Одержимый ею

Глава 6

ИНГА

Разве так можно?

Распалить, завести и бросить! Просто развернуться и уйти!

Оставить обнажённую и горячую посреди гостиной.

Торопливо одеваюсь и дико злюсь: почему?! почему он так со мной?! Он же видел, что я не против. Я же хотела его!

Боже, скажи мне кто пару дней назад: ты будешь хотеть Пахомова и течь по нему — точно бы рассмеялась в лицо.

А сейчас сижу и жалею, что Пахомов не взял меня.

Это ненормально. Он меня загипнотизировал. Своими глазами цвета тёмного льда. Звуками низкого бархатистого голоса. Прикосновениями, такими, будто касается богини. Поцелуями — сумасшедшими, дерзкими, страстными.

И ласками…

О, ни один мужчина не ласкал меня так.

У меня были парни, до Артёма, которым я позволяла многое, кроме проникновения. Но им было неинтересно, прелюдия быстро сворачивалась и начиналось канюченье: давай сделаем это, я буду аккуратным и так далее.

Пахомов ни о чём таком не просил.

Он вообще за весь этот вечер ничего не просил в ответ.

И взял лишь то, что посчитал нужным.

Боже! Как он ласкал меня! Будто создавал, рисовал, ваял.

И я рождалась в этих ласках заново — его женщиной.

К моему ужасу происходившее ощущалось удивительно правильным.

Быть его — всё моё существо жаждало этого.

А он ушёл! Просто взял и ушёл.

Нет! Не так! Ехидно пожелал «спокойной ночи».

Вот же… слов нет!

Прихожу в комнату, где спит, обколотый обезболивающими, мой муж, падаю на кровать и…грежу о его брате.

Это ненормально, плохо, грязно, но я ничего не могу с собой поделать.

Инга, одумайся, это же почти измена!

Ты сегодня изменила мужу!

Ты — шлюха!

Я пытаюсь воззвать к тем остаткам здравого смысла, которые ещё теплятся во мне, но увы. Сегодня разум предал меня вслед за телом.

И самое ужасное — я не чувствую никаких угрызений совести по поводу случившегося.

Плетусь в душ в надежде, что струи воды взбодрят моё сознание, и оно снова начнёт рассуждать здраво.

Но всё становится только хуже. Вместе с водой, бегущей по моему телу, возбуждение стекает вниз и внутри всё стягивается в тугой узел.

Откидываюсь на зеркальную кафельную плитку, смотря на сотни маленьких себя.

На сотни похотливых Инг, с закушенной губой и блестящими глазами.

Беру гибкий душ и направляю его между ног. И едва не взрываюсь криком, когда струи ударяют в возбуждённую до предела плоть…

Я росла правильной девочкой и никогда прежде не ласкала себя. Сейчас — не могу сдержаться: тру, мну, трогаю себя…

Мало, как же мне этого мало…

Если закрыть глаза — можно представить, что меня касаются его руки, его губы…

…требовательно… жадно… по-хозяйски…

Да…хочу…

Не знаю, как я не теряю сознание. Как мне вообще удаётся выбраться из душа и доплестись до кровати.

Желание по-прежнему не отпускает. И сейчас, прикрыв глаза, я могу представить его ещё ярче, чувствовать, ощущать…

Сон на грани яви…

Я там, в его кабинете, а он — во мне: огромный, яростный, заполняет до предела…

Тянет мои волосы, выгибая дугой…

Наклоняется и кусает за шею…

Я захожусь к криках, теряюсь в боли-удовольствии и, наконец, взрываюсь…

Моё сознание больше не выдерживает и утаскивает меня во тьму…

Больше в эту ночь сны мне не снятся.

Просыпаюсь ни свет ни заря. Кажется, в этом доме ранний подъём входит у меня в привычку. Быстро принимаю душ, привожу себя в порядок. И выбираю одежду на сегодня — тёмно-синее платье в крупный горох. Лиф строго по талии, а вот юбка — солнцеклёш. В этом платье я выгляжу очень женственно. Как раз, то, что нужно для моей задумки — ведь я собираюсь заняться самым, что ни на есть, женским делом.

Выскальзываю из комнаты, пока Артём ещё спит, и спешу на кухню. Тут уже колдует обширная и добрая Клавдия Свиридовна. Увидев меня, она расплывается в улыбке.

— Инга! Девочка! Что привело?

— Клавдия Свиридовна, — говорю я, — уступите мне не надолго место у плиты.

— Что это ты удумала? — интересуется кухарка, но протягивает мне сковородку.

— Оладушек напечь, — признаюсь. — У меня мама говорит так: если на душе паршиво — пеки оладушки, если на душе хорошо — тем более пеки оладушки.

Клавдия Свиридовна лишь улыбается и говорит:

— Ну, командуй, пекарша.

И я увлечённо предаюсь готовке, забывая о том, что терзало меня ночью.

Прихожу в себя от взгляда — Пахомов стоит в дверях, подпирая косяк, сложив руки на груди, и смотрит на меня странно блестящими глазами.

Улыбаюсь ему и машу деревянной лопаткой, которую всё ещё сжимаю в руке.

— Доброе утро, Валерий Евгеньевич.

Господи, он видел меня без одежды! Как мне теперь ему в глаза смотреть! Я всю ночь занималась с ним сексом.

Пахомов сам решает мою дилемму.

Подходит, берёт мою правую руку и снова целует палец с обручальным кольцом.

Меня буквально захлёстывает восторг. И, всё-таки решившись взглянуть ему в глаза, вижу в них такой же.

— Инга, — произносит он немного хриплым, низким голосом, от которого у меня бегут мурашки, — предлагаю устроить семейные посиделки за столиком на террасе. Разрешите, я помогу.

И тянется к тарелке, где горкой сложены оладушки.

— Ну уж нет, — говорю я. — Знаю я вас, помощников, пока донесёте — от моей готовки ничего не останется.

— Вы очень суровы, Инга Юрьевна, — беззлобно паясничает Пахомов. — Надеюсь, сметану и варенье вы мне доверите?

Окидываю его строгим взглядом.

— Попробую.

— И совершенно напрасно, — ухмыляется он, — я тот ещё сластёна.

Только вот произносит он это столь двусмысленно, что у меня щёки опаляет жаром.

Но с тем, чтобы донести варенье и сметану до столика на террасе, он всё-таки справляется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем, оставив меня и верную Айгуль сервировать стол, уходит, чтобы усадить брата в инвалидное кресло.

Проводив широкую спину Пахомова взглядом, Айгуль качает головой, ловко при этом расставляя тарелки.

— Не моё это дело, Инга Юрьевна, — поёт служанка, — но зря вы так с ним.

— С кем и как? — непонимающе уточняю я.

— С Валерием Евгеньевичем. Играете. Он же любит вас. Так любит!

— Это не так, — убеждаю скорее себя, чем её, потому что от этих слов в сердце в груди начинается биться пичужкой.

Айгуль не отвечает, лишь качает головой.

Вскоре появляются и Валерий с Артёмом. Мой муж уже много дней не был на солнце, и сейчас щурится, становясь таким домашним, симпатичным и милым парнем. Почти как тот, в которого я без памяти влюбилась три недели назад.

Мы завтракаем в непринуждённой, истинно семейной обстановке. Артём шутит, Валерий ему подыгрывает. И я действительно вижу перед собой братьев, для которых ближе друг друга никого нет…

…а после завтрака Валерий (я больше не могу называть его по фамилии), ловит меня в коридоре, возвращающуюся с кухни.

Вжимает в стену, перехватывает запястья и впивается мне в губы голодным поцелуем.

Я отвечаю не менее жадно.

Он — моя потребность. Разорвётся поцелуй — оборвётся жизнь.

Валерий отстраняется, когда нам обоим перестаёт хватать воздуха.

— Зачем ты приручаешь меня? — хрипит он, упираясь лбом в мой лоб. — Я ведь могу привыкнуть. А тебе потом отвечать за того, кого приручила.

Вздыхаю, кладу руки ему на плечи, опускаю голову на грудь.

— Значит, отвечу.

— Смелая девочка, — грустно улыбается он. — Я ведь потом могу не отпустить.

И я прикусываю себе язык, чтобы не закричать: «Не отпускай!»

У меня получается сдержать и слёзы безысходности.

В отличие от него у меня с трудом получается выносить отчаяние…

Моё чудовище, мы оба бьёмся в стену, и выхода нет…

ВАЛЕРИЙ

Утром Тугарин заваливается в кабинет и пугает меня докладом:

— Босс… Тут такое дело… — с некоторых пор я сильно не люблю эту фразу в его исполнении, напрягаюсь и готовлюсь слушать: — Вы сказали патрулировать коридоры и следить за состоянием Инги Юрьевны…

— Ну? — тороплю я, заталкивая поглубже, мать его, дурное предчувствие.

— Она плакала ночью… сегодня… и стонала… — мнётся Тугарин. Он — башковитый, знает, что за дурные вести в нашем мире могут и башку снять.

Но я не буду. Потому что, кажется, догадываюсь о причине плохого самочувствия нашей дражайшей Инги Юрьевны.

Лыблюсь самодовольно и отправляю Тугарина:

— Спасибо за бдительность капнет на счёт.

Он расплывается в радостной улыбке. Увидел бы её кто посторонний — неделю бы икал от страха.

Тугарин уходит, а я предаюсь приятным воспоминаниям.

О, как сладко стонала вчера моя куколка, как выгибалась в моих руках! Такого наслаждения я никогда не получал. Казалось, кончу, просто таращась на её невинные прелести.

Теперь я ни одной шлюхи не коснусь. Не хочется больше суррогата.

Но ведь Инга — не моя. И делать её по-настоящему своей было бы нечестно. Права у меня такого нет.

Она заслуживает нормальной жизни, нормальной семьи, когда она будет ждать мужа с работы, воспитывать детей, возить их в гости к бабушке с дедушкой.

А не пугливо оглядываться — не затаился ли где-то киллер, желающий пришить её.

Такая судьба — не для Инги.

Я, конечно, последний мерзавец и гад, но даже никогда не смогу обречь её на подобное.

Нужно скорее разрулить эту ситуацию с долгами и…отпустить её.

Помочь развестись с Тёмочкой.

Спасти её от себя.

Блядь, да что ж у меня, как у молокососа обдолбанного, руки трусятся?

Другого выхода нет. Во всяком случае, я его пока не вижу.

Ну а пока она здесь — хочу дарить ей только позитивные эмоции. Помнить она будет всё равно, так устроен человек. Так пусть же в памяти останется хоть что-то хорошее. А не только кровавая бойня в день свадьбы и жесткий трах со шлюхой, похожей на неё.

Пожалуй, за то, что она подарила мне вчера, что позволила касаться, ласкать, стоит её отблагодарить.

Только вот чем? Что нравится девкам? Шмотки, цацки?

Инга не такая.

Я бы мир бросил к её ногам. Но мой мир так гадок, что вряд ли придётся ей по вкусу.

Тогда что? Цветы — вспыхивает в мозгу. Конечно, надо заказать шикарные розы. И сыпать ей их под ноги.

Она заслужила.

В голове всплывает дурацкая песенка: «Чёрная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви».

Да, розы непременно должны быть алые. Как кровь моего сердца, которое выстукивает её имя.

Ради такой цели даже сам спускаюсь вниз, в подвал: здесь у нас не только тренировочный зал, но и наше бандитское логово. Мужская берлога, где ребята проводят время, ожидая распоряжений.

Сегодняшнее моё задание слишком деликатно и заставляет их скрести мощные затылки.

Тугарин на правах моего личного помощника отвечает за всех:

— Сделаем, босс. Не волнуйся.

А мне есть отчего поволноваться — я поручаю им скупить во всех магазинах красные розы на длинном стебле и привезти в особняк так, чтобы никто не увидел.

— В подвал выгрузить незаметно. Поняли? — они кивают. — Выполняйте.

Парни уныло тащатся к задней двери, ведущей в гаражи, а я поднимаюсь наверх.

Путь лежит мимо кухни.

Не знаю, почему решаю заглянуть? Наверное, чуйка срабатывает.

Подхожу и замираю в дверях.

На кухне, как и в моей голове, безраздельно царит Инга.

Она выглядит так, словно соскочила с экрана телевизора — из какого-то душевного американского сериала про идеальную семью: в весело разлетающейся юбке, нарядном переднике, тоненькая, воздушная и улыбчивая. Инга буквально пританцовывает у плиты с лопаточкой, которой проворно переворачивает некрупные «лепешки» золотистых оладушек. Образцовая женушка хлопочет на кухне для своего мужа.

Не для меня…

Но как же хочется окунуться в мечту! Поверить в иллюзию…

Я в силках её красоты. В ловушке нежности. Пропадаю и не хочу выбираться. Она манит, привлекает и кружит голову. Словно Венерина Мухоловка ведет какую-то свою игру.

— Доброе утро, Валерий Евгеньевич! — радостно щебечет она, наконец заметив меня на пороге кухни.

Только радость ее неуместна. Я — не ее муж, и мне приходится себе об этом напоминать: подхожу близко, ловлю ее руку и целую символ ее принадлежности другому.

Не моя, и мне стоит никогда об этом не забывать.

Но как же хочется наклониться и поцеловать изящную шейку. Инга сегодня собрала волосы в пучок и из-за этого её шея выглядит особенно трогательно-беззащитной.

Я глотаю слюну: и от вида девушки, и от запаха оладьей.

Мне сложно припомнить, когда я ел домашнюю стряпню. Возможно, только в мечтах.

Поэтому отказать себе в семейных посиделках на террасе за чаем с оладушками я просто не в силах.

Слава уж не знаю каким силам, но Артём поддерживает мою безумную идею. Тёмка бы удивился, если бы узнал, что для меня он — очень важен и дорог.

Я с детских лет привык защищать младшенького, и даже брал на себя вину, когда он косячил. Всё надеялся, заслужу его расположение, обрету брата.

Обрёл, блядь. И кучу проблем.

Но сегодня не хочу ссориться. Сегодня хочу играть в семью.

И у нас получается.

Тем более, как только я кладу в рот оладушек, окунув его в сметану, у меня случается гастрономический оргазм.

И я орать готов от удовольствия.

Бля, ничего вкуснее в жизни не пробовал!

Инга не только красавица, оказывается, но ещё и хозяюшка замечательная.

Кажется, я заказал мало роз.

После завтрака, вернув брата в его комнату и надавав ц/у сиделке, спешу к себе и пересекаюсь с Ингой — она возвращается из кухни, куда относила посуду.

Она сейчас такая нежная, такая домашняя, что я не могу отказать себе в десерте.

Хватаю, впечатываю в стену, впиваюсь в губы.

Я так голоден… Мне так её мало…

…удержаться…

… не сойти с ума…

— Зачем ты приручаешь меня? — хриплю, с трудом оторвавшись от её губ. — Потом придётся отвечать за того, кого приручила.

— Отвечу, — говорит она и смотрит не в глаза, прямо в душу.

— Смелая девочка, — хвалю я, задыхаясь от её близости и невозможности обладать ею. — Я ведь потом могу и не отпустить.

Она закусывает губу, чтобы не сказать это, но я читаю в глазах: «Не отпускай»…

Но мне приходится.

Иначе сорвусь, не вытерплю, рухну к её ногам, умоляя неизвестно о чём.

Разворачиваюсь и убегаю прочь.

День проходит как в тумане.

А вечером из окна кабинета наблюдаю картину: «Сила есть ума не надо!»

В ночных уже сумерках на парковочной площадке останавливается большой, черный, весь тонированный внедорожник, из него вылезает бригада — четверо моих ребят, все какие-то помятые, некоторые в царапинках, взлохмаченные и очень недовольные. Вид у них, будто в жопе дьявола их метелило не по-детски.

Воровато оглянувшись, парни открывают багажник. Потом один распахивает двери в подвал, а двое вынимают из багажника черный, непрозрачный мешок для трупов и, натужно крякнув, волокут его к подвалу.

Да уж, хорошо, что за домом спецура слежку не ведет, а то очень уж неоднозначная картина рисуется.

Чтобы сохранить себе нервы и убедиться, что все чисто, оглядываю двор и дом.

Блядь! Хочется выть от такой непрухи — из окна Темочкной спальни выглядывает Инга, расширившимися от ужаса глазами наблюдая за действиями бандитов. Я даже могу предположить, какие мысли крутятся сейчас в её прелестной головке: эти головорезы кого-то убили и теперь прячут труп.

Разумеется, злодеяние свершилось по приказу самого отвратительного монстра всех времён и народов.

Да уж, удружили мне красавцы! Придётся самому ситуацию на мирные рейсы выводить.

Спускаюсь в подвал. Там ребята, матерясь, воюют с цветами: распаковывают розы и расставляют их по крупным белым вазонам. Становится понятным их помятый вид и царапины. Розы длинные, непослушные, имеют весьма пушистую листву, также снабженную мелкими колючками. Эти колючки цепляются за одежду и царапают открытые участки тела. Гораздо, в разы проще переложить цветы поодиночке, но парням лень возиться, они пытаются выгружать все охапками, отчего и страдают.

Недовольны непрофильным поручением и ворчат откровенно на меня.

— Заткнулись все! – рявкаю я.

Но отлично понимаю — задание действительно не по их профилю. Поэтому кидаю по сотне евро каждому на счёт.

Они проверяют телефоны и радостно лыбятся.

Хотя, в былые временя за услышанные в мой адрес слова, пришлось бы всех хоронить своими руками.

Но мне нужны люди, тем более — надежные. Эти бойцы уже проверенные, вроде преданные.

Но я никогда не забываю, что у каждого есть своя цена.

Даже Инга, миниатюрная, светлая, чистая девочка, если я возьму в заложники ее родителей и буду угрожать их смертью, начнет сосать, как миленькая, никуда не денется.

Только я так не поступлю, потому что я ни за что не причиню ей боль. Не сломаю её.

Блядь! Я влип! Лучше бы к Князю в пыточную попал! Говорят, он так развлекается.

Распускаю парней на отдых, достаю три розы на нереально длинных стеблях и иду искать Ингу.

Буду играть в миротворца, ссориться с ней я пока не готов.