Одержимый ею

Два года спустя

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ

Это дело тащится уже так долго, что я начал узнавать в лицо в долбанной фирме даже работников нижнего звена на улицах города! Осточертело!

Мы их почти взяли за жопу, не хватало последнего элемента этого пазла.

Нет, я бы и дальше ждал, раз надо для дела, но, увы, в этом ожидании было одно «но». Вполне симпатичное, но мерзкое. Звали «но» Ниночка.

Я почти неделю выбивал из шлюханистой секретутки ее отчество, но блядинка уперлась рогом: хлопала наращенными ресничками, дула силиконовые губки, крутила отбеленный локон и наотрез отказывалась быть Ниной Александровной, как в паспорте. Мурлыкала, что она Ниночка и строила мне глазки с таким усердием, что я начал опасаться, как бы дуреха не окосела!

Инга, моя драгоценная девочка. Как же давно я её не видел! В целях конспирации я был сейчас далеко от дома и жил один на конспиративной квартире. Еще и курить пришлось бросить. У меня подрастает любимый сынок, и я не хочу травить моего малыша! Лучше брошу сейчас, пока я вдали от них. Но кто ж знал, что невозможность смять в пальцах сигарету, втянуть чуть горьковатый дым станет настолько бесить! Однако я держался на морально-волевых, потому что это было верное решение. Да и не хочу сгибаться раком под давлением гребанной привычки.

Очень помогала висящая в углу моей квартиры-студии груша. Родная, как в зале с парнями. Я метелил ее часто. В последнее время — слишком часто.

Вот сегодня, видимо, придётся опять, потому что…

— Валерий, мне нужна ваша консультация, — раздаётся едва ли не над ухом визгливый голосок Ниночки, которая никак не хотела понять, что для нее я — Валерий Евгеньевич! Сейчас она почти улеглась на стол, вывалив все свои силиконовые достоинства, которые с трудом прикрывал вырез непонятой обтягивающей и ультракороткой тряпки, должно быть, служившей ей платьем.

Зажмуриваюсь и сжимаю кулаки, чтобы взять себя в руки. Вызываю образ Инги. Моя жена — совершенство. Её фигурка и после родов осталась девичьи-тонкой, лишь в нужных местах добавились приятные округлости. Я очень люблю смотреть, когда она в нашей спальне садиться на край кровати, чтобы поднять руки и поправить копну тяжёлых каштановых волос. Они ниспадают у Инги до самой стройной и тонкой талии. В моей любимой нет ни одного изъяна.

А голос… О, как нежен и певуч её голос. Особенно я люблю его слушать, когда она воркует над Димкиной кроваткой. Когда она, вернувшись из роддома, впервые при мне взяла сына на руки, я возблагодарил бога, за то, что он позволил мне лицезреть мадонну…

Открываю глаза. Ниночка буквально пожирает меня взглядом. Раздевает. Лапает.

Фу, как мерзко! Неужели мы, мужики, так делаем? Неужели какой-то урод смеет смотреть такими глазами на мою Ингу? Хорошо, что она ушла из этой галереи, где полно похотливых коллекционеров и непризнанных недогениальных живописцев. Но поскольку совсем без дела сидеть не может, да и София Николаева, моя драгоценная тёща, часто гостит у нас, нянчась с Димкой, то Инга взяла себе часы клубной работы в небольшом музее неподалёку от нас. Когда она просвещает там своих юных искусствоведов — я спокоен. Лучше с детками. Это заряжает её позитовом.

— Валерий… — канючит Ниночка, — ну что же вы такой бука?

Из-за нашего расследования я не мог утереть шлюхе нос и сказать, что глубоко женат, настолько, что уже даже сын у нас растет! Папина гордость, богатырь! Еще и крестник самого полковника Егорова! Димку мы с Ингой и назвали в честь Егорова. Очень много хорошего сделал для нас этот человек. Практически, подарил нам новую жизнь.

Эта Ниночка была самым страшным моим кошмаром за последние недели — она припиявилась ко мне намертво. Ощущение, будто я единственный мужик на Земле или единственный, у кого еще стоит, во всяком случае, на нее.

Не спорю, она неплоха на фигурку и мордашку, но у меня же уже есть лучшая в мире женщина. И самая красивая, к тому же.

Ниночка начала наше знакомство с того, что полезла ко мне в штаны — пожать член. Слегка перепутала это с рукопожатием, так сказать!

Меня накрыло такой волной паники в тот момент. На самом деле, я растерялся: рявкнуть и оттолкнуть или вырубить ее с ноги в голову?

Но я вовремя вспомнил про дело и просто вежливо отмахнулся, попросил больше так не поступать.

К сожалению, для таких людей вежливость — херовый майонез, не доходчиво проталкивает!

Нинка решила брать меня измором и оккупировала мое бренное тело: каждый раз, стоило нам пересечься на одной территории, она норовила добраться в мои трусы. Эта назойливость отталкивает до тошноты! Да и трусы у меня — суверенное государство, в которое дипломатический допуск получила только одна женщина — моя единственная, любимая жена.

В офисе, где делала вид, что работает Нина, было четыре босса. Даже не подозреваю, а точно знаю, что Ниной пользуются все четверо, а я крайне брезгливый! Моя жена пришла ко мне невинной. Я был у неё первым и остаюсь единственным. Она тоже у меня единственная… Ведь, стоит мне оступиться и рухнуть в измену — как я оскорблю не только Ингу, но и нашего сына…

— Валерий… — Нина ведёт наманикюренным пальцем по моей руке, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не передёрнуться от отвращения…

Но к счастью один из Нининых боссов появляется в дверях и подзывает меня…

Наконец-то, документы и прикрытие в идеальном порядке. Значит, эту банду любителей алмазов я смогу-таки взять на горячем.

Но главное — мне больше не придётся видеть Нину! И это этого хочется петь и ликовать.

…Пред сном я всегда желаю моей Инге спокойной ночи, хоть она этого и не знает. Смешно, но у меня на кровати в моей одинокой конспиративной квартире лежит две подушки и, прежде чем уснуть, я чмокаю подушку Ингу и говорю ей: «Спокойной ночи, любимая»

Это помогает мне расслабиться. Но иногда хочется запрокинуть голову и выть в потолок! Как же мне ее не хватает рядом! Ломка без нее страшнейшая: все серое, пресное и унылое, ничего неинтересно. И жизнь не нужна без нее и моего прикольного Димаса-Барабаса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сыну нравится сказка «Золотой ключик», раньше я читал ему ее на ночь, а теперь я осиротел — ни жены, ни сына!

Блядь!

Скорее бы уже размотать это кубло и вернуться к тем, кто бережно хранят мои сердце и душу. Они — главные драгоценности. А вовсе ни какой-то алмаз…

ЭПИЗОД ВТОРОЙ

…и я должен поверить, что эта стекляшка на искусной подставке — знаменитый бриллиант «Звезда Африки»? Даже обидно, что настолько за лоха держат!

Краем глаза замечаю движение и быстро, но внимательно оглядываюсь. Понятно, сейчас меня будут бить. Только эти наивные мальчонки не предполагают, кто пришел к ним под видом простого оценщика. По-видимому, план был таков: захватить в плен присланного человека и выбить из него подтверждение подлинности бриллианта. С таким документом от эксперта на черном рынке за любую стекляшку могут слупить очень приличный кейс с зелёными американскими президентами.

Одна беда у мальчишек: в принимающей галерее работает один мой знакомый экспозиционер и вместо старичка-оценщика он отправил меня. Да и моему нынешнему начальству было интересно: откуда всплыл знаменитый Куллинан на просторах нашей необъятной родины, если он должен украшать скипетр английского короля Эдуарда? А тот, в свою очередь, хранится в Тауэре в Лондоне!

У подделки, на которую я сейчас смотрю, с настоящим бриллиантом общая только каплевидная форма. Но даже огранка стекляшки сделана весьма небрежно: не великолепные семьдесят четыре грани, поменьше, пожиже и в принципе похуже! Стекло — не алмаз, огранке поддается куда хреновее!

— Великолепная вещь, не правда ли, уважаемый? — в демонстрационную комнату-сейф проходит дебильно-радостный утырок в деловом костюме и в окружении своих бычков. Вот, видимо, и есть типа мозг всего этого балагана.

— Слишком рано делать выводы, я должен тщательнее взглянуть! — цепляю на лицо добродушное выражение. Будто мёдом весь измазался, аж скулы сводит.

— Да бросьте, вполне очевидно же, что это подлинник! — в голосе собеседника прорезаются стальные, угрожающие нотки. Только зря он так, Пахом свое уже отбоялся! Не верит? Пусть Князя с Лютым поспрошает! Баграту вопросы позадаёт! Только, где они сейчас, эти ублюдки, даже сам Пахом не в курсе. Последний раз, когда попали в поле зрения, утырки наставляли друг на друга пушки.

— Я должен тщательно осмотреть объект. На кону моя многолетняя деловая репутация, — поспешно тараторю я, изображая сильно напуганного ювелирчика, ибо утырок целит в меня дуло Беретты. Ненавижу всю эту иностранщину — не патриотично это.

— Слушай, любезный, тебе надо сделать несложный выбор — жизнь или репутация? — и сопляк передвигает рычажок предохранителя.

— Вы не понимаете, — почти жалобно произношу я, — моя репутация и есть моя жизнь! — но задираю «руки в гору!» и слегка сдвигаюсь к бандитам.

У меня сейчас жалкое, перекошенное лицо, и дрожащий от испуга голос, поэтому вся банда не ожидает от меня активного противодействия.

Подкравшись на расстояние броска, резко падаю на пол, перекатываюсь к главарю, захватываю его ногами в болевой прием, одновременно вышибая ствол из руки. Успеваю подхватить Беретту раньше его дуболомов и без размышления стреляю в колени.