Непорочная вдова

ИНТРИГИ В ДАРЕМ-ХАУСЕ

Едва королева Елизавета получила послание, требующее, чтобы она со всей поспешностью явилась в покои короля, едва она заглянула в лицо гонца, как поняла: ее Дом постигла ужасная трагедия. А узнав, что курьеры прибыли из Ладлоу, она догадалась, что то, чего она так долго страшилась, наконец свершилось.

Она собралась с духом перед тяжким испытанием.

Генрих стоял в центре покоев; его обычно бледное лицо стало серым, а во взгляде читалось страдание. Какое-то время он молчал, и взгляд королевы перешел с мужа на брата-обсерванта, который был королевским духовником.

— Мой сын? — прошептала королева.

Брат-обсервант склонил голову.

— Он... болен?

— Он отошел к Богу, Ваша Милость.

Королева промолчала. Столько лет она ждала этой вести, страшась ее. Страх зародился в те дни, когда она держала Артура на руках — слабого младенца, который не плакал, а смирно лежал в колыбели не потому, что был доволен, а потому, что был слишком слаб для чего-либо иного. И вот, наконец, это случилось.

Король произнес:

— Прошу, оставьте королеву и меня. Мы разделим эту тяжкую скорбь наедине.

Брат-обсервант оставил их, и даже когда дверь за ним закрылась, они не сделали ни шага навстречу друг другу; несколько секунд между ними висела тишина.

Прервал ее король.

— Это жестокий удар.

Она кивнула.

— Он никогда не был силен. Я всегда боялась этого. Теперь это постигло нас.

Она подняла глаза на лицо мужа и внезапно ощутила к нему глубокую жалость. Она смотрела на это худом лицо, на морщины, прорезавшие кожу у уголков рта; на глаза, которые были слишком настороженными. Она читала мысли, скрытые за этим худым и умным лицом. Наследник трона мертв, и у него остался только один сын. Существовала также знать, которой он никогда не доверял и которая постоянно была начеку, готовая кричать, что у Тюдоров нет законных прав на престол. Всю свою жизнь Елизавета прожила рядом с борьбой за завоевание и удержание короны. Ей было больно сейчас оттого, что муж думал об Артуре не как об их дорогом сыне, а как о наследнике.

Он никогда не узнает, что значит любить, чувствовать острую скорбь, какую чувствовала сейчас она. Должна ли она завидовать ему, потому что он не страдает так, как она, из-за потери сына? Нет, даже в этот горький миг она жалела его, ибо он никогда не познает радости любви.

— За что Бог так поступает с нами? — резко спросил Генрих. — Брат-обсервант только что сказал, что если мы принимаем добро из рук Господа, то должны терпеливо сносить и зло, которое Он нам посылает.

— Это правда, — сказала Елизавета. Она подошла к окну и посмотрела на реку, мирно текущую мимо Гринвичского дворца. — У нас есть много такого, за что стоит благодарить Бога, — добавила она.

— Но это был мой старший сын... мой наследник!

— Ты не должен предаваться горю. Ты должен помнить, что у тебя есть долг. У тебя есть другие дети.

— Но чума может унести наших детей за несколько часов.

— Артур был недостаточно крепок, чтобы выдержать этот удар. Остальные сильнее. Полно, Генрих, у твоей матери был только ты, и посмотри, чего ты достиг. У тебя есть здоровый принц и две принцессы.

— Теперь мой наследник Генрих, — задумчиво произнес король.

Елизавета отошла от окна и направилась к нему. Она должна была утешить его.

— Генрих, — сказала она, — мы не стары. Быть может, у нас будут еще дети. Еще сыновья.

Король, казалось, немного успокоился. Он обнял ее и произнес с большим чувством, чем обычно выказывал:

— Ты была мне хорошей женой. Разумеется, мы добудем себе еще сыновей.

Она закрыла глаза и попыталась улыбнуться. Она думала о грядущих ночах, которые должны быть посвящены зачатию детей. Она жаждала покоя по ночам. Она все больше и больше осознавала свою потребность в отдыхе. Она думала об утомительных месяцах беременности, которые должны предшествовать родам.

Но долг королевы — отвернуться от скорби, перестать горевать о детях, которые потеряны для нее, и думать о тех, кто еще не рожден.

Генрих взял ее руку и поднес к своим холодным губам.

Отпуская ее, он сказал:

— Я предвижу трудности с приданым Катарины. Если бы Артур прожил еще год, все было бы выплачено, и, возможно, к тому времени она уже понесла бы от него.

Королева не ответила; ей почудилось, что муж упрекает их хрупкого сына за то, что тот умер в момент, наиболее неудобный для планов отца.

«Бедный Генрих! — размышляла она. — Он ничего не знает о любви. Он мало что знает, кроме искусства управления государством и лучших способов наполнить сундуки своей казны».

Почему она должна говорить «Бедный Генрих», когда он совершенно не осознает никакой нехватки в своей жизни? Возможно, ей следовало бы сказать «Бедная Катарина», которая в это время лежала больной в Ладлоу, с наполовину выплаченным приданым, в самом шатком положении. Что теперь будет с Катариной Арагонской? Королева Англии сделает все, что в ее силах, чтобы помочь бедной девочке, но какая власть у королевы Англии?

***

Юный Генрих стоял перед полированным зеркалом в своих покоях.

Он принял весть со смешанными чувствами. Артур... мертв! Он знал, что это должно случиться, но все же новость стала потрясением.

Никогда больше не видеть Артура! Никогда не выставлять напоказ свою превосходящую удаль, никогда не важничать перед хрупким братом. От этого ему стало немного грустно.

Но какие великие пути открывались перед ним! Стать принцем Уэльским, будучи герцогом Йоркским! Это не пустячный титул, ибо тот, кому было предначертано стать архиепископом Кентерберийским, однажды станет королем Англии.

Король Англии! Маленькие глазки загорелись удовольствием; гладкие щеки порозовели. Теперь почести, оказываемые ему, удвоятся, а крики людей на улицах станут громче.

Больше не принц Генрих — а Генрих, принц Уэльский, наследник престола Англии.

«Генрих VIII Английский!» В английском языке не было слов слаще.

Размышляя об этом и о том, что это значит, он мог перестать горевать о смерти своего хрупкого брата Артура.

***

В конном паланкине, обитом черным бархатом и черной тканью, Катарина ехала из Ладлоу в Ричмонд. Как отличалось это путешествие от того, что она совершила так недавно с Артуром!

Погода переменилась, но Катарина не замечала красоты английской весны. Она могла думать только о муже, которого потеряла, о муже, который так и не стал ей мужем.

И тут вспыхнула ослепительная надежда, когда она вспомнила судьбу своей сестры Изабеллы, столь похожую на ее собственную. Изабелла отправилась в Португалию, чтобы выйти замуж за наследника престола, и вскоре после свадьбы тот погиб на охоте из-за несчастного случая. В итоге Изабелла вернулась в Испанию.

«Теперь, — думала Катарина, — меня отправят домой. Я снова увижу матушку».

Так как же она могла быть полностью несчастна при такой перспективе? Она верила, что в будущем году в это же время ее пребывание в Англии станет лишь далеким сном. Она будет бродить по вымощенным плитами коридорам Альгамбры; будет смотреть из окон на Львиный дворик; забредать в Миртовый дворик, и матушка будет рядом. Гранат перестанет быть просто эмблемой; он будет повсюду вокруг нее — растущий в садах, изображенный на щитах и стенах дворца ее родителей. И самое счастливое — матушка будет с ней. «Ты исполнила свой долг, — скажет она. — Ты безропотно поехала в Англию. Теперь, моя Каталина, ты останешься со мной навсегда».

Екатерина Арагонская снова станет Каталиной, инфантой, любимой дочерью королевы.

И пока она ехала в Ричмонд, она с нежностью думала об Артуре, который был так добр к ней при жизни и который своей смертью, как она верила, принесет ей освобождение от уз.

***

Королева Елизавета ждала прибытия вдовы.

«Бедное дитя! — думала она. — Она будет безутешна. Каково ей, одинокой, в чужой стране? Понимает ли она, как переменилось ее положение? Она, бывшая принцессой Уэльской, теперь всего лишь испанская принцесса, побывавшая замужем лишь номинально. Если бы ожидался наследник, обстоятельства изменились бы значительно. Но теперь... каково ее положение? Как печально, что честолюбивые мужчины так используют девушек».

Король вошел в ее покои. Он окинул ее тем холодным оценивающим взглядом, который, как она знала, означал, что он ищет признаки беременности.

Она сказала:

— Инфанта, полагаю, прибудет в Ричмонд завтра.

Настороженный взгляд в глазах короля сменил оценивающий.

— Я оставлю ее у себя на какое-то время, — продолжала королева. — Это ужасное потрясение для нее.

— Ей неразумно оставаться в Ричмонде, — быстро возразил король.

Королева не ответила, ожидая его распоряжений.

— Ее следует поселить вместе с ее двором отдельно от королевского двора, — продолжил король.

— Я думала, что так скоро после ее утраты...

Король выглядел удивленным. Королева редко пыталась оспаривать его приказы.

— Положение дел крайне неудовлетворительное, — заявил он. — Наш сын умер через несколько месяцев после свадьбы, и этот брак так и не был консуммирован — или, по крайней мере, так мы полагаем.

— У тебя есть причины подозревать, что он был консуммирован? — резко спросила королева.

Король пожал плечами.

— Я приказал, чтобы этого не случилось, но они отправились в Уэльс вместе — двое молодых людей, не испытывающих неприязни друг к другу. Для них не было невозможным оказаться вместе... наедине.

— Если это случилось, — взволнованно произнесла королева, — если Катарина понесла...

— Тогда она носит наследника престола. Наш сын Генрих, клянусь, не обрадуется.

— Генрих! Порой он так похож на моего отца, что я не знаю, радоваться мне или трепетать.

— Благодарю Бога, у нас есть сын Генрих, но я и сам не старик, и мне должно быть отпущено еще несколько лет... достаточно, чтобы Генрих достиг совершеннолетия, прежде чем придет его черед занять трон. Но, как ты говоришь, что, если Катарина носит ребенка? Это возможно, хотя я сомневаюсь, что Артур пошел бы против моего прямого желания. Если бы только он прожил на несколько месяцев дольше... Будь уверена, с этими испанцами возникнут трудности.

— Они будут более склонны удовлетворить твои требования, если мы будем хорошо обращаться с их дочерью.

— Я буду обращаться с ней так, как того требует ее достоинство. Она побудет с тобой в Ричмонде день или около того, пока у нее не будет времени справиться со своим горем. Затем она поселится в доме напротив Твикенемской церкви. Она будет жить там со своей собственной свитой. Помни, теперь у нее нет прав на нас, и будет лучше, если она не останется при дворе, пока мы не договоримся с ее родителями о том, что с ней станет.

Королева склонила голову. Спорить с мужем было бесполезно. Она не сможет утешить юную девушку, обращаться с ней как со скорбящей дочерью. Король хотел, чтобы государи Испании знали: смерть принца Уэльского поставила их дочь в шаткое положение.

***

Катарине было жаль, что она не может остаться при дворе в Ричмонде, но она считала это лишь периодом ожидания, ибо была уверена: как только ее родители услышат новости, они отдадут приказ о ее возвращении в Испанию. Но требовалось время, чтобы весть достигла Испании, а приказы государей прибыли в Англию.

Было бы приятно побыть в обществе Генриха и Маргариты. Маргарита и сама нуждалась в утешении, ибо вскоре должна была отправиться в Шотландию в качестве невесты.

Но этому не суждено было сбыться, и после краткого пребывания в Ричмонде Катарину и ее двор перевезли в дом с башенками напротив церкви, и донья Эльвира взяла на себя все управление хозяйством.

Вскоре было решено, что дворец епископа Даремского, расположенный на Стрэнде, будет более подходящим жилищем для инфанты; и так она отправилась в Дарем-хаус.

Эльвира была в восторге от этого уединения, ибо это означало, что вдали от двора она полностью распоряжается всем хозяйством. Ее муж, дон Педро Манрике, и сын, дон Иньиго, занимали высокие посты в свите Катарины, и Эльвира жаждала возвышения для них. Она решила, что Мария де Рохас будет обручена с Иньиго; она полагала, что за Марией дадут большое приданое.

Эльвира часто думала о брате, доне Хуане Мануэле, чья служба государям не должна остаться без награды. Изабелла, как она знала, была о нем высокого мнения, и он заслуживал больше почестей, чем получил до сих пор. Эльвира догадывалась, что путь к успеху ему преграждал Фердинанд, ибо Фердинанд постоянно искал милостей для своих незаконнорожденных детей, и, хотя королева настаивала на своем, Фердинанд был полон коварства и часто выигрывал вопреки жене.

«Не будь короля Фердинанда, — часто думала Эльвира, — Хуан получил бы причитающееся ему».

Иногда ей хотелось оказаться в Испании; она была уверена, что смогла бы ускорить возвышение Хуана так же эффективно, как заботилась о продвижении Иньиго в Лондоне.

Но на данный момент она была довольна. Инфанта вернулась под ее опеку, и поскольку теперь она была вдовой в трудном положении, то полагалась на Эльвиру. Изабелла скоро пришлет инструкции, и эти инструкции придут к Эльвире.

Так жизнь в Дарем-хаусе приняла уклад испанского Алькасара. Английская речь звучала редко; английские дворяне, занимавшие места в свите принца и принцессы Уэльских, исчезли, и их места заняли испанцы. Дон Педро Манрике снова стал первым камергером; дон Хуан де Куэро — казначеем; Алессандро Джеральдини остался духовником инфанты; а дон Иньиго возглавил ее пажей. Эльвира управляла двором; но это не означало, что враждебность, которую она породила в сердце и разуме Джеральдини, утихла. Напротив, она усилилась.

Пуэбла помнил оскорбления, которыми дуэнья не переставала его осыпать.

Айяла наблюдал за этим с ехидством, опасаясь, что вскоре его могут отозвать в Испанию и он пропустит ту потеху, которая, он был уверен, таилась в столь щекотливой ситуации.

***

Пока кавалькада ехала к Ричмонду, люди останавливались, чтобы поглазеть на нее.

— Испанцы! — шептали они. Они знали это наверняка, ибо насмотрелись на испанцев с тех пор, как инфанта прибыла в Англию.

Что-то намечалось. Возможно, джентльмен, ехавший во главе этой группы иностранцев, прибыл, чтобы забрать овдовевшую инфанту обратно в Испанию.

Отряд направлялся к дворцу, где пребывал король.

Эрнан Дуке де Эстрада был задумчив; он не замечал внимания, которое привлекал он и его спутники. Ему предстояла трудная задача, которая была ему не по душе; и дело осложнялось вдвойне из-за его плохого знания английского языка.

Рядом с ним ехал доктор де Пуэбла — человек, к которому он не мог испытывать симпатии. Как мог астурийский дворянин питать приязнь к маррану! Этот тип, может, и умен — ясно, что Государи так считали, — но одной его внешности и манер было достаточно, чтобы заставить испанского дворянина содрогнуться.

Айяла был другого сорта. Дворянин до кончиков ногтей, но легкомысленный. Эрнан Дуке был не слишком доволен обоими коллегами.

— Вон там Ричмондский дворец, — сказал Айяла, и Эрнан Дуке увидел линию зданий, выступающие башни, далеко не симметричные башенки. Он, поспешно прибывший прямиком из Альгамбры, не был впечатлен зодчеством этой страны и на мгновение забыл, что прекрасное здание, с которым он сравнивал этот дворец, было шедевром арабской, а не испанской архитектуры.

— Король часто бывает в Ричмонде, — пояснил Айяла. — Он питает особые чувства к этому месту. Вполне возможно, ему нравится быть у реки, ведь Гринвич — другая его любимая резиденция.

Пуэбла вставил:

— И значит, мы должны подчиняться вам беспрекословно.

— Таковы прямые приказы Государей, — ответил Эрнан Дуке.

— Странно, — проворчал Пуэбла. — Мы, находящиеся здесь так давно, понимаем ситуацию куда лучше, чем кто-либо в Испании.

— У меня есть инструкции их Высочеств. Вам несдобровать, если вы не сделаете все возможное, чтобы помочь мне их выполнить.

Пуэбла вскинул голову.

— Не завидую вашей задаче. Вы обнаружите, что Тюдор — не тот человек, с которым легко торговаться.

— Так неудачно, что смерть принца случилась в это время.

— Каков ваш первый шаг? — спросил Айяла.

Эрнан Дуке оглянулся через плечо.

— Давайте отъедем вперед, — предложил Айяла. — Лучше быть абсолютно уверенными. Хотя, несомненно, говорить безопасно. Англичане не способны выучить чужие языки. Их тайная вера состоит в том, что все, кто не говорит по-английски, — варвары, и что иностранцы в любом случае заслуживают этого прозвища.

— Островной народ, — пробормотал Дуке. — Мне жаль нашу инфанту.

— С чего бы? Разве вы не везете приказ их Высочеств о том, что она должна вернуться в Испанию?

— Я привез три документа. Вы видели первый... тот, что повелевает вам подчиняться мне во всем, что касается этого дела. Второй и третий — для глаз короля. Но он не увидит третьего, пока не усвоит второй. И на данном этапе он не должен знать о его существовании.

— А второй? — спросил Пуэбла.

— Он требует возврата ста тысяч крон, первой половины приданого, которая уже выплачена.

— Вы хотите разбить сердце короля Англии? — спросил Айяла.

— Ему это не понравится, я знаю.

— Не понравится! — взвизгнул Айяла. — Король любит эти сто тысяч крон больше, чем любил своего сына. Вы не можете нанести ему еще один удар — так скоро после первого.

— Я сделаю больше. Я потребую доходы, которые принц Уэльский обещал жене в день свадьбы.

— Король никогда на это не согласится.

— Тогда я попрошу вернуть инфанту в Испанию.

— С трофеями, — вставил Айяла, смеясь. — Неплохо — приданое, треть доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, и наша инфанта с нетронутой девственностью. Приятное маленькое приключение для инфанты и прибыльное для Государей. Ах, думаете, король Англии согласится?

— Ему это не придется по вкусу, я знаю, — сказал Дуке. — Он откажет, ибо я не сомневаюсь, что его никогда не заставят расстаться с деньгами. Но какая у него альтернатива, кроме как навлечь на себя неудовольствие государей Испании? Вот почему третий документ так важен.

— А этот третий документ? — жадно спросил Пуэбла.

Дуке снова оглянулся через плечо.

— У короля есть второй сын, — тихо сказал он.

— Ах! — прошептал Айяла.

— Опасно! — вставил Пуэбла. — Он ее брат по браку. Разве не сказано в Книге Левит, что мужчине запрещено жениться на вдове брата?

— Папа даст диспенсацию. Он дал ее Эмануэлу Португальскому, когда тот женился на инфанте Марии после смерти ее сестры Изабеллы.

— То была сестра покойной жены.

— Ситуация схожая. Трудностей не будет, если Папа даст необходимую диспенсацию. А поскольку говорят, что брак не был консуммирован, это должно упростить дело.

— Я хотел бы убедиться в этом пункте, — сказал Пуэбла. — Это важно.

Айяла презрительно посмотрел на еврея.

— Ваш адвокатский ум застревает на несущественных мелочах. Будьте уверены, если Государи захотят диспенсацию, они ее получат. Испания достаточно велика, чтобы обеспечить это.

— Сначала я ничего не скажу об этом предлагаемом браке. Я хочу встревожить короля, потребовав возврата приданого и передачи имущества, которое инфанта унаследовала в браке. Это настроит его на согласие с этим вторым браком — а Государи желают, чтобы он состоялся.

— А я думал, — сказал Айяла, — что королева желала бы вернуть дочь.

— Она желает этого всей душой, но долг для нее, как всегда, превыше личных желаний. Есть и другое дело. Ее здоровье быстро ухудшилось за последние месяцы. Вы, не видевшие ее так долго, едва узнали бы ее. Не думаю, что Изабелла Кастильская задержится в этом мире. Она знает это и хочет видеть свою младшую дочь счастливо устроенной, с короной в перспективе, прежде чем покинет эту жизнь.

— Ей нечего бояться. Генрих согласится на этот брак, — улыбнулся Айяла. — Для него это выход. Он никому не позволит забрать у него сто тысяч крон.

Они достигли ворот дворца.

Эрнан Дуке въехал внутрь, сопровождаемый Пуэблой с одной стороны и Айялой с другой; и вскоре после этого Пуэбла и Айяла представили его королю, который с готовностью проводил его в малую палату, где они могли обсудить вопрос будущего инфанты наедине.

***

В уединении Дарем-хауса Катарина и не подозревала, что посланник ее родителей прибыл в Англию со столь важными документами, влияющими на ее будущее.

Она чувствовала покой, ибо была уверена, что очень скоро начнет готовиться к путешествию обратно в Испанию. В своих покоях, окна которых выходили на Темзу, она почти верила, что вернулась домой. Здесь она сидела с тремя своими фрейлинами, которые были ей дороги, и они вышивали, как делали бы это в своей стране.

Она почти верила, что в любой момент ее позовут в покои матери в этом самом дворце, и что, выглянув из окна, она увидит не оживленную лондонскую реку с ее баржами, паромами и лодочниками, перекрикивающимися на английском языке, а далекие Сьерра-де-Гвадаррама или кристально чистые воды Дарро.

А пока она могла жить в Дарем-хаусе, словно в испанском Алькасаре, и ждать призыва вернуться домой.

Мария де Рохас стала еще красивее за последние недели. Мария была влюблена в англичанина. Франческа де Карсерас лишь притворялась, что шьет, потому что ненавидела сидеть смирно и не любила иглу; жизнь в Дарем-хаусе казалась ей утомительной, она жаждала веселья, и лишь мысль о том, что скоро они вернутся в Испанию, позволяла ей терпеть это. Мария де Салинас работала молча. Она тоже была счастлива, полагая, что скоро они уедут в Испанию.

Франческа, которая никогда не могла долго держать свои мысли при себе, вдруг выпалила:

— Мария де Рохас желает поговорить с Вашим Высочеством.

Мария де Рохас слегка покраснела, а Мария де Салинас тихо произнесла в своей спокойной манере:

— Не стоит колебаться. Ее Высочество поможет тебе, я уверена.

— В чем дело? — спросила Катарина. — Ну же, Мария, расскажи мне.

— Она влюблена! — воскликнула Франческа.

— В дона Иньиго? — спросила Катарина.

Мария де Рохас густо покраснела.

— Вовсе нет.

— А, значит, в англичанина, — сказала Катарина. — Он отвечает тебе взаимностью?

— Истинно так, Ваше Высочество.

— И ты желаешь выйти за него замуж?

— Желаю, Ваше Высочество; и его дед согласен на наш брак.

— Потребуется согласие короля Англии, — заметила Катарина, — и моих родителей.

— Мария думает, — сказала Мария де Салинас, — что если Ваше Высочество напишет королю и королеве Испании, сообщив им, что граф Дерби — великий английский вельможа, а его внук достоин нашей Марии, они с готовностью дадут свое согласие.

— И ее приданое тоже, — вставила Катарина. — Можешь положиться на это, Мария, я немедленно напишу родителям и попрошу их сделать все необходимое.

— Ваше Высочество так добры ко мне, — с благодарностью прошептала Мария. — Но также потребуется согласие короля Англии.

— Его будет легко получить, — ответила Франческа, — если сначала обратиться к графине Ричмонд. Ее мнение имеет для короля Англии больший вес, чем чье-либо другое.

— Попроси своего возлюбленного уладить английскую сторону дела, — сказала Катарина. — Что до меня, я напишу родителям без промедления.

Мария де Рохас опустилась на колени и, взяв руку Катарины, поцеловала ее с драматическим чувством.

Франческа рассмеялась, а Мария де Салинас улыбнулась.

— Как это чудесно — быть влюбленной! — воскликнула Франческа. — Как бы я хотела, чтобы это случилось со мной! Но есть одна вещь, которой я обрадовалась бы больше.

— Чему же? — спросила Катарина, хотя уже знала ответ.

— Возвращению домой, Ваше Высочество. Покинуть эту страну и вернуться домой, в Испанию.

— Ах да, — вздохнула Катарина. — Кто из нас не чувствует того же — кроме Марии, у которой есть веская причина желать остаться здесь. Приготовьте мой письменный стол. Я немедленно напишу родителям и испрошу их согласия.

Мария де Рохас с готовностью повиновалась, и три фрейлины встали вокруг стола Катарины, пока та писала.

— Вот! — сказала Катарина. — Готово. Как только гонец отправится в Испанию, он заберет это с собой вместе с другими важными документами.

— Ни один из них не важен так, как этот, Ваше Высочество, — воскликнула Мария де Рохас, беря письмо и целуя его.

— Значит, когда мы уедем в Испанию, мы оставим тебя, — сказала Катарина. — Мы будем скучать по тебе, Мария.

— Ваше Высочество будет так счастливо вернуться домой — как и остальные, — что вы все забудете Марию де Рохас.

— А какое ей будет до того дело? — спросила Франческа. — Она будет счастлива со своим английским лордом, которого любит достаточно сильно, чтобы попрощаться с Испанией и принять эту страну как свою собственную навеки.

— Это, — серьезно ответила Катарина, — и есть любовь.

***

Доктор де Пуэбла нанес визит в Дарем-хаус. Инфанта не желала его видеть. Он был ей крайне неприятен, и хотя она всегда была рада видеть Айялу, маленький марран раздражал ее; а поскольку она знала, что над ним насмехается весь английский двор, ей было стыдно за него.

Пуэбла прекрасно это осознавал, но не слишком расстраивался; он привык к презрению и полагал, что останется на своем посту дольше, чем дон Педро де Айяла, по той простой причине, что был полезнее Государям и что король Англии считал его таким хорошим другом, каким только может быть иностранный посол.

Его адвокатский склад ума требовал знать правду относительно брака инфанты. Был ли брак консуммирован или нет — это казалось ему делом огромной важности, ибо, если нет, получить диспенсацию от Папы было бы куда проще. Он был полон решимости выяснить это.

А кто мог знать правду лучше, чем духовник Катарины? Поэтому, прибыв в Дарем-хаус, Пуэбла пришел не к Катарине и даже не к донье Эльвире, а к духовнику Катарины — отцу Алессандро Джеральдини.

Джеральдини был в восторге от того, что Пуэбла его разыскал. Вместе со всеми он притворялся, что презирает этого человека, но знал о власти Пуэблы и чувствовал, когда посол пришел к нему, что сам приобретает большую значимость. Разве Торкемада не начинал как духовник королевы? И посмотрите, какой властью он обладал! Хименес де Сиснерос был еще одним примером скромного монаха, ставшего великим человеком. Хименес считался самым могущественным человеком в Испании в это время — после Государей, разумеется.

Джеральдини с гордостью принял Пуэблу.

Хитрый Пуэбла прекрасно понимал чувства монаха и решил воспользоваться ими.

— Я хотел бы узнать ваше мнение по весьма деликатному вопросу, — начал Пуэбла.

— С радостью выскажу его.

— Речь идет о браке инфанты. Кажется весьма странным, что двое молодых людей могли быть женаты и не консуммировать брак.

Джеральдини кивнул.

— Поскольку король запретил консуммацию, почти наверняка инфанта упомянула бы на исповеди своему священнику, если бы она и ее муж ослушались воли короля.

Джеральдини напустил на себя мудрый вид.

— Исповедник — единственный наперсник, которому можно поведать то, что хранится в тайне от всего мира. Не так ли?

— Истинно так.

— Следовательно, если кто и знает, что произошло в брачную ночь инфанты, так это, скорее всего, вы сами. — Маленький священник не мог скрыть гордости, светившейся в его глазах. — Именем Государей прошу вас, скажите мне, что произошло.

Джеральдини заколебался. Он знал: если он скажет правду и признается, что не знает, то перестанет представлять для Пуэблы какую-либо важность; а этого он вынести не мог. Ему хотелось видеть себя наперсником инфанты, человеком, которому суждено играть роль в испанской политике.

— Видите ли, — продолжал Пуэбла, заметив нерешительность, — если брак был консуммирован и этот факт скрыли, булла о разрешении от Папы может оказаться недействительной. Необходимо изложить Его Святейшеству все факты. Нам нужна правда, и вы — тот человек, который может ее дать. Вы знаете ответ. Ваше особое положение позволяет вам знать его. Молю вас, дайте мне его сейчас.

Поскольку признать неведение было выше сил Джеральдини, почему бы ему не высказать догадку? Молодая чета провела брачную ночь вместе, согласно обычаю. Конечно, они должны были консуммировать брак. Это было лишь естественно.

Джеральдини помедлил лишь секунду, а затем решился.

— Брак был консуммирован, — заявил он. — Вероятно, он окажется плодотворным.

Пуэбла покинул Дарем-хаус со всей поспешностью. Сначала он отправил письмо Государям, а затем разыскал членов Королевского совета.

Именно на это он и надеялся. Он любил четкие факты. Если инфанта носит во чреве наследника Англии, то в ее положении в королевстве Генриха больше не может быть сомнений.

Убеждение, что брак не был консуммирован, было крайне опасным. Это порождало бы бесконечные догадки.

Поэтому Пуэбла был очень рад объявить, что Артур и Катарина сожительствовали и что есть надежда на плоды их союза.

***

Донья Эльвира держала в руке письмо, которое достала из ящика своего стола, куда незадолго до этого поспешно его спрятала.

Гонец уехал и был уже на полпути к побережью с письмами, которые вез из Англии в Испанию.

— А это, — сказала себе Эльвира, — не будет одним из них.

Она собиралась сжечь его на пламени свечи, как только покажет Иньиго и даст ему понять, что он должен действовать быстрее. Очевидно, он был медлителен в ухаживаниях, раз позволил Марии де Рохас предпочесть ему этого англичанина.

Ей хотелось бы знать, каким образом англичанин получил возможность ухаживать за Марией де Рохас! Явно в доме завелись предатели. Она, донья Эльвира Мануэль, и только она одна должна здесь править; и будь ее власть абсолютной, Мария де Рохас обменивалась бы с англичанином разве что взглядами.

Она подозревала троих в попытках отлучить от нее Катарину. Первым был этот зловредный маленький священник, который в последнее время слишком много о себе возомнил; вторым — дон Педро де Айяла, чья циничная и разгульная жизнь вызывала у нее неодобрение; и, конечно же, как и все люди благородной крови, она не любила Пуэблу.

Она пошлет за Иньиго. Она покажет ему письмо, написанное рукой Катарины, с просьбой о приданом для Марии де Рохас; и она даст ему понять, что ее сын не должен позволять другим обходить себя.

Она позвала одного из пажей, но в тот же миг дверь распахнулась, и в комнату вошел ее муж, дон Педро Манрике. Он был явно в смятении, и донья Эльвира временно забыла о Марии де Рохас и ее любовной интриге.

— Ну, — потребовала она, — что с тобой стряслось?

— Ясно, что ты еще не слышала этот слух.

— Слух! О чем речь?

— Это касается инфанты.

— Говори немедленно, — потребовала донья Эльвира, ибо ожидала от мужа такого же мгновенного повиновения, как и от остальных домочадцев.

— Пуэбла сообщил членам Совета, что брак был консуммирован и что есть все надежды на то, что инфанта понесла.

— Что?! — вскричала Эльвира, побагровев от ярости. — Это ложь. Инфанта такая же девственница, какой была в день своего рождения.

— Так верил и я. Но Пуэбла заявил членам Совета, что это не так. Более того, он написал Государям, сообщая им о том, что, по его словам, является истинным положением дел.

— Я должна немедленно увидеть Пуэблу. Но сперва... нужно остановить гонца. Он везет Государям ложь.

— Я сейчас же отправлю всадника следом за ним, но боюсь, мы опоздали. Тем не менее я посмотрю, что можно сделать.

— Поторопись же! — скомандовала донья Эльвира. — И пусть Пуэблу приведут ко мне немедленно. Я должна остановить распространение этой лжи.

Ее муж поспешно удалился, оставив донью Эльвиру расхаживать по покоям.

Она была уверена, что Катарина все еще девственница. Будь иначе, она бы знала. Они были вместе лишь в брачную ночь, и оба были слишком молоды, слишком неопытны... Кроме того, король объявил о своих желаниях.

Если то, что говорит этот жалкий Пуэбла, — правда, если Катарина носит под сердцем ребенка, то она больше не будет прозябать в изгнании в Дарем-хаусе; она окажется при дворе, и это станет концом правления доньи Эльвиры.

— Она девственница, — громко воскликнула она. — Разумеется, девственница. Я могу в этом поклясться. А если потребуется, можно провести освидетельствование.

***

Доктор де Пуэбла стоял перед доньей Эльвирой и ее мужем. Он был немного встревожен яростью этой женщины. Она была внушительна, и к тому же он знал, что королева Изабелла высоко ее ценит.

— Я хочу знать, — закричала она, — почему вы посмели сказать эту ложь здешним членам Совета и написать о том же Государям?

— О какой лжи речь?

— Вы заявили, что брак был консуммирован. Где вы были в брачную ночь, доктор де Пуэбла? Подглядывали сквозь полог кровати?

— У меня есть достоверные сведения, что брак был консуммирован, донья Эльвира.

— С чьих слов?

— Со слов духовника инфанты.

— Джеральдини! — выплюнула это имя Эльвира. — Этот выскочка!

— Он заверил меня, что брак был консуммирован и что есть надежда на потомство.

— Откуда у него такие познания?

— Предположительно, инфанта исповедалась ему в этом.

— Он лжет. Одну минуту. — Эльвира повернулась к мужу. — Пошлите за Джеральдини, — приказала она.

Через несколько минут к ним присоединился священник. Он был немного бледен; как и все в этом доме, он страшился гнева доньи Эльвиры.

— Итак, — воскликнула Эльвира, — вы сообщили доктору де Пуэбле, что брак между нашей инфантой и принцем Уэльским был консуммирован и что Англия вскоре может ожидать наследника.

Джеральдини молчал, потупив взор.

— Отвечайте мне! — крикнула Эльвира.

— Я... я истинно веровал...

— Вы истинно веровали, как же! Вы истинно гадали. Глупец! И вы смеете лезть в дела, которые выше вашего разумения! Вам место в монастыре, бормотать молитвы в одинокой келье. Таким, как вы, не место в придворных кругах. Признайтесь, что инфанта никогда не говорила вам, что брак был консуммирован!

— Она... она не говорила мне, донья Эльвира.

— И все же вы посмели сказать доктору де Пуэбле, что знаете это наверняка!

— Я думал...

— Я знаю! Вы истинно веровали. Вы ничего не знали. Убирайтесь с глаз моих, пока я не приказала вас выпороть. Вон... живо! Идиот! Подлец!

Джеральдини с облегчением сбежал.

Как только он ушел, Эльвира повернулась к Пуэбле.

— Видите, к чему привело это вмешательство. Если вы желаете знать что-либо касательно инфанты, вы должны обращаться ко мне. Теперь остается сделать только одно. Вы согласны, что этот человек, Джеральдини, ввел вас в полное заблуждение?

— Согласен, — сказал Пуэбла.

— Тогда вы должны немедленно написать Государям, сообщив им, что в новостях, содержащихся в вашем предыдущем документе, нет правды. Если вы поспешите, то, возможно, предотвратите попадание того первого письма в руки их Высочеств. Будем молиться, чтобы прилив был неблагоприятен еще несколько часов. Идите немедленно и исправьте это дело.

Хотя Пуэблу задевал ее властный тон, он не мог не согласиться, что должен поступить так, как она сказала; и он действительно жаждал написать Государям, исправляя свою ошибку.

Он откланялся и немедленно приступил к делу.

Оставшись наедине с мужем, донья Эльвира села за стол и начала писать. Она адресовала письмо Ее Высочеству королеве Изабелле и рассказала о вреде, причиненном отцом Алессандро Джеральдини инфанте. Она добавила, что полагает, будто присутствие дона Педро де Айялы в Англии более не является необходимым для блага Испании. Она заколебалась, думая о Пуэбле. Он был достаточно послушным и готовым признать свою ошибку. Она решила, что любой другой посол, которого Государи сочтут нужным прислать, может оказаться хуже для нее. Слишком большое количество жалоб могло создать впечатление, что ей трудно угодить. Если благодаря этому делу она сможет избавить двор от Джеральдини, она будет удовлетворена.

Запечатывая письмо, она вспомнила о другом послании, которое разгневало ее до того, как она услышала сплетни Джеральдини.

Она взяла его и сунула в руки мужа.

— Прочти это, — сказала она.

Он прочел.

— Но ты же решила... — начал он.

Она оборвала его.

— Я желаю, чтобы Иньиго увидел это. Пусть его приведут сюда немедленно, но сперва отправь это письмо Государям. Я бы хотела, чтобы оно дошло до них по возможности раньше, чем они получат письмо Пуэблы.

Дон Педро Манрике повиновался ей, как привык за время их супружеской жизни; и вскоре вернулся с сыном.

— А, Иньиго, — сказала она, — разве я не говорила тебе, что решила, будто брак с Марией де Рохас будет выгоден для тебя?

— Говорила, матушка.

— Что ж, тогда, возможно, тебе будет интересно прочесть это письмо, которое инфанта написала своим родителям. Это мольба о том, чтобы они дали согласие на брак Марии де Рохас с англичанином и обеспечили ее приданым.

— Но, матушка, вы...

— Читай, — рявкнула она.

Юный Иньиго нахмурился, читая. Он почувствовал, что краснеет. Не то чтобы он так жаждал брака с Марией, но он боялся гнева матери, а казалось, она готова обвинить его — хотя он не совсем понимал за что.

— Ты закончил? — Она забрала у него письмо. — Мы ведь не должны позволять другим обходить нас и уводить добычу у нас из-под носа, не так ли?

— Нет, матушка. Но она желает выйти за англичанина, и инфанта поддерживает ее.

— Похоже на то. — Эльвира задумалась. — Пока мы ничего не будем предпринимать.

— Но тем временем Государи могут предоставить приданое и согласие.

— С чего бы им это делать, — сказала Эльвира, — если они не знают, что об этом просили?

— Но об этом просят в письме инфанты, — заметил ее муж.

Эльвира рассмеялась и поднесла письмо к пламени свечи.