Одержимый ею

Глава 15

ВАЛЕРИЙ

Прижимаю к себе её хрупкое тело и шепчу в волосы:

— Всё будет хорошо… Милая… Бесценная моя…

А у самого в голове стучит: не будет…не будет… не будет…

Но сейчас я готов на всё. Звезду с неба пообещать. Только бы не плакала, драгоценная, любимая, сладкая девочка моя…

Сколько же можно ей слёз?!

А внутренний голос ехидничает особенно едко: ты знаешь, что нужно сделать, Пахом.

Знаю. И от этого мёрзнут руки и замирает сердце.

Я должен её отпустить…

Блядь!

От одной мысли будто кол в грудь воткнули и проворачивают…

Малышка не заслужила такой участи, сплетен, оскорблений. Ей нужно начинать другую жизнь — нормальную, без меня…

Засыпает, моя сладкая.

Прижимаю к себе сильнее.

Нет. Не получится. Отпустить не смогу. Никогда.

Значит, думай, Пахом. Ищи вариант.

И я погружаюсь в воспоминания, прокручивая сегодняшний день в голове.

Когда этот попугаистый педрила уже завернул тапки на выход, я еле сдержался, чтобы не свернуть его тощую цыплячью шею. Айгуль, трясясь от страха, передала мне слова этого типчика. Да как он смел ТАК разговаривать с моей женщиной?!

Сосёт у бандитов? На миг подумал отправить его к Лютому, чтобы сам пососал у бандитов, но платье, черт побери, нужно в срок. Пришлось отпустить, но этот случай показательный. Пока Инга живет в непонятном статусе, любой заморыш мокрожопый будет стремиться ее ужалить.

Как же хочется все уладить старинным и таким правильным способом — взять Ингу в жены. Чтобы отныне и навсегда была только моей женщиной, матерью моих детей.

При мысли о детях меня, словно из ушата — холодной водой, обдает мысль: а что, если она уже беременна? Ты же резинками побрезговал, Пахом!

Как разгребать будем? На аборт я никогда не соглашусь. Я хочу ребенка с Ингой, и мне насрать, насколько это попирает воровские законы…

В голову лезут кадры, как Инга в своем миленьком платьишке жарит оладушки… Как она страстно выгибается и вертит охуительно соблазнительной попкой, лазая по стеллажам в библиотеке… Как она призывно раскидывает длинные ножки, приглашая меня в себя. Как она спит, уютно подложив ладошку под такую невинно-милую щечку и улыбается во сне. Так бывает, когда женщина счастлива со своим мужчиной. И я ответственен за то, чтобы она и дальше оставалась счастливой…

Блядь, Пахом, ты же никогда себе не простишь, если потеряешь ее!

Собственнически загребаю желанную и сладкую девочку, обвивая её руками и ногами.

Моя! Никому не дам! Никуда не пущу!

Или мы вместе, или…

Никаких «или»!

Значит, нужно искать варианты. Думай, ты же башковитый! Что мешает жить и быть счастливым? Корона жмёт, верно?

Давай раскинем карты. Что нужно, чтобы её снять? Сходняк.

«Деды» мутить не станут, а вот Лютый, Князь и Баграт будут возбухать. Они хоть и хотели бы в «королях» видеть Тёмку, но из чистого духа противоречия начнут тыкать мне палки в колёса.

Стало быть, моя задача этих петушар убрать с дороги. Желательно, без шуму и пыли и вообще так, чтобы мной и не пахло.

Мысли скачут, и вспоминается ещё один эпизод, который нехило встряхнул меня. Опять Тёмка, засранец, довел мою девочку до слез! Правда, приходится признать, что в этот раз он прав. Но мне все же не нравится его идея.

Инга должна быть только моей!

И поскольку мне всё равно не спится, продолжаю вертеть варианты. Так, вышло, что спецуру на меня натравил Князь. Надо кинуть эту кость Лютому осторожненько и наслать спецов на него. Мол, Князь под себя всё подгребает. И вот, когда сцепятся Лютый с Князем, маякнуть Баграту: надо беспредел заканчивать. Скорее всего, эти три шакала пожрут друг друга!

Ай да Пахом! Ай да сукин сын!

Когда в городе не останется авторитетных мудил, «деды» прислушаются к моей рекомендации и перевесят с меня корону на братца. Темка будет счастлив, бакланище. А я получу Ингу и оладушки!

Только жить я в этом городе не останусь. По-хорошему, надо уехать. Уехать в те края, где никто не знаком с товарищем по имени Валерий Пахомов! Женюсь на Инге, и увезу чету Пахомовых в безопасные места. Только вот, чем заниматься в освободившееся время на старости-то лет? Старичок Пахом, вот умора — респектабельный, уважаемый гражданин. Уссаться можно! Ну, во-первых, получу диплом заочно, попробую выбить себе степень, чтобы Инга могла мной гордиться! Чем не план, Пахомыч?

Вот бы у нас родился ребеночек! Эх, у меня никогда не было детей, естественно. Даже племянников — Темка слишком баклан, чтобы привлечь хорошую девушку. Ингу он обрабатывал ее для своих целей. Лучше бы нашел бабу, женился да детишек наплодил. Хоть какой-то смысл в жизни, а не папины деньги за игорным столом проматывать!

Блядь, а как же Темкка, если мы уедем? Пропадет же, баклан…

У меня щемит сердце и сладко ноет в солнечном сплетении, когда представляю нашу жизнь с Ингой: как мы ходим за покупками, растим нашего малыша, она оладушки мне печет — приворожила она меня этими оладушками…

… Едва только проснувшись, Инга вскакивает и начинает метаться, собираясь. Не понимаю я этих женщин. Открытие выставки — в шесть вечера. Зачем же заранее выносить мозг себе и окружающим?

Но Инга мельтешит, паникует и драконит меня одним своим видом — бегать в трусиках и лифчике перед мужиком, который голоден до неё — опасно. Приходится ловить и показывать насколько…

После оргазма она притихает, успокаивается и позволяет мне насладиться ощущением её гибкого тонкого тела в объятиях.

Потом приезжает модельер, и моя девочка упархивает наводить окончательный марафет.

В общем, без десяти шесть нервничаю уже я, разгуливая по гостиной. Да что там можно делать? Столько времени было!

И вот она окликает меня, я оборачиваюсь и замираю…По лестнице ко мне шествует юная богиня.

Инга сейчас так хороша, что я понимаю — поторопился, когда выбрал ей это платье. Такую прелесть не то, что в люди выводить, из дома во двор выпускать нельзя!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В паранджу и под замок!

Только моя!

Чудовище внутри рвёт цепи, ревёт и беснуется. Требует остаться дома и продолжить то, чем занимались днём.

Но я обещал Инге, а значит, выдержу эту пытку.

А ещё мне страстно хочется нарисовать её. Такую вот. Охренительную. Лучшую на земле.

Но Инга подхватывает свою пародию на сумочку, больше похожую на немного увеличенный кошелек, и тянет меня на выход.

Меня потряхивает, как старшеклассника перед выпускным. У меня не было выпускного. Но сейчас я представляю, что это он, и я иду на него с первой красавицей школы.

Инга бросает на меня лукавые взгляды, вполне осознавая, как хороша. И закусывает губку. А вот это она зря…

Как только оказываемся в машине — впиваюсь в её губы. Она задыхается, льнёт ко мне…подливает масла в огонь…

Отстраняюсь и, удерживая её голову, шепчу:

— Будешь дальше так себя вести — останемся дома! У меня есть мысли на этот вечер поинтереснее твоей выставки.

А она лишь невинно хлопает ресницами, шалунья.

Ох, и дохлопается кто-то!

Открытие Инга проводит идеально. Я заслушиваюсь её плавной речью, любуюсь тем, как чётко она переключает слайды и даёт пояснения к ним. Горжусь своей девочкой! Пусть она не разбирается в этих грёбанных импрессионистах, чувствуется, что диплом получила не зря.

После презентации из лекционного зала мы перемещаемся в выставочный. И Инга, на правах хозяйки вечера, встречает всех прибывших, отвечает на вопросы, ослепительно улыбается.

А я, как дурак, стою рядом с самой роскошной женщиной на этом вечере и метаю убийственные взгляды вокруг. Я готов превратиться в Зевса и швырять молнии в самцов, которые беспардонно облизывают похотливыми взглядами мою женщину.

Зачем она так вырядилась? Этого она хотела – чтобы толпа орангутангов потом дрочили, вспоминая ее?

Пахом, окстись! Ты сам купил ей это платье!

Но член уже дымиться, требуя сиюминутного вторжения в Ингу.

Я оглядываю зал, судорожно ища подсобку или любой укромный закуток.

Иначе я сейчас при всех нагну эту прелестницу и взыщу по полной!

Но едва замечаю нужную дверку, явно ведущую в какое-то хранилище, как лысеющий толстяк в дорогом итальянском костюме, сально блестя глазенками меж пухлых щек, семенит к моей Инге с похотливой улыбочкой.

— Инга Юрьевна, богиня! Я счастлив, что именно вы уделили ваше драгоценнейшее внимание моей коллекции! — он нахально целует Инге ладонь, едва не облизывая ее, презрительно мазнув по мне взглядом.

Ну, да, я не облачен в брендовые иностранные шмотки, ибо предпочитаю не кормить итальянскую мафию, я патриот российского бандитизма, зато, в отличие от него, у меня брендовое тело, что стоит куда дороже и труднее купить.

Но за этот хуевый жадный блеск свинячьих глазок я бы тебе, боров, гнилую тыкву бы проломил, уебок конченный!

Инга тоже хороша! Лыбится ему, словно ей приятно его слюнявое касание. Может, она еще и ноги перед ним раздвинет?

От гадливости меня передернуло, и я поймал удивленный взгляд Инги. Неужели она не понимает, что со мной творится? Не видит, насколько все эти люди близки к тому, чтобы распрощаться с жизнью? Я зол, черт побери! Даже не так, я в ярости! Окажись я сейчас в Клетке, и было бы много трупов! Однажды такое уже было, тогда отец решил устроить проверку моему совершеннолетию. Меня запихнули в Клетку сразу против нескольких бойцов. Бой до смерти. Сколько их было? Я не помню сейчас уже, но из Клетки я вышел сам, в отличие от них.

Всё, сил больше нет, облапываю Ингу за талию и увлекаю к заветной двери. Её начальница, эта старая грымза, презрительно смотрит нам вслед.

Не завидуйте, Октябрина Власовна, ваше время прогулок в подсобки миновало лет тридцать назад!

Втискиваю Ингу в стену, жадно целую, задираю юбку этого бесенячего платья… и… что-то не так.

Что-то на краю зрения…

И тут понимаю — картина. Жемчужина коллекции. Её приберегли на закрытие, чтобы главная сенсация осталась в памяти местных до конца их дней. И она останется. Потому что это — Вильям Кантер «Одержимость»[1].

Старый монах, с перекошенным похотью лицом, поблёскивая лысиной, преследует девушку с каштановыми волосами в фиолетовом платье. Её отчаяние и его грязное желание изображены так ярко, что хочется забраться внутрь полотна и загородить собой прелестницу.

Это — у Кантера.

Здесь же… глаза монаха выпучены, губы отвисли — какой-то идиот, а не сластолюбец. А девица — форменная шлюха, и ничуть не против, чтобы её догнали.

Да и вообще — мазки не те. Нет, эксперты говорят: рука не та.

Это — подделка! Галимая и наглая.

Отрываюсь от своей Белль и говорю:

— Инга! Срочно зови сюда Октябрину Власовну и этого коллекционера! Кажется, у нас тут — ограбление века.

Она не переспрашивает, понятливо кивает и убегает выполнять поручение.

Я включаю свет и нахожу лупу. Рассматриваю мазки более предметно. Так и есть! Подделка!

Ну попал ты, боров.

Это тебе наказание за грехи, похотливец хренов!

Но не знаю почему — вовсе не из желания помочь толстому уроду, а именно — из любви к искусству, я понимаю, что хочу вернуть подлинник.

И сделаю это, чего бы оно мне не стоило.

____________________________________

[1] Художник и картина вымышлены авторами.