Одержимый ею

Глава 12

ИНГА

Больно…

Не физически, хотя между ног прилично саднит и ощущается лёгкий дискомфорт. Но это мне скорее приятно. Как некая плата за тайное знание. Мой первый раз был именно таким, каким я и хотела — без нежности и прелюдий. Те, кто знает меня, наверное, удивились бы, узнав, что мне нравится жёсткий, почти животный секс. Лишком приличной и правильной я выгляжу. Но в постели со своим единственным мужчиной — а я теперь никому не позволю ко мне прикоснуться, даже если Валерию окажется не нужна моя верность — я хочу быть предельно откровенной, ничего не стеснятся, распахиваться настежь…

Только вот… Моя открытость, как оказалось, любимому и не нужна. И это — ранит сильнее, скручивает всё в душе болючим спазмом, так, что дышать становится тяжко, будто плита давит на тебя.

Тогда, в его спальне, я долго плакала в ванной, радуясь, что шум воды глушит мои рыдания.

А потом — высказала ему всё про Тёму и ушла. Не хотела терпеть его холодность. Надо же «Инга Юрьевна» после того, что только что со мной вытворял. Когда на моём теле не осталось ни одного тайного местечка для него.

За что? Почему? Я не понимала.

Но предательницей себя больше не чувствовала. После близости как-то всё стало на свои места: Артёму — не жена, Валерия — не предавала. Меня подставили саму.

Высказала и ушла.

Пусть думает, что хочет.

В комнату Артёма я тоже не вернулась — делать мне там больше нечего. Присмотрела давно небольшую комнатёнку напротив. Просила Айгуль перенести туда мои вещи, скрючилась на узкой кровати и проревела до утра.

А утром — ловлю на почту сообщение от директора: «Срочно! Вчера!» Едва продрав глаза, открываю письмо и пробегаю по строчкам. Оказывается, на работу придётся выйти раньше, чем я рассчитывала. К нам в город привезли выставку из частной коллекции живописи. И богатый коллекционер, некто Андрей Петрович Сагаль, желает, чтобы открытие провела именно я. И оно — послезавтра.

Чёрт!

На мероприятиях такого уровня принято быть во всеоружии. А я вчера так тщательно отдраивала от себя старания Лютовских стилистов да ещё и после бессонной ночи, выгляжу далеко не айс.

И понятия не имею, что мне делать.

Кто я теперь в этом доме? Каков мой статус, если я — не жена Тёмы?

Наспех одеваюсь, заматываю волосы в хвост и иду искать Валерия, чтобы прояснить своё положение.

К счастью, узнаю у охраны, что он — в кабинете, порог его спальни я бы не смогла переступить.

Робко стучу.

Из-за двери рявкают:

— Войдите.

Валерий сидит за столом и что-то просматривает на ноутбуке. Я хмыкаю про себя — почему-то мне казалось, что бандиты круглыми сутками должны или оружие чистить, или лупить кого-нибудь, или делишки свои тёмные обстряпывать.

А Пахомов за компьютером выглядит, как… бизнесмен какой-нибудь. Да ещё и одет по-домашнему — джинсы, мягкий свитер поверх полосатой сорочки. Ни дать ни взять офисный клерк.

Ну, если допустить, что у клерков бывают такие широченные плечи.

Однако вид у него — не самый лучший: тёмные круги под глазами, заострившиеся черты, бледность.

И тоже — судя по всему — не спал всю ночь.

Что с нами? Почему после желанной близости мы — будто с похорон оба?

— А, Инга Юрьевна, — заметив меня, как-то недобро ухмыляется он. — Чем обязан?

Мнусь, не знаю, с чего начать…

— В общем, — собравшись с силами выдаю я, — мне придётся выйти на работу уже послезавтра… — не договариваю, потому что Пахомов презрительно хмыкает.

Складывает руки на груди, смотрит на меня в упор тяжёлым взглядом и произносит, чеканя слова:

— С чего ты взяла, что вообще ещё раз выйдешь из этого дома? Один раз уже вышла — низкий поклон. Теперь мне дерьмо за тобой разгребать. Так что сиди и не рыпайся, пока я не разрешу…

Часто моргаю, не хочу плакать при нём, но слёзы душат, жгут. Он сейчас меня просто отхлестал! Уж лучше бы оставил свой официальный тон!

— Но… — пытаюсь возразить, — у меня же работа! Октябрина Власовна не потерпит, если я мероприятие сорву. Она меня просто уволит!

От одной мысли, что я могу потерять место, к которому так долго стремилась, на меня накатывает отчаяние. Испортить отношения с таким строгим директором, как мой, — просто. Восстанавливать их потом будет сложно.

Однако губы Валерия кривятся в циничной ухмылке.

— Ты ещё не поняла? Нет у тебя прошлой жизни. Нет работы. Нет родителей. Теперь есть только я. Что я скажу, что ты и будешь делать? Понятно!

Вздрагиваю от его окрика.

Вот же мразь!

Что я ему сделала? За что он так со мной?

Слёзы всё-таки льются — злые, ядовитые, жгучие. Я поворачиваюсь и выбегаю прочь.

Мне плевать, что он там кричит.

Что требует.

Я не заслужила такого отношения!

Отдала ему всё — душу, сердце, тело. Отдалась ему.

А он!

…почему…почему…почему…

Мчусь, не разбирая дороги по этому дому-лабиринту, который ещё до конца не успела изучить.

Чувствую преследование за спиной. Чудовище загоняет добычу. А у меня — уже нет сил бежать.

Рыдания душат, колит в боку. Толкаю ближайшую дверь, и оказываюсь в огромной библиотеке.

Бегу вперёд. Между стеллажей — столик и кресло. Забираюсь в него, будто цепляюсь за спасательный круг. Поджимаю ноги, обхватываю колени, утыкаюсь в них и плачу…

Горько-горько…

…от страха, одиночества, безысходности.

То, что он догнал меня, понимаю по тяжелому дыханию.

Протискивается между стеллажами, нависает надо мной скалой, давит…

— Разве я позволял тебе уходить? — произносит, однако, без всякой злости. — Ты должна слушаться. Должна быть покорной.

Не выдерживаю, вскидываю на него глаза, давлю очередной всхлип:

— За что ты так со мной? — спрашиваю. — Я ведь… — рыдаю и задыхаюсь… — я ведь… так сильно… Валера… — и совсем уже срываясь на вой, на одном дыхании: — …люблю тебя!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь мне всё равно — пусть сделает, что угодно: ударит, убьёт, изнасилует…

Если и это не пробьёт его лёд, то у меня и вправду больше нет оружия, больше нет козырей…

Валерий действительно сжимает кулаки, но в его глазах, почему-то, стынет испуг…

ВАЛЕРИЙ

Блядь!

Пахом, сука, мразь конченная!

Таким мудакам вообще жить не стоит даже начинать, тварь!

Меня корежит, словно червяка на рыболовном крючке — эти неземные сполохи боли в фиалковых глазах, омытых росой чистых слез, пронзают меня насквозь, насаживают на шампур удушающей боли.

И, как выброшенная рыба, хватаю ртом воздух…

Ненависть к себе обдирает изнутри наждачкой.

Урод!

— За что ты так со мной? — слышу ее ломкий, надтреснутый голос, — я ведь… — с трудом разбираю бормотание сквозь рыдания и всхлипы, бедная моя, маленькая, какое же хреновое чудовище тебе досталось! — я ведь… так сильно… Валера… — вздрагиваю от своего имени в ее сладких устах.

Пасть бы на колени и целовать ее хрупкие ножки: тонкие лодыжки, шелковистые икры и маленькие ступни — я все изучил в этот раз. Мозг накрепко запер эти воспоминания в сейфах памяти.

Прости меня, моя богиня, совершенное создание, прости…

Я не сберег, разрушил, осквернил и изломал.

Я — животное, чудовище, монстр…

— ...люблю тебя! — добавляет она и все внутри обрывается в глубокую пропасть с каменистым дном…

Последний раз я слышал эти слова из уст моей мамы. Когда она, испуганная и измученная, оставила меня в кабинете директора приюта. Поцеловала в лоб и ушла. Больше я её не видел…

Мне нельзя говорить эти слова, моя сладкая Белль…

Потому что это слишком много, слишком дорого, слишком прекрасно для меня.

И я не знаю, как все исправить, но мне очень хочется все вернуть в мирное русло. Любить ее гораздо слаще ядовитой, желчной горечи этих обид и разногласий…

Да ладно, Пахом, она ж девчонка, принцесса обыкновенная, она никогда и близко не стояла с твоим миром, пока ты не пришел на ее работу и все не испоганил.

Все же бухаюсь перед ней на колени и сгребаю в охапку: одинокую, беззащитную, мою…

Инга кладет свои ладони мне на голову и легко запускает пальчики в мою шевелюру, взъерошивая ее. А я кайфую от незнакомых мне, но таких восхитительных, ощущений. Хочется, чтобы так было всегда, но я не знаю, как этого добиться, не умею.

— Скажи, что это не правда! — молю я ее.

И она сразу понимает, о чем я.

— Но это правда, — шепчет, и слезинки повисают на длиннющих ресницах, — я люблю тебя…

И я срываюсь, со стоном, больше похожим на рык, прижимаю ее к себе, желая слиться с ней в одно целое.

Половинка моя, единственная моя.

Вытаскиваю её из кресла, плюхаюсь в него сам и осторожно усаживаю Ингу к себе на колени.

— Прости меня, — бормочу, задыхаясь, и осыпая поцелуями личико, шею, плечи. — Прости, моя хорошая, — заглядываю в её глаза и добавляю: — если сможешь… конечно…

И замолкаю, ожидая вердикта.

Приму любой.

Заслужил.

Она тоже молчит. Длит мою муку, лишь перебирает тоненькими пальчиками пряди моих волос.

Если на мгновенье представить себя на её месте — она отдалась, позволила мудаку быть первым, раскрылась перед ним. А он?

А он поступил, как все мудаки — плюнул в душу.

Ты бы простил, Пахом? Сам себя можешь простить?

Ответ однозначный: нет.

Но сладостная грёза, которую я сейчас незаконно держу в своих объятиях, поднимает на меня сияющие глаза и нежно шепчет:

— Глупый, какой же ты глупый… — конечно, идиот последний, знаю! — я прощаю. Конечно же, прощаю.

Тянется и целует в угол губ.

Лёгкое, как крылья бабочки, касание прошивает меня сладкой судорогой.

Но тут Инга опускает меня с небес на землю, строго добавляя:

— Но только на первый раз. Больше таких качелей я не выдержу.

— Клянусь! — торжественно произношу я и целую ей руку.

Я скорее позволю с себя шкуру живьём спустить, чем ещё раз доведу её до отчаяния.

У меня до сих пор дыхание спирает, когда вспоминаю, как жалобно она плакала.

— Ты отпустишь меня на работу? — осторожно уточняет Инга.

Прижимаю её к себе, прячу лицо в волосах.

— Тут, понимаешь, какое дело… Тебе действительно пока что нельзя покидать этот дом…

Она сжимается в комочек, горько вздыхает:

— Понятно… Я ведь теперь трофей… Домашняя утварь…

— Нет, — обнимаю так нежно, как только умею. Чтобы поверила. Чтобы выбросила дурь из прелестной головки: — Ты — бесценное сокровище. Смысл жизни. Воздух. Моя уязвимость. И поэтому враги будут бить по самому дорогому и самому незащищённому. А они будут бить. Сейчас они поджали хвосты, спрятались, но лишь выжидают момент. Это не хищники — гиены. Они не пойдут в открытую. Поэтому, любые твои передвижения по городу в одиночестве опасны. Понимаешь, в следующий раз я могу не успеть или не справиться, — говорю, а у самого — ёж в горле, как представлю.

Моя умная девочка всё понимает, кивает и спрашивает грустно:

— И что же теперь делать?

— Предлагаю такой вариант, — провожу носом по щёчке, вдыхая цветочный аромат, который всегда окутывает мою девочку, — на открытие выставки я пойду с тобой…

Договорить не получается, потому что Инга радостно взвизгивает и кидается мне на шею:

— Ура! Я так хотела пойти с тобой!

Замираю.

И что, это снова правда? Она не стесняется меня. Хочет появляться со мной в обществе?

О таком я и мечтать не смел.

Но не удерживаюсь от лёгкого подкола:

— А ничего, что потом все будут говорить: вот шалава — за одного вышла, а с другим спит?

Она ведёт пальчиком по моей скуле:

— А пусть… Спишем на зависть…

— Именно, — охотно соглашаюсь я, и припадаю к её губам, как к источнику живительной влаги.

Инга отвечает нежно и искренне.

И её искренность, открытость, доверчивость ещё сильнее покоряют меня, привязывают, приручают.

Когда мы всё-таки отрываемся друг от друга и позволяем друг другу нормально дышать, Инга, слегка покраснев и невинно хлопая ресничками, говорит:

— Ты поможешь мне с презентацией?..

Мне хочется даже не смеяться, ржать в голос. Чувствую себя ботаном, у которого просит списать первая красавица школы. Это дивное ощущение!

Сощуриваюсь, говорю нарочито строго:

— Ой, не я твой профессор.

— Ооо!.. — тянет Инга, томно закатывая глаза: — Если бы у меня был такой профессор, как ты, я бы не пропускала ни одной лекции. И ещё бы и на внеурочные занятия напрашивалась.

Хмыкаю: по-моему, вотпрямщаз мы потешили эротические фантазии друг друга.

— Кажется, студентка… — приостанавливаюсь, так как не знаю её девичьей фамилии…

— Василевская, — подсказывает она и ёрзает у меня на коленях от предвкушения.

— Итак, Василевская, мне придётся назначить вам взыскание.

— Строгое, Валерий Евгеньевич? — закусывает она губку.

Что ты творишь, маленькая шалунья? Зачем дразнишься? Я же щадить тебя не собираюсь…

— Очень, Василевская, очень, — говорю я, поднимаюсь, ссаживаю на пол и подаю руку.

Она доверчиво вкладывает в мою ладонь маленькие пальчики.

Веду её в кабинет, и когда закрываю дверь, оборачиваясь к ней, вижу, как она тяжело дышит, щёчки раскраснелись, глаза горят.

И это сочетание невинности и порока срывает мне крышу. Хватаю её, сажаю на стол, на котором мысленно уже столь раз поимел её, раздвигаю стройные ножки, нависаю над ней, выдыхая в лицо.

— Вы готовы к взысканию, Василевская? — сжимаю в кулаке хвостик каштановых волос, чуть оттягиваю голову назад и целую шею…

— О да, мой профессор! — стонет она и кладёт мне руки на плечи.

Ну всё, Белль, ты нарвалась! Пощады не жди!

Но Белль лишь нежнее обнимает своё Чудовище…