Одержимый ею

Глава 14

ИНГА

Я жарю оладушки для любимого мужчины и размышляю о случившемся…

Мой Валерий — настоящий ураган в постели. Впрочем, не только в постели, но и под душем, и на столе в кабинете…

Вспоминаю о том, что случилось в эти два дня — и щёки заливает пунцовый румянец.

А какое пробуждение он устроил мне сегодня утром!

И теперь я хочу, чтобы каждая моя ночь и каждое моё утро начинались и заканчивались им. Чего уж лукавить хотя бы перед собой — я хочу быть не просто его любовницей, но и его женой. Родить ему детей, создавать уют, окружать заботой… Просыпаться от его ласк… Печь ему оладушки в конце концов.

Более того — я понимаю, что не с ним всё это невозможно. Никакому другому мужчине никогда не позволю прикоснуться ко мне. Лучше умру. А значит, такие простые радости как счастье материнства и семья мне не светят.

Когда я ухаживала за ним, избитым спецназовцами, Валерий ясно дал понять — никаких «нас» не существует.

У наших отношений нет будущего.

И думать иначе, на что-то надеяться — мучить любимого, который не сможет дать мне то, чего я так желаю.

Поэтому мечты надо давить в корне и жить одним днём, здесь и сейчас.

А завтра…

Завтра у нас не будет. А, может, не будет и нас самих. Не зря же Валерий сказал, что враги пока что только затаились. И что ударят обязательно, выбрав момент наибольшей слабости и уязвимости.

Тяжело вздыхаю.

Клавдия Свиридовна смотрит на меня с сочувствием.

— Эх, деточка, — произносит она, — я бы могла сказать, что рада за вас с Валеркой, потому что такая любовь, как у вас, — она ловко переворачивает румяный стейк, — редкость в нашей жизни. Вы же когда вместе — светитесь, как две лампочки. Только вот не радостно мне, детка, а тревожно. И за тебя, и за него. Не та атмосфера в этом доме, чтобы любви цвести. Скорее, она здесь чахнет…

Давлю слёзы. Нет, плакать не буду. Это тоже нечестно по отношению к Валере. Если увидит мои слёзы — почувствует себя виноватым. А вина разрушает и делает слабым. Больше никогда не позволю ему чувствовать вину. Мне хватит тех ужаса и отчаяния, которыми фонило от него тогда в библиотеке.

Решительно дожариваю оладушки и принимаюсь за салат.

К стейкам Клавдия Свиридовна меня не подпускает. К ним, говорит, нужен особый подход.

Зато по салатам — я непревзойдённый мастер.

Нарядно сервирую поднос и несу в кабинет, где трудится мой любимый зануда. Ставлю поднос на стол, и тут же оказываюсь в кольце сильных рук.

Меня усаживают на колени.

— Сокровище ты моё! — говорит Валерий, и я тону в его сияющем взгляде. Клавдия Свиридовна права — такая любовь, как та, в которой купают меня, в наши дни — музейная редкость. — А сама? — интересуется он.

Мотаю головой:

— Уже перекусила на кухне.

Получаю лёгкий удар по попе.

— Ай! За что?! — возмущаюсь.

— В следующий раз давай кушать вместе.

Согласно киваю: неизвестно сколько осталось у нас этих «вместе»…

… Дальше мой день просто мчится со скоростью поезда.

Приезжает модельер с платьем. Платье великолепно. Я даже думать не хочу о ценнике. Раз мой мужчина решил подарить мне такой наряд — я его приму.

Модельер, одетый, как попугай, — на нём малиновая футболка со стразами, кислотно-зелёный спортивный костюм с подкатанными холошами, кроссовки на громадной «тракторной» подошве, тоже малиновые и со стразами, — оглядывает меня как-то слишком скептически.

— У вас нетипичная фигура, — выговаривает он, наконец, противно растягивая гласные. — «Скрипки», «песочные часы» сейчас не в моде.

О да, фыркаю про себя, у вас всегда в моде одна фигура — швабра.

Развожу руками, произношу с притворной грустью:

— Сама страдаю. Одежду шьют или сорокового или сорок второго размера. А у меня, скорее, сорок первый.

— Нет! — фыркает модельер. — Нет-нет и нет. Проблема не в этом. У вас грудь и задница, мадам.

Боги! Это существо не знает, что у женщин бывает грудь и задница? А, ну да, судя по его внешнему виду и манере поведения, он больше по мужчинам.

— Грудь-то всего второго размера, — говорю, густо краснея. Некстати вспоминается, как уютно моей груди в ладони Валерия.

— Это проблема! Под моё платье предусмотрен нулевой! Понимаете, мадам, ну-ле-вой!

— Ну можно же подогнать… — робко предлагаю я.

Он взрывается:

— Подогнать! Резать шедевр!

— Это всего лишь платье! Его у вас купили! Оно моё, и я вправе ждать, что товар подойдёт мне! — этот «радужный» гад начинает меня заводить.

— Вы когда картину покупаете, что же заказываете перерисовать её под себя?

— Не сравнивайте, — возмущаюсь я, — картина — это несколько иное, это — произведение искусства. У нас с вами вещь, хоть и пошитая по индивидуальной задумке, но всё-таки рассчитанная на несколько другое использование.

— Боже! — восклицает он. — С кем приходится работать?! Накачают себе сиськи. Сосут у бандитов. И мнят себя принцессами!

Вот же урод!

Его мерзкие слова всё-таки вышибают слезу: ведь ничего из перечисленного я не делала! Но каждому же не объяснишь…

Айгуль, которая до этой минуты молча сидела рядом, вскакивает и, выругавшись на своём языке, убегает из комнаты…

Модельер продолжает бесноваться и оскорблять меня… Ровно до той поры, пока в комнату не влетает разъярённый Валера. Мой мужчина находит весьма изящные аргументы, чтобы убедить этого тряпичных дел мастера всё-таки подогнать платье мне по фигуре.

Кутюрье вздыхает так, словно его заставили совершить святотатство. А потом мучит меня обмерами, подгонкой на живую иглу. Крутит меня, как куклу.

Если не считать того платья у Лютого — передёргивает от одного воспоминания — у меня в жизни не было столь красивых и дорогих нарядов. И где-то в глубине души скребёт тем, что меня покупают, как очень дорогую шлюху. Но я гоню прочь эти ассоциации. Я помню, с каким энтузиазмом Валерий выбирал мне платье. Речи о покупке не шло! Он просто хотел, чтобы его женщина блистала. Глупости! Нет ничего унизительного в подарках от любимого мужчины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Модельер уходит, унося с собой платье — ему надо будет за ночь сделать его сидящим по моей фигуре.

Измученная долгой примеркой, бреду на кухню — хочу попросить Клавдию Свиридовну приготовить нам лёгкий ужин, когда меня окликает Айгуль.

— Там Артём Евгеньевич… вас поговорить зовёт.

Меньше всего я сейчас готова к беседам с Артёмом, но кое-что между нами нужно прояснить раз и навсегда.

Толкаю дверь в его комнату и встречаю уже привычно злой взгляд бывшего не-мужа.

— Спишь с ним? — сипит он.

Усмехаюсь:

— А если и да, тебе какое дело? Я, по-моему, совершеннолетняя и тебе никто.

— Я ж о тебе забочусь, Инга. Валерка тебя сломает, попользуется и бросит.

Вскидываю руку вверх:

— Ой, всё! Хватило меня твоей заботы. До сих пор от неё в кошмарах просыпаюсь. А Валерия оскорблять не смей! Ты мизинца его не стоишь.

— Надо же как запела! Хорошо трахает, да?

— Прекрати! Если ты позвал меня, чтобы унижать — не трать моё время.

— Нет, Инга, я позвал предложить помощь.

Вскидываю бровь:

— Это даже интересно! Слушаю.

Складываю руки на груди, застываю напротив него.

— Давай поженимся. По-настоящему.

Смеюсь в голос:

— Ты в своём уме? Мне кажется, ты упустил свой шанс заполучить меня в жёны.

— Инга, я серьёзно! — Артём даже насупливается для важности. — Ну сама подумай, что может предложить тебе Валерий. Быть его шлюхой? Подстилкой? Думаешь, тебя в таком статусе будут долго терпеть на работе? Я знаю твоего директора — она не потерпит. А отцу с матерью ты что скажешь? А если залетишь?

Стискиваю зубы. По больному бьёт.

Я и сама думала, что будет, если забеременею. Ведь мы не предохраняемся, а Валера уже столько раз изливался в меня. Нет, я хочу от него ребёнка. Безумно хочу. Но у меня хватает мозгов понять, что ребёнок сейчас не принесёт счастья ни ему, ни мне.

Артём продолжает добивать:

— Знаешь, что стало с моей матерью? Её подстрелил киллер, как только она вернулась из роддома. Она много лет пролежала овощем, в коме… Ты этого хочешь? А такова участь женщины коронованного авторитета. Нет, твоя будет ещё хуже. У тебя заберут ребёнка, а саму — отправят в бордель. Мои отец и мать были официально женаты, Валерий на тебе не женится.

Меня начинает трясти, душат слёзы.

Зачем? Зачем Артём говорит мне это?

Но он не унимается:

— А если ты выйдешь за меня — официально сможешь остаться в этом доме. И кувыркайся со своим Валерой сколько хочешь. И даже ребёнка вашего на себя запишу.

Глотаю слёзы:

— Зачем тебе это? С чего вдруг такая благотворительность?

Он пожимает плечами:

— Много свободного времени… Совесть покою не даёт. Прости меня, Инга, за ту историю с Лютым. Я действительно хочу тебе помочь. Ты мне глубоко симпатична.

— Спасибо, — бросаю и поспешно выскакиваю за дверь.

Не хочу, чтобы он видел мои слёзы. Прибегаю в свою маленькую комнатку и горько плачу.

Ну почему? Почему всё так?

Почему мой мужчина не может быть моим до конца.

Через какое-то время приходит Валерий, садится рядом, сгребает в охапку.

— Тише-тише, маленькая, — шепчет, вытирая мне слёзы. А потом — нежно целует: глаза, щёки, уголок губ. — Не плачь, девочка моя.

Но я не могу, наоборот, начинаю реветь ещё горше: потому что он такой… такой… как из мечты:

— Валера… милый… как мы теперь будем? — утыкаюсь ему в грудь, меня тут же обнимают ещё крепче и надёжнее. — Что будет с нами?

— Всё будет хорошо, — он гладит меня по волосам, — мы обязательно найдём выход.

— А если я уже… если я…— захожусь в рыданиях… — беременна?

Он берёт мои руки, нежно целует, а самого трясёт:

— Солнечная моя… Родная… Единственная… Верь, мне, прошу. Вместе мы справимся.

Я верю, нежно обнимаю в ответ, позволяю себя унести.

Сегодня мы не занимаемся любовью. Просто лежим рядом.

Валерий прижимает меня к себе так, словно боится потерять. Словно меня могут вырвать из его рук и забрать навсегда…

Не знаю, где он находит слова утешения, но я всё-таки успокаиваюсь и даже засыпаю…

А он, почему-то уверена, в эту ночь так и не сомкнёт глаз…