг она ощутила, что ее обида на судьбу утихает.

Она твердо решила: они с Артуром будут счастливы вместе.

***

Вечер был в разгаре. При свете свечей Катарина казалась почти хорошенькой; ее щеки слегка рдели, а серые глаза сияли от волнения. Ее фрейлины, все как одна подобранные за красоту, были поистине прелестны. Лишь донья Эльвира Мануэль сидела в отдалении, всем своим видом выражая недовольство. Она не могла забыть, что волей ее государей пренебрегли.

Инфанта пригласила короля и принца на ужин в свои покои во дворце епископа; на галерее играли менестрели. Трапеза затянулась; Катарину не переставало изумлять то неимоверное количество еды, которое поглощали в Англии. На сегодняшнем пиру были молочные поросята и каплуны, павлины, куры, баранина и говядина, сытные пироги, оленина, рыба и дичь — и все это запивали мальвазией, ромнеей и мускаделем.

Англичане смаковали еду, громко причмокивая в знак одобрения; даже глаза короля заблестели от удовольствия, и лишь те, кто хорошо его знал, догадывались: он подсчитывает, во сколько обошелся этот пир, и прикидывает, что раз епископ может позволить себе столь щедрое угощение, от него можно ожидать столь же щедрого вклада в вечно голодную казну.

Принц сидел рядом с Катариной. Это был изящный юноша, весьма разборчивый в своих привычках; его батистовая рубашка была безупречно чистой, как и тонкий шелк воротника и манжет; его длинное одеяние, как и у отца, было оторочено мехом, а светлые волосы обрамляли лицо, сверкая золотом после недавнего дождя.

Кожа его была белой как молоко, но на щеках играл нежный румянец, а голубые глаза, казалось, слишком глубоко запали в глазницы; однако улыбка у него была очень милой и немного застенчивой, и Катарина прониклась к нему теплотой. Он совсем не походил ни на своего отца, ни на ее собственного. Мать однажды рассказывала ей о первой встрече с отцом и о том, что сочла его самым красивым мужчиной на свете. Катарина никогда не подумает так об Артуре; но ведь Изабелла Кастильская еще до встречи твердо решила выйти замуж за Фердинанда Арагонского и приложила немало усилий, чтобы избежать всех прочих браков, которые пытались ей навязать.

Не все браки могут быть подобны союзу Изабеллы и Фердинанда, да и в том браке случались свои опасные моменты. Катарина помнила борьбу за власть между ними. Она знала, что у нее есть братья и сестры, которые были детьми ее отца, но не ее матери.

Глядя на кроткого Артура, она была уверена, что их брак будет совсем иным, нежели у ее родителей.

Артур заговорил с ней на латыни, так как не знал испанского, а она не владела английским.

Это скоро исправится, сказал он ей. Она научит его своему языку, а он научит ее своему. Он поблагодарил ее за письма, которые она ему писала, а она поблагодарила его за ответные послания.

Это были короткие формальные записки на латыни, написанные по указке родителей и не содержащие ни намека на то нежелание, которое оба испытывали к этому браку; теперь же, увидев друг друга, они почувствовали облегчение.

— Я жажду познакомиться с вашими братом и сестрами, — сказала она ему.

— Вы увидите их совсем скоро.

— Должно быть, вы счастливы, что они рядом с вами. Все мои родные теперь далеко. Все до единого.

— Мне жаль, что вам пришлось пережить такую печаль.

Она склонила голову.

Он продолжал:

— Вы полюбите их. Маргарита весьма благоразумна. Она поможет вам понять наши обычаи. Мария — совсем еще дитя, немного избалована, боюсь, но при этом очаровательна. Что до Генриха... когда вы увидите его, вы пожалеете, что он не родился старшим сыном моего отца.

— Но отчего мне желать этого?

— Ибо вы увидите, насколько он превосходит меня во всем, и, будь он старшим сыном моего отца, он стал бы вашим мужем.

— Мне кажется, он всего лишь мальчик.

— Ему десять лет, но ростом он уже с меня. Он полон жизненной силы, и народ приветствует именно его. Думаю, все жалеют, что он не старший сын. Ему, несомненно, суждено стать архиепископом Кентерберийским, а мне — носить корону.

— Вы предпочли бы стать архиепископом Кентерберийским?

Артур улыбнулся ей. Он чувствовал, что признаться в этом было бы неучтиво, ведь это означало бы, что он не смог бы жениться на ней. Он ответил довольно застенчиво:

— Я желал этого прежде; теперь же, полагаю, я переменил свое мнение.

Катарина улыбнулась. Все оказалось намного проще, чем она могла себе представить.

Эльвира приблизилась к ней и зашептала:

— Король желает увидеть испанские танцы. Он хочет, чтобы вы станцевали. Вы должны сделать это только с одной из ваших фрейлин.

— Я сделаю это с радостью! — воскликнула Катарина.

Она встала и выбрала двух фрейлин. Они покажут англичанам, сказала она, один из самых величественных испанских танцев; и она подала знак менестрелям играть.

Три грациозные девушки, торжественно танцующие в озаренной свечами зале, представляли собой прелестное зрелище.

Артур наблюдал за ними, и его бледные глаза светились удовольствием. Как грациозна его инфанта! Как чудесно уметь танцевать и не задыхаться, как это случается с ним!

Взгляд короля был оценивающим. «Девица здорова, — размышлял он. — Она родит много детей. Бояться нечего. Более того, Артур увлекся ею и, кажется, за последний час немного повзрослел. Готов ли он? Вот в чем вопрос! Уложить их в постель вместе? Это может напугать сверхчувствительного мальчика, может раскрыть его бессилие. С другой стороны, если он окажется мужчиной, не подорвет ли он свои силы чрезмерным усердием?»

Как поступить? Ждать? В ожидании нет вреда. Полгода, быть может. Год. Они все еще почти дети.

Если бы только Генрих был старшим сыном!

Айяла тут же оказался у локтя короля — хитрый, проницательный, угадавший его мысли.

— Инфанта говорит: она не желает, чтобы Ваша Милость полагали, будто в Испании танцуют лишь торжественные танцы; она и ее дамы покажут вам нечто иного склада.

— Пусть покажут, — ответил король.

И вот инфанта, все такая же грациозная, полная достоинства и очарования, но веселая, словно цыганка, закружилась в вихре, и ее белые руки были столь же выразительны, как и ноги. Екатерина Арагонская умела хорошо танцевать.

Король захлопал в ладоши, и принц присоединился к аплодисментам отца.

— Мы благодарны дамам Испании за то, что они доставили нам такое удовольствие, — произнес Генрих. — Полагаю, наши английские танцы тоже не лишены достоинств; и раз уж инфанта станцевала для принца, принц должен станцевать для инфанты. Принц Уэльский сейчас составит пару леди Гилдфорд в одном из наших английских танцев.

Артура охватила внезапная паника. Как он сможет сравниться с Катариной в танце? Она станет презирать его. Она увидит, какой он маленький, какой слабый; он до ужаса боялся, что задохнется, и если закашляется, как это часто случалось в такие моменты, отец будет недоволен.

Леди Гилдфорд улыбалась ему; он хорошо ее знал, ведь она была гувернанткой его сестер, и они часто учились танцам вместе. Прикосновение ее прохладных пальцев успокоило его, и, танцуя, он встретился с серьезным взглядом наблюдающей за ним инфанты и подумал: «Она добрая. Она поймет. Бояться нечего».

Когда танец закончился, он снова сел рядом с ней. Он немного запыхался, но чувствовал себя совершенно счастливым.

***

Настал день ее свадьбы. Она ждала во дворце епископа у собора Святого Павла, откуда ее должны были сопроводить в храм на церемонию. К алтарю ее поведет герцог Йоркский, с которым она уже встречалась и который вызвал у нее смутную тревогу. В этом юном девере сквозило что-то столь дерзкое и высокомерное, а на лице, когда он смотрел на нее, появлялось выражение, которого она не могла постичь. Это было почти капризное, угрюмое выражение; она чувствовала себя лакомым кусочком, который он жаждал, но который у него отняли, чтобы отдать другому.

Это казалось нелепым. Она не лакомство. И с чего бы десятилетнему мальчику досадовать из-за того, что его старший брат женится?

Она это выдумала; и все же при мысли о новой встрече с герцогом Йоркским она испытывала необъяснимое волнение.

Она въехала в Лондон из Ламбета в Саутуарк через Лондонский мост, и ее юный деверь прибыл, чтобы сопровождать ее.

Он был, безусловно, красив, этот мальчик. Он влетел в покои, словно сам король, в великолепном атласном дублете, рукава которого были с разрезами и отделаны рюшами с некоторой чрезмерностью; на шее у него сверкали рубины. Лицо его было широким, с ямочками; рот тонкий, голубые глаза смотрели свирепо, но были так малы, что, когда он улыбался, казалось, исчезали в гладкой розовой плоти. Кожа у него была чистая, яркая и пышущая здоровьем; волосы сияли, полные жизни, отливая рыжим золотом. Ошибиться было невозможно: перед ней был Принц. Ей с трудом верилось, что ему всего десять лет, ибо он казался старше Артура, и она мимолетно подумала: а что бы она почувствовала, окажись ее женихом этот мальчик, а не его брат?

Ее не выдали бы за десятилетнего мальчика. Но почему нет? Бывали и более нелепые королевские браки.

Он снял шляпу с перьями, чтобы поклониться ей.

— Мадам, ваш покорный слуга, — произнес он; но его вид противоречил смирению его слов.

Он объяснил на латыни, что прибыл сопроводить ее в Лондон.

— Таков приказ моего отца, — сказал он. — Но не будь его, я приехал бы сам.

Она не поверила этому, заподозрив в нем хвастуна; но она ощущала исходящее от него очарование и понимала, что не одна она осознает его силу.

Он уставился на ее густые волосы, которые она должна была оставить распущенными для въезда в Лондон, и протянул пухлый палец, чтобы коснуться их.

— Они очень мягкие, — сказал он, и его маленькие глазки заблестели.

Она понимала, что кажется ему странной с этими волосами, струящимися из-под шляпы, привязанной к голове золотым шнурком; под шляпой на ней был алый головной убор.

— Ваша шляпа, — заметил он, — напоминает мне те, что носят кардиналы.

И рассмеялся, в этот миг выглядя всего лишь десятилетним мальчишкой.

Он ехал с одной стороны от нее, пока они двигались по улицам, а с другой стороны ехал папский легат. Люди выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть процессию, и она заметила, что, хотя многие любопытные взгляды доставались ей, глаза толпы постоянно обращались к юному принцу, ехавшему рядом. Он знал об этом, и она заметила, что он не упускает возможности насладиться своей популярностью и, как она подозревала, делал все возможное, чтобы ее приумножить.

Жители Лондона устроили театрализованное шествие, чтобы поприветствовать испанскую принцессу, которую считали своей будущей королевой, и в центре этого зрелища была Святая Екатерина в окружении сонма дев, воспевающих хвалу принцессе Уэльской.

Она милостиво улыбалась людям, а они кричали: «Да здравствует принцесса Уэльская! Боже, благослови инфанту Испании! Да здравствует принц Уэльский! Да здравствует герцог Йоркский!»

И юный герцог Йоркский высоко поднимал свой берет, так что свет играл на его золотых волосах, и Катарина признала, что он и впрямь красивый принц.

Когда они добрались до дворца епископа, примыкавшего к собору, именно юный герцог Йоркский взял ее за руку и ввел внутрь.

Это случилось несколько дней назад, а сегодня был день ее свадьбы; и снова этот мальчик пойдет рядом с ней и поведет ее к алтарю, где ее будет ждать его брат.

Она застыла в своем сложном свадебном наряде; двигаться в нем и правда было нелегко. Платье топорщилось на обручах, а на голове она несла мантилью из золота, жемчуга и драгоценных камней. Вуаль ниспадала, скрывая лицо. Она была одета как испанская принцесса, и этот стиль был внове для Англии.

Генрих подошел к ней и посмотрел с откровенным восхищением.

Затем он произнес:

— О, вы прекрасны!

— А вы добры, — ответила она.

— Я правдив, — сказал он. — Это не доброта, сестра.

— Я рада, что нравлюсь вам.

Его глаза внезапно сузились — она уже знала, что это вошло у него в привычку.

— Вы хотите понравиться не мне, — угрюмо произнес он. — Разве не так? А моему брату.

— Я хочу понравиться всем членам моей новой семьи.

— Вы нравитесь Артуру, — сказал он, — и вы нравитесь Генриху. Неважно, понравитесь ли вы девчонкам.

— О, нет, это... это чрезвычайно важно.

— Маргарите вы понравитесь, если будете вышивать. — Он щелкнул пальцами. — Ваши глаза слишком красивы, чтобы утомлять их рукоделием. Что до Марии, ей нравится любой, кто с ней нянчится. Но мне вы нравитесь, потому что вы красивы. Разве это не лучшая причина?

— Вышивать — значит, научиться этому мастерству. В этом есть большая заслуга. А если я и красива — хотя я так не думаю, — то в этом нет моей заслуги.

— Вы обнаружите, что люди в Англии восхищаются вашей красотой больше, чем вышивкой, — заявил он.

Он нахмурился. Ему хотелось придумать что-нибудь умное, какое-нибудь замечание в духе его наставника, Джона Скелтона, будь тот здесь. Генрих восхищался Скелтоном больше, чем кем-либо из знакомых. Скелтон многому научил своего ученика — и не только по учебникам. Генриху нравилась дерзкая, хвастливая речь Скелтона, его острый ум; он впитал все, чему тот учил его касательно жизни джентльмена, да и многого другого; Скелтон не прочь был пересказать придворные сплетни и истории о скандальных повадках некоторых придворных. Часто между ними передавались сведения, предназначенные быть тайной; Скелтон говорил: «Вы должны быть мужчиной, мой принц, так же как и архиепископом, и если злой рок заставит вас принять сан, вам следует заранее посеять свой дикий овес». Генрих прекрасно знал, что за «дикий овес» можно посеять, и жаждал приступить к посеву. Он жалел бедного Артура, находящегося под опекой доктора Линейкера, торжественного, мудрого старца, который считал — и пытался заставить Артура согласиться с ним, — что главной целью в жизни должно быть овладение греческим и латынью.

Ему хотелось сказать Катарине сейчас, что, хотя он и молод, он, несомненно, стал бы для нее лучшим мужем даже сейчас, чем Артур. Но не по годам развитый ребенок не знал, как выразить такие мысли.

Поэтому он взял ее за руку — эту чудесно разряженную невесту брата — и повел из дворца в собор; а люди приветствовали их и говорили: «Каким красивым женихом станет наш принц Генрих, когда придет его время!»

Генрих слышал это и был доволен; но в то же время сердился. Жизнь дала ему все, кроме одной важной вещи, считал он. Крепкое здоровье, красивую внешность, жизненную силу, способность превосходить других — и при этом сделала его вторым сыном.

В соборе воздвигли помост; он был круглой формы и достаточно велик, чтобы вместить восемь человек, включая Катарину в ее объемном свадебном платье. Помост был покрыт алой тканью и обнесен перилами.

К этому возвышению Генрих подвел Катарину; и там ее ждал Артур, ослепительный в белом атласе, украшенном драгоценностями.

Генрих VII и его королева, Елизавета Йоркская, наблюдали за церемонией из ложи сбоку от помоста.

Король думал о том, каким маленьким выглядит Артур рядом со своей невестой, и гадал, не становится ли нездоровая бледность его кожи еще очевиднее из-за лихорадочного румянца на щеках. Он все еще не принял решения. Допустить консуммацию или нет? Попытаться быстро получить внука и, возможно, подвергнуть опасности здоровье наследника, или позволить паре подождать год-другой? У него уже была половина приданого невесты; ему не терпелось заполучить и вторую. Придется следить за Фердинандом. Фердинанд вечно планирует войны; он хочет видеть итальянские государства под контролем Испании; он найдет любые отговорки насчет второй половины приданого.

«Но я прижму его, — подумал Генрих. — Если появится ребенок, это заставит его осознать необходимость выплатить вторую половину как можно скорее». Он был бы вдвойне доволен браком, если бы дочь Фердинанда зачала и родила быстро.

И все же...

Елизавета чувствовала мысли мужа. «Они слишком молоды, — размышляла она. — По крайней мере, Артур слишком юн. Чрезмерное волнение ослабляет его. Если бы только Генрих поговорил со мной об этом! Но какой толк желать этого, если он никогда ни с кем не советуется. Лишь один человек решит, лишится ли юная инфанта девственности этой ночью, — и это будет король Англии. И пока он не принял решения».

Архиепископ Кентерберийский с девятнадцатью епископами и аббатами готовился принять участие в церемонии. Теперь он требовал от юной пары повторить клятвы; их голоса были едва слышны в притихшем соборе. Голос инфанты звучал довольно твердо; голос Артура — слабо.

«Надеюсь, — с тревогой подумала мать, — он не упадет в обморок. Это истолковали бы как дурное предзнаменование».

Ее взгляд надолго задержался на облаченном в белое первенце, и она вспомнила тот сентябрьский день в замке Винчестер, когда впервые услышала слабый плач сына.

Роды проходили в ее покоях, увешанных богатыми гобеленами; но она настояла, чтобы одно окно оставили незанавешенным, ибо не могла вынести мысли о том, что свет и воздух будут полностью перекрыты. Свекровь, Маргарита Бофорт, графиня Ричмонд, была с ней, и она была благодарна за ее присутствие. До этого она испытывала сильный трепет перед этой грозной дамой, зная, что та была единственной женщиной, имеющей реальное влияние на короля.

Роды были мучительными, и она радовалась, что за ней ухаживали только женщины. Маргарита согласилась с ней, что рождение детей — женское дело; поэтому, когда начались схватки, она попрощалась со всеми джентльменами двора и удалилась в свои покои, где ее свекровь руководила прислужницами.

Как же она была больна! Артур появился на месяц раньше срока, и после она жестоко страдала от лихорадки; но она поправилась и старалась не страшиться следующих родов, зная, что они неизбежны. Королева должна сражаться, даже насмерть, если потребуется, чтобы дать своему королю и стране наследников. Такова была ее миссия в жизни.

И вот он здесь — тот светловолосый, хрупкий младенец, ее первенец, — переживший полное опасностей и болезней детство, готовящийся теперь повторить этот путь с юной девушкой из Испании.

В глазах ее стояли слезы, губы шевелились. Она поняла, что молится: «Сохрани моего сына. Дай ему силы служить своей стране. Даруй ему счастье, долгую жизнь и плодовитый брак».

Елизавета Йоркская боялась, что молится о чуде.

***

После того как была отслужена месса, юные жених и невеста встали у дверей собора, и толпа смогла увидеть, как они преклонили колена, а Артур объявил, что наделяет невесту третью своего имущества.

Народ ликовал.

— Да здравствуют принц и принцесса Уэльские!

Пара поднялась, и тут же рядом с невестой оказался юный принц Генрих, словно решив не позволить вытеснить себя из центра внимания. Он взял невесту за руку и вместе с ней и братом прошествовал в пиршественный зал дворца епископа, где для них был накрыт великолепный пир.

Там Катарине подавали кушанья на золотом блюде, усыпанном драгоценными камнями; но, принимая пищу, она с трепетом думала о предстоящей ночи и знала, что жених разделяет ее страхи. Ей хотелось удержать наступление ночи; она была так напугана, что тосковала по матери, жаждала услышать тот спокойный, безмятежный голос, говорящий ей, что бояться нечего.

Пир продолжался несколько часов. Как же англичане любили поесть! Сколько было блюд! Какое количество вина!

Король наблюдал за ними. Знал ли он об их страхе? Катарина начинала верить, что мало что скрыто от понимания короля.

Королева тоже улыбалась. Как она добра — или была бы добра, если бы ей позволили. Королева всегда будет такой, какой пожелает ее муж, подумала Катарина; и могут настать времена, когда он пожелает, чтобы она была жестокой.

Катарина слышала о церемонии укладывания невесты в постель. В Англии она проходила шумно и непристойно... даже среди королевских особ. Она была уверена, что у ее матери такого быть не могло. Но эти люди не были полными достоинства испанцами; это были грубые, полные сил англичане.

Она повернулась к Артуру, который пытался ободряюще улыбнуться ей, но она была уверена, что зубы у него стучат.

***

Момент настал, и они оказались в спальне. Там стояла кровать, и пологи были отдернуты, пока ее благословляли; Катарина знала английский уже достаточно, чтобы распознать слово «плодовитый».

Она не смела взглянуть на Артура, но догадывалась, что он чувствует.

Комната была освещена множеством свечей, и их свет падал на алые гобелены, на шелковые пологи кровати и на множество лиц тех, кто набился в спальню.

Король подошел к ним и, положив руки им на плечи, привлек их к себе.

Он сказал:

— Вы очень молоды. Ваши жизни еще впереди. Вы еще не готовы к браку, но эта церемония станет символом, и когда вы достигнете возраста, подходящего для консуммации брака, тогда она и свершится.

Катарина увидела облегчение на лице Артура и почувствовала, что сама готова заплакать от радости. Она больше не боялась; не боялся и Артур.

Их подвели к кровати и задернули пологи, пока слуги раздевали их; и когда их белые нагие тела остались ничем не прикрыты и они опустились на колени бок о бок, страха все равно не было.

Они молились о том, чтобы суметь исполнить свой долг; молились так, как полагается молиться всем супругам в брачную ночь. Но это была не обычная брачная ночь, ибо таков был прямой приказ короля: они слишком молоды для консуммации брака.

Им поднесли чашу теплого сладкого вина, и они выпили, как было велено. Затем подошел слуга и закутал их в халаты. Церемония окончилась.

Люди, толпившиеся в спальне, удалились; слуги Катарины и Артура — испанские и английские — остались в прихожей; дверь брачного покоя была заперта, и жених с невестой остались одни.

Артур сказал ей:

— Бояться нечего.

— Я слышала приказ короля, — ответила она.

Затем он поцеловал ее в лоб и сказал:

— Со временем я стану вашим мужем по-настоящему.

— Со временем, — ответила она.

Потом она легла в брачную постель, все еще не снимая халата, в который ее закутал слуга. Кровать была большой. Артур лег рядом в своем халате.

— Я так устала, — сказала Катарина. — Было так много шума.

Артур произнес:

— Я часто устаю, Катарина.

— Спокойной ночи, Артур.

— Спокойной ночи, Катарина.

Они были так истощены церемониями и сопутствующими им страхами, что вскоре уснули; и наутро девственные жених и невеста были готовы продолжить свадебные торжества.