Одержимый ею

Глава 5

ИНГА

Боже! Во что я ввязываюсь?

Я ведь сейчас в его полной власти и он, действительно, может потребовать от меня что угодно за услугу. Мне остаётся только уповать на порядочность того, у кого её не может быть по определению. За те пять дней, что прошли с момента сцены в кабинете, Артём столько мне понарассказывал про брата — на фильм ужасов хватит. Оказывается, до того, как получить корону, Пахомов у них в «семье» был палачом и карателем. Это совершенно не удивило меня, учитывая, что он сделал с родным братом.

И вот теперь я сама лезу в пасть чудовищу. Но у меня не осталось выбора, мама последний раз даже обиделась слегка:

— Прячешь от нас своего мужа? Считаешь нас недостойными?

И мне ничего не оставалось, как заверить маму, что они с отцом познакомятся с моим мужем в ближайшее время.

И вот теперь этот муж тащит меня за руку в гостиную, а в другой сжимает ноутбук.

А со мной происходит что-то странное — мне нравится, как ощущается моя ладонь в его, — большой, твёрдой, немного шершавой.

Пахомов устанавливает ноутбук на столике перед диваном, а я сижу на краю этого самого дивана, зажав сложенные ладони между коленями.

— Так не пойдёт, — говорит Пахомов и, оставив компьютер загружаться, берёт меня за руку, заставляет встать и притягивает к себе на колени. — Мы женаты, забыла.

А сколько ехидства в голосе!

Но потом Пахомов делает то, чего я меньше всего ожидаю, и что точно не нужно по сценарию, потому что видеозвонок ещё не настроен, — он бережно обнимает меня за плечи, опаляя жаром, утыкается носом мне в волосы и шумно втягивает воздух.

Нюхает меня, как зверь.

— Ты пахнешь весной, — говорит он, севшим поникшим голосом, — фиалками, нарциссами, чем-то ещё… Я не большой спец по цветам.

Он отстраняется, заглядывает мне в лицо, и в его глазах снова — разбитые льдины.

Палач и каратель, напоминаю своему мозгу, который начинает плавиться от такого взгляда. А ещё в шлейфе запахов, который окружает моего визави, я чётко ощущаю тот, который не спутаю ни с чем, — запах масленых красок.

Он что — рисует? Тогда объяснимы эти пятна на белоснежной рубашке — фиолетовые, коричневые, карминово-красные.

Ну да, у маньяков и убийц бывают весьма эстетные увлечения. А Пахомов наверное ещё какой-нибудь Йель или Оксфорд закончил — уж больно со знанием дела он рассуждает об искусстве.

Но взгляд — неожиданно потеплевший — гипнотизирует. И я тянусь к его щеке, прохожусь пальцами по скуле, спускаюсь на щёку, чуть колюсь щетиной, которая ему очень идёт. Он замирает, кажется, не дышит и прикрывает глаза. И я не могу не отметить преступно-длинные для мужчины ресницы.

Странно, как на него действуют простые ласки.

Скольжу пальцами ниже, задерживаюсь на широких плечах, спускаюсь на грудь. Он — словно античная статуя: каменный и совершенный.

Я веду по руке, вниз, переплетаю свои пальцы с его — тонкими и длинными, такие действительно больше бы подошли художнику, чем бандиту.

Глажу безымянный. И тут меня осеняет:

— Кольцо! — кричу я.

Пахомов немного испуганно распахивает глаза.

— Какое кольцо? О чём ты?

— Обручальное! Мама точно заметит, что его нет. Она у меня наблюдательная.

Он тихо чертыхается.

Я пытаюсь загладить ситуацию:

— Артём спит… я могу снять у него…

Пахомов окидывает меня таким взглядом, будто я сказала ему поцеловать жабу.

— Справлюсь, — говорит он и уходит.

Я нервно кусаю губы, волнуясь: он же вернётся? Он же выполнит, что обещал?

Пахомов возвращается, садится рядом и протягивает мне тонкий ободок белого золота — стильный мужской аксессуар.

— Откуда? — удивляюсь я.

Пахомов ехидно скалится:

— Известно дело — с трупа снял: я же злодей. Прямо с пальцем отрезал. Палец по дороге выкинул.

Но этот раз я не злюсь, как тогда, в день свадьбы, когда плеснула в него шампанским. В этот раз его бравада оседает горечью у меня на губах.

— Не волнуйся, — подбадривает он, — ничего криминального. От отца досталось. — И спрашивает странно глухим и печальным голосом: — Ты наденешь его мне?

Киваю, беру его руку, завожу палец в кольцо.

В этот раз не играет вальс Мендельсона, я — в домашнем костюме, а мужчина рядом со мной — судорожно втягивает воздух.

А потом — он берёт мою руку и целует моё кольцо, будто присягает на верность.

Зачем он это делает? Почему смотрит так отчаянно?

Пахомов переплетает наши пальцы, сжимает мою руку крепко-крепко и упирается лбом в мой лоб.

— Вот теперь мы настоящие молодожёны, — горько улыбается он. — Звони родителям.

Я делаю дозвон, а он снова усаживает меня к себе на колени и проводит носом от подбородка до уха, нежно щекоча и обдавая горячим дыханием.

Мамочка! Папа!

Как же давно я их не видела!

Папа поправляет очки, мама — причёску. Осматривают нас внимательно и строго, особенно, мужчину, который держит меня в объятиях.

И Пахомов снова ведёт себя странно: он словно сжимается под их изучающими взглядами, как студент, которого оглядывает экзаменатор.

Он что — волнуется? Почему? Он же не мой муж, даже если не понравится родителям — не страшно же, я всё равно собираюсь развестись с Артёмом, как тот только поправится.

Пахомов обнимает меня нагло и собственнически.

— Здравствуйте, — говорит он. — Благодарю вас за дочь. — Нежно целует меня в висок. — Она так вскружила мне голову, что мы решили не тянуть со свадьбой.

Он произносит всё это настолько искренне, что у родителей и сомнений не возникает. Папа бы точно почувствовал фальшь — он у меня просто живой детектор лжи.

— Я очень надеюсь, молодой человек, что совсем скоро мы встретимся лично и побеседуем о женщинах и любви.

— Сочту за честь, — вежливо отзывается Пахомов, ещё сильнее, с каким-то отчаянием, прижимая меня к себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что с ним? Почему он так себя ведёт?

Улыбаюсь, ерошу ему волосы… И сама — задыхаюсь. Взъерошенный, с сияющим взглядом он выглядит сейчас таким молодым и таким красивым.

И что самое удивительное — полностью открытым передо мной, без панциря, без брони, без маски крутого мафиози.

Просто мужчина — немного уставший, очень светлый и…

— Чем вы занимаетесь, Артём? — спрашивает мама, и Пахомов вздрагивает, моментально захлопывая все двери и опуская забрало.

Пока он ищет ответ, я выдаю первое, что приходит в голову:

— Тёма — эксперт по изучению предметов древности. Он учился в Оксфорде. Мы познакомились на выставке.

И ведь почти не вру, всё так.

Пахомов снова целует меня и заявляет нарочито весёлым тоном:

— Да-да, поэтому наш девиз по жизни Ars longa, vita brevis[1]. И поскольку vita brevis — стараемся ловить каждую минуту.

С этими словами он впивается в мои губы…будто имеет на это право. Жадно, голодно, отчаянно.

Лучше бы перевёл, умник чёртов. Я не сильна в латыни.

Родители хлопают в ладоши, Пахомов открывается от меня, тяжело дыша.

— Ну, не будем вам мешать, — тактично говорит мама.

— Ждём в гости в ближайшие дни, — напоминает папа.

И они отключаются.

И вместе с ними исчезает и нежный внимательный Пахомов.

Сейчас я сижу в объятиях чудовища.

У него безумно горят глаза…

И, кажется, будто в плотоядном оскале с клыков капает слюна.

Монстр очень голоден и намерен меня сожрать.

Хочу вырваться из объятий, отползти подальше, но меня крепко держат и грозно напоминают:

— Куда ты собралась? Настало время платить.

И я понимаю, что влипла…

ВАЛЕРИЙ

До своей комнаты практически доползаю.

Падаю поверх покрывала и тупо пялюсь в потолок. Внутри — пусто до звона. Всё выгорело в чёрном пламени отчаяния и ярких всполохах похоти.

Я заслужил.

Палач и каратель.

Я убивал нередко — это моё ремесло. Будничное и скучное. Оно не вызывает эмоций. Но душу свою я извазюкал знатно. Она во тьме до самых потаённых уголков. Натащил туда грязи.

И теперь мне только и остаётся — любоваться мечтой со стороны, прекрасной мечтой о семье, где все друг друга любят и заботятся.

Жена, дети — недоступная мне роскошь.

У коронованного авторитета не может быть семьи. Мой отец женился когда-то на матери Артёма — и дорого поплатился за это: любимую подстрелили вскоре после родов. Она провела семь лет в коме. Я не желаю такой судьбы женщине, которая окажется рядом со мной.

А ребёнок? Я просто никогда не осмелюсь посмотреть ему в глаза, взять малыша на руки.

Я по-чёрному завидую обычным работягам, которым доступны простые радости. За это все деньги мира выложить не жалко.

Вот только изгаженную душу не отмыть…

Но мне хочется — до дрожи в пальцах — прикоснуться к мечте. Хотя бы попробовать её каково это — иметь нормальную семью, где царят тепло и любовь, прочувствовать, что значит родственники, прикоснуться к запретному.

Пусть это будет даже не моё, краденное, под чужим именем.

Только бы ощутить.

Поэтому я и согласился на весь на предложенный Ингой фарс.

Иначе мне было не узнать — каково это: быть женатым на Инге? Общаться с её семьёй.

Согласился, и сам толкнул себя в ад.

Прошедший вечер вспоминается в мельчайших подробностях, как будто на потолке — крутят фильм, в котором у меня главная роль. Вот только не фильм, спектакль… И вроде бы сыграл я в нём хорошо. Даже заслужил поощрение в конце…

…адова хрень — сидеть рядом, невинно касаться, изображая мужа и жену, хотя внутри все клокочет от страстной потребности вмять ее под себя и основательно отыметь.

Но она все еще жена моего брата, а происходящее — лишь безумный сладостный фарс. Пользуясь моментом, притягиваю податливое тело и с животным удовлетворением втягиваю запах ее волос и кожи — неповторимый персональный аромат.

Инга не сопротивляется. Кажется, она расслабилась и покорилась судьбе. Терпеть не могу фаталистов, но хрупкой нежной куколке можно простить эту слабость.

— Ты пахнешь весной, — признаюсь я, надежно запечатывая этот момент в сейф памяти, — фиалками, нарциссами, чем-то еще. Я не большой спец по цветам, — заглядываю в ее глаза, страшась снова увидеть там презрение и гадливость, которые испортят этот драгоценный момент. Но вижу томную нежность. Или мне хочется это видеть. Пожалуй, сегодняшнюю дату в календаре обведу красным цветом.

А потом моя девочка смелеет. Тоненькие пальчики касаются моего лица, скользят вниз. И я забываю, как дышать. Если бы меня сейчас попросили оценить степень наслаждения по десятибалльной шкале, я бы поставил одиннадцать с плюсом — у меня в голове взрываются фейерверки. Лёгкая интимная ласка столь чарующа.

Маленькая моя, славная моя девочка.

Хочешь, чтобы чудовище урчало у твоих прелестных ножек?

Прикажи. Я буду…

Закрываю глаза, полностью отдаваясь ощущениям.

А потом — Инга переплетает наши пальцы. И я, кажется, готов сидеть так вечность. Ничего не делать, ничего не говорить. Просто чувствовать её в объятиях.

… на экране появляются родители Инги, и мне вдруг приходит в голову, что я бы хотел такую семью.

Они называют меня Артёмом и интересуются, чем занимаюсь, и это возвращает в реальность, знатно прикладывая мордой об асфальт.

Размечтался!

Знай своё место.

Дышать становится тяжело до боли в груди.

— Тёмочка, — ох, милая, знала бы ты, как мне сейчас хочется переломить твою нежную шейку! — эксперт по оценке древностей, — лепечет Инга, — он Оксфорд закончил.

Мысленно я ухмыляюсь: Оксфорд, ну-ну. У меня даже школьного аттестата в наличие нет: отец решил, что с меня вполне достанет «домашнего» образования. Ага, прям «Детство»-«В людях»-«Мои университеты». Папа сделал всё возможное, чтобы у меня остался только один-единственный путь и «будущая профессия». Правда, меня не спрашивали, хочу ли я её получить. Просто вложили в одну руку нож, в другую — пистолет.

Вот такой Оксфорд, детка.

Латынь я выучил позже, когда отец вознамерился сделать из меня «эксперта по древностям».

И теперь я умею загнуть на языке Вергилия и Цицерона.

Чем и пользуюсь. А ещё — приникаю к губам Инги, как к источнику вечной жизни. Хочется руками придерживать макушку — так рвет крышу от почти нереальных ощущений!

Все-таки вишня — насыщенная, сладенькая, немного терпкая.

Ласкаю ее губы своими, запускаю свой язык в глубины ее податливого рта.

Кислород! Мне нужен кислород! Но я скорее задохнусь, чем добровольно отстранюсь.

Нас прерывают ее родители, настойчиво заманивая в гости.

Это снова — голоса из другой жизни, из другого измерения, где мне нет места. Я могу только фантазировать о том, как мы с Ингой едем в гости в крошечный уютный Энск. Как её мама угощает нас домашней стряпнёй. А с отцом мы ведём светские беседы о политике и ценах на нефть.

Хорошо, что разрывают соединение, а то я начинаю грезить наяву.

И вот мы остаемся наедине.

Замираю.

Жду истерику, удара по роже, оскорблений, а сам стараюсь не думать о продолжении поцелуя. Хотя именно этого я сейчас хочу. Этого или чего-то более сладкого.

Я физически не могу выпустить ее из объятий.

Моей куколке, должно быть, очень страшно — вон как побледнела и уже привычно сжалась в комок. Старается отползти.

Ну уж нет! Не сегодня, милая.

Я честно выполнил свою часть сделки, даже выудил отцовское кольцо из сейфа. Когда мне стукнуло шестнадцать, отец рассказал мне их с матерью историю. Он был коронованным авторитетом и не имел права заводить семью, но очень хотел, потому купил кольца, надеясь все же жениться на моей матери. Так я и поверил старому хрычу. На шлюхе, как же. Но кольца лежали в сейфе немым укором моему недоверию. Естественно, надевать вещь брата я не собирался! Прошли приютские времена обносков.

Все силы ада, наверное, собрались сегодня и хохотали надо мной, когда Инга надевала это кольцо мне на палец.

Это было…на грани терпимости. На переделе моего болевого порога. Я еле выдержал.

Но за то демоны в преисподней, куда я непременно попаду, уже не смогут придумать пытку хуже.

Я душу сегодня перед ней наизнанку вывернул.

А Инга собирается спрыгнуть, не расплатившись. Нет, девочка, я долги не прощаю.

Перехватываю отползающую куколку обеими руками за бедра, подтягиваю ближе к себе.

— Куда собралась? Настало время платить! — наваливаюсь всем телом, коленом заставляя ее раздвинуть ножки.

В паху скрутило спазмом и все напряженно, едва ли не гудит, как высоковольтка!

Инга даже особо не брыкается, покорилась моей воле. Умница, девочка. Лучше не дерёгайся.

А я снова впиваюсь в ее рот, не в силах противостоять соблазну. Мои руки лихорадочно блуждают по её совершенному телу, сжимая и тиская её через одежду.

Сдергиваю с нее домашний костюмчик, который сам же когда-то для нее и покупал. Я обнажаю в считанные минуты и отстраняюсь, чтобы запомнить этот образ. Чтобы рисовать его потом.

Обнажённая Инга — прекрасна. В её точеной фигурке — ни одного изъяна. Кожа нежна и бархатиста. Волосы — чистый шёлк.

Сейчас я получу свою плату за фарс со скайпом.

Начинаю медленно спускаться поцелуями по сладкому телу: обрисовываю короткими поцелуями милый подбородок, провожу языком влажную дорожку по шее вниз, к ключицам, облизывая их.

Осторожно сжимаю её груди. О, они небольшие, идеально ложатся в ладонь. Розовые твёрдые соски — словно сладкие ягодки…

И вообще вся она — сладкая, нежная, сногсшибательная.

Она сводит с ума.

Не понимаю, как я ещё держусь за остатки рассудка. Потому что когда Инга задыхается, выгибается, стонет подо мной — разум рвёт в ошмётки.

Но нельзя.

Нельзя навредить, испортить, замарать.

Может быть, она — мой последний шанс на искупление грехов, моя лакомая индульгенция, моя отчаянная исповедь…

Я добираюсь до жаркого и уже такого влажного лона, ожидая, что вот сейчас она все прекратит. Но нет!

Инга позволяет мне облизать влажные складочки, нежно поиграть языком с камешком клитора.

Она мечется, всхлипывает, порывается ухватить меня за волосы, но пугливо останавливается, а я трепетно играюсь языком и губами с ее лоном, руками же поддерживая и слегка разминая половинки ягодиц девушки.

Но…у всего есть своя цена.

У моей пытки — её удовольствие: сегодня у неё не будет разрядки.

Отстраняюсь, глядя на разгорячённую, разметавшуюся девушку. Её прекрасные глаза сейчас подёрнуты поволокой. Кажется, она всё ещё тешет себя иллюзией получить «сладенькое».

Нет-нет, куколка.

Помучься и ты.

И не смей просить палача о снисхождении.

Не нужно жалобно хныкать.

Целую её в лоб, желаю «спокойной ночи» и ухожу…

Не приручай Чудовище, Белль. Иначе однажды оно начнёт приручать тебя и потом уже не отпустит…

_____________________________

[1] «Искусство долговечно, жизнь коротка»