Одиночка. Том VI

Глава 10

— Итак, — я проигнорировал его слова. — Ты — мёртв. Это стопроцентная информация. Твои брат и сестра — тоже. Вопрос номер один — система при тебе?

— Чё⁈ — его лицо покраснело, н сжал кулаки и как мне показалось — был готов прыгнуть на меня. — Чё ты сказал?

— Система, — повторил я, пристально глядя на него.

Его лицо, искажённое болью и злобой, было красноречивее любых слов. Ненависть в его глазах была старой, проверенной, словно он копил её все эти недели, проведённые в этом месте.

— Ты пришёл сюда с системой? Был у тебя интерфейс? Навыки? Что-нибудь?

— Там, было, — прошипел он, закашлявшись. — Всё было. Пока я не очнулся здесь. На спине, в этой же лиловой хрени. Голова раскалывалась, будто по ней проехал асфальтоукладчик. А в глазах — тишина. Ни окон, ни цифр, ни этого… голоса. Пусто. Как будто я провод, и меня не выдернули из розетки, а обрезали сам кабель.

«Хм, голоса? У него был голос? Наверное — это хреново, когда система с тобой говорит. Хотя, — я выдохнул. — Игнатий Сергеевич вроде как общается со своей системой. Может по такому же принципу? У него, и у Воронцовых она просто другая?»

Он замолчал, переводя дух. Взгляд его потерял фокус, уносясь куда-то в прошлое.

— Первые дни думал, что это наказание. Ад, так сказать, индивидуальный. Потом понял — хрен там. Просто другое место. Только вот правила тут… другие. И местные жители — не товарищи.

— Подробнее, — я присел на корточки, мысленно велев эльфу — сторожить нас.

— Подробнее, — передразнил Виктор. — Сначала эти, мелкие, злые, в лохмотьях — как гоблины из дешёвого сериала америкосов. Потом волки, но не волки — глаза светятся, шкура от удара клинка звенит, как боссы из разломов. Видел и каменных големов, бродящих у подножия чёрных скал. А ещё… — он запнулся, и в его взгляде мелькнуло что-то, кроме ненависти. Осторожность. — Других. Людей. Охотников, как я. Как ты. Мельком, вдалеке. Никто близко не подходит. Все держатся поодиночке, словно чумы боятся. Или знают что-то, чего я не понимаю.

«Интересно, — я продолжал думать, параллельно анализируя его слова. — Чёрные скалы, до этого, была поляна, значит это место не однообразно. Что-то типа чужого, дикого мира? Хотя… он сказал про других людей. И что это тогда? Где я? И как тут оказался?»

Вызвал на миг интерфейс системы и мельком взглянул на задание по «вассалам». Оно было ещё активно. Надо было это сделать чуть раньше, чтобы ответить себе на главный вопрос: Юля жива. Пока ещё жива. И если она здесь, что ж, надо найти.

— А система не вернулась? Ни намёка? — спросил я, наблюдая за каждым его мускульным подёргиванием.

— Ни хрена, — Воронцов горько усмехнулся, и это движение заставило его скривиться от боли. — Только свои старые навыки, заученные до автоматизма. Да вот этот тесак, что с собой принёс. Больше ничего. Чувствую иногда… эхо. Будто на том конце провода кто-то есть, но линия мертва. А ты что, со своей системой? — Его взгляд стал пристальным, изучающим, будто он пытался разглядеть в моих глазах отблеск интерфейса.

— Работает, — коротко кивнул я, не вдаваясь в подробности о «Картограмме» и двух с половиной процентах. — Но здесь она… глючит. Не могу до конца восстановиться, почему-то. Есть ряд ограничений, но вот этот лоб, — махнул на эльфа, — Призвался без проблем. Да и системный магазин работает. Так что…

— Системный магазин? — искренне удивился тот, и его глаза расширились, словно я рассказал про волшебный родник в центре этой лиловой пустыни. — У меня был только базовый интерфейс, задания, навыки… Магазина не было. Может, потому что я был новичком? Или система другая… уровень…

— И⁈

— Скажи, пожалуйста… Войнов…

— Громов, — поправил его я. — Я не Владимир Войнов, а Александр Громов.

Тот меня, казалось, даже и не слышал.

— Еда… у тебя можно в магазине купить еду⁈

Хм…

Я вызвал интерфейс, пролистал вниз, за пределы разделов с оружием, модулями и материалами. И там, в самом низу, почти незаметно, была скромная категория «Потребности».

Открыл. Список был короткий и утилитарный: «Миска горячего супа (говяжий) — 1 кредит», «Кувшин чистой воды — 1 кредит», «Фруктовый сок (смесь) — 1 кредит», «Хлебная лепешка — 1 кредит». Никаких описаний, никаких бонусов. Просто еда.

Я никогда не заглядывал туда, потому что в разломах охотники, обычно, питались своими пайками, а «еда» из мобов была отравленной или просто биомассой, непригодной для человека. Это я познал ещё в своём прошлом мире.

— Охренеть, — выдохнул я сам себе. — Реально есть.

Виктор наблюдал, затаив дыхание. Его ненависть и агрессия мгновенно испарились, сменившись животным, почти детским ожиданием. Он даже приподнялся, опираясь на локоть, и его руки дрожали.

— Слушай… — его голос стал тихим, срывающимся. — Я последний раз… жрал три дня назад. Мясо того волка, что ты видел. Не знаю, как здесь, но оно было… нормальным. Не отравился. Но оно было жестким, пахло грязью, и я чуть не сдох, пока добывал его. Здесь нет ничего. Ни растений, ни плодов. Только эти скалы, эта лиловая дымка и монстры. Продуктовых магазинов… ты понял. Если добыл — то и съел. А если не добыл…

Он замолчал, и его взгляд опустился. Гордый, злой Виктор Воронцов, который готов был прыгнуть на меня с кулаками, теперь выглядел как изможденный побитый пёс, умоляющий о куске.

Я удивился, конечно. Не только от его состояния, но и от самого факта. Это место было не просто другим «разломом». Здесь действовали другие правила. Биология другая. Монстры… были частью экосистемы? Их можно было есть?

Да и вообще, разлом ли это?

— Чё тут думать, — сказал я грубо, скрывая странный приступ щемящей жалости.

Я выбрал две миски супа, два кувшина воды и один кувшин сока. Пять кредитов. Система списала, и в моём инвентаре, возникли пять простых предметов: две глубокие миски с парящим густым супом, два простых кувшина и один с узором.

Я взял одну миску и кувшин воды, вызвал, так сказать, они материализовались в руке и протянул их Виктору. Он схватил их так быстро, что я отдернул руки, опасаясь, что он и миску съест. Но он просто прижал миску к груди, вдыхая запах настоящей, человеческой еды.

Его глаза затуманились. Он не сказал «спасибо». Он просто начал есть, жадно, крупными глотками, не обращая внимания на температуру, на меня, на эльфа, который стоял в стороне и наблюдал с непроницаемым выражением.

Я взял свою миску и сок. Суп был простым, говяжий, с картошкой и луком. Самый обычный. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по измученному телу. Сок был сладким, кисловатым, похожим на смесь яблока и апельсина. Настоящий.

Ну и…

Моё здоровье восстановилось до 91%. Охренеть. Реген едой!

Виктор опустошил свою миску до последней капли, выпил всю воду, а затем уставился на кувшин сока рядом с моими ногами. Я молча протянул ему его. Он взял, выпил половину залпом, потом остановился, будто вспомнил что-то. Его лицо, еще красное от боли и злости, теперь стало более человеческим. Он выдохнул.

Аранис, всё это время, молча наблюдавший с видом учёного, рассматривающего дерущихся насекомых, вдруг сделал лёгкое движение рукой.

— Его жизненная сила восстанавливается после твоей еды, — констатировал он бесстрастно. — Еда ускоряет процесс. Ты получил ответы. Он знает не больше твоего. Предлагаю оставить его и двигаться дальше. Эти существа, — он кивнул на трупы орков, — могли быть не одни.

— Помолчи, а, — буркнул я, но мысль эльфа была верна.

Воронцов реально восстанавливался прямо на глазах, его лицо приобретало живой оттенок. Однако просто так оставлять его я не собирался. Он был куском пазла, выпавшим из другой игры. И таким куском не разбрасываются.

— Слушай, Витя, — я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза. — Ты сказал — видел других. Они выглядели… как обычно?

Он медленно перевёл на меня взгляд.

— Выглядели… как люди. Измотанные, грязные. Один, помню, в доспехах, похожих на рыцарские, типа тех пафосных утырков из богатых семей. Другой — в камуфляже, с автоматом. Все они смотрели… пусто. Будто выжжено внутри. Ни злобы, ни страха. Пустота. Меня это напугало больше, чем волки.

Его веки дрогнули, он с трудом удерживал сознание.

— А потом… я увидел свет. Далеко, на горизонте. Как вспышку. Не белую, которую давали мои разломы, а… золотистую. Тёплую. Побежал на него. Думал, выход. А прибежал — тут эти трое уже ждали. И понеслась…

Золотистый свет. Это было новое. Ничего подобного «Картограмма» не фиксировала, или я просто не находился достаточно близко.

— Золотой свет, — повторил я. — Других людей с пустыми глазами. И никаких признаков системы. А своих… брата, сестру… после того, как всё случилось, не видел? Сразу, когда очнулся тут или позже?

Виктор замер, миска в его руках дрогнула. Он смотрел куда-то поверх моей головы, в лиловую мглу, и его лицо постепенно окаменело.

— Нет, — хрипло ответил он. — Ни разу. Очнулся один. Всегда был один. Там, в том хаосе, когда ты… — Он сглотнул, судорожно, и его взгляд наконец упал на меня. В нём не было уже прежней ярости, только усталая пустота и горькое понимание. — Ты убил их, да? После того, как я… ушёл. Система появилась и у них?

Я молча кивнул, один раз, коротко и чётко. Лгать сейчас было бы глупо и жестоко. Он и так всё знал.

— Пришлось, — добавил я тихо, но твёрдо. — Иначе они бы доставили много проблем. Твой дар перешел сначала к брату, а после его смерти к сестре.

Он закрыл глаза, долго вздыхал. Казалось, с этим выдохом из него уходило последнее призрачное тепло, последняя связь с тем миром. Когда он снова открыл их, в глубине зрачков осталась лишь холодная, отстранённая решимость выживающего зверя.

— Значит, они могут быть здесь, как и я. Хрен его знает, как эта штука работает. — он откашлялся. — Я знаю только, что сам я точно был мёртв. Чувствовал, как всё гаснет, как рвётся последняя нить. А потом — этот лиловый ад. Значит, смерть — не конец. По крайней мере, для таких, как мы. Для системных.

Я задумался, разминая онемевшую ногу. Его слова ложились на уже готовые подозрения. Я был уверен в одном — я не умирал. Я провалился в это место с критическим запасом здоровья, в состоянии на грани, но не за ней.

Значит, попасть сюда можно и живым. Но Виктор был именно мёртв.

— Есть теория, — начал я медленно, собирая мысли вслух. — Это место… оно как кунсткамера для таких, как мы. Сборник отходов системы. Одних сбрасывает сюда после смерти, чтобы переработать или просто изолировать. Других, вроде меня, затягивает по ошибке, как мусор в сливную воронку. Свалка.

Воронцов слушал, не перебивая. Даже Аранис, обычно бесстрастный, слегка наклонил голову, словно ловя каждое слово.

— Золотой свет, который ты видел, — продолжил я. — Это может быть всё, что угодно. Выход. Ловушка. Источник. Центр этой… свалки. Если другие люди шли на него, значит, он либо манит, либо сулит что-то. Еду. Безопасность. Ответы.

Я встал, отряхиваясь:

— В любом случае, сидеть здесь бессмысленно. Эти трое, — я пнул ботинком труп орка, — явно не высший пилотаж местной фауны. Скоро придут другие. Или начнётся что-то похуже.

— Куда тогда? — спросил Виктор. Его голос был уже твёрже. Еда и вода сделали своё дело, вернув ему часть сил и, что важнее, способность мыслить.

— К свету, — просто сказал я. — Раз уж ты его видел, значит, направление есть. Ты в состоянии идти?

Он попытался встать, опёрся на стену, лицо исказилось от боли, но он удержался на ногах. Его рука инстинктивно потянулась к тесаку, валявшемуся рядом.

— Дам тебе пару часов на восстановление, — решил я, вызвав из магазина ещё одну лепёшку и протягивая ему. — Потом двинемся. А пока — рассказывай всё, что видел за эти недели. Каждый камень, каждую тварь, каждую странность. Даже самую мелкую. Всё может быть важно.

Пока Виктор, уже менее жадно, ел лепёшку и, запивая водой, начинал свой монотонный, прерываемый кашлем рассказ о лиловых дюнах, чёрных скалах, воющих по ночам ветрах и странных, будто вырезанных из обсидиана, руинах, я снова погрузился в интерфейс.

Задание «Вассалы» всё ещё висело в списке, не серым, а активным. Значит, Юля жива. Где-то здесь. Возможно, также потеряна и напугана.

Она должна была выжить. Я посмотрел на Виктора. Он был врагом. Убийцей. Но здесь, в этом лиловом аду, все прежние ярлыки теряли смысл. Он был куском пазла, свидетельством, ресурсом. И, возможно, временным союзником.

Пока наши цели совпадали — найти выход, понять правила этого места, выжить — он мог быть полезен. А там… там видно будет.

— Ладно, — прервал я его рассказ о каменных големах. — Пока хватит. Отдыхай. Я проверю периметр.

Я кивнул Аранису, и эльф бесшумно растворился в тени, чтобы занять позицию на возвышении. Сам же я отошёл к краю расщелины, всматриваясь в бесконечную, мерцающую лиловую даль. Где-то там был золотой свет. Где-то там могли быть другие. И где-то там была Юля. Осталось только дойти.

Игнатий Сергеевич. Охотник:???

Кабинет в Садковой башне Новгородского Кремля был погружён в тягостную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем маятниковых часов. Игнатий Сергеевич откинулся в кресле, его пальцы медленно перебирали невидимые нити навыка, который видел только он.

Доклад Дмитрия Крога «пестрил» разными нитями вероятности: обрушение особняка, отсутствие тел, ощутимая пустота там, где ещё два дня назад кипела война.

Эстонец Валлек стоял у окна, наблюдая, как серое небо давит из себя снег.

— Война закончилась, — наконец произнёс Игнатий, и его голос прозвучал не как констатация, а как вопрос к самому себе. — Но её окончание напоминает… не то, что мы привыкли видеть. Барановы уничтожены. Весь род — вычеркнут. Однако исчезновение Саши и Юли… не дают поставить на этом точку. Громов и Баранова Юля, как я считаю — ещё живы.

Он провёл ладонью по полированной поверхности стола, будто стирая пыль с карты невидимых владений. Вероятности расходились веером, но несколько нитей оставались упрямо прочными, почти осязаемыми.

— Война закончилась, — повторил он, на этот раз обращаясь к Валлеку и Крогу. — Где Громов?

Дмитрий Крог, ёжась под этим вопросительным взглядом, развёл руками.

— Технически, Игнатий Сергеевич, мы прочесали всё. Завалы, подземные ходы, которые удалось найти. Ни тел, ни следов организованного отхода. Только… пустота.

Валлек оторвался от окна и сделал несколько шагов по комнате, его молчание было напряжённым, мыслящим.

— Может, была и третья сторона? Тот, кто обладает авторитетом, чтобы ставить такие условия и гарантировать такое… исчезновение?

Игнатий Сергеевич медленно встал. Он подошёл к одной из полок, где среди исторических справочников и технических отчётов стояли несколько старых, толстых папок с рукописными пометками на корешках.

— Дмитрий, выйдете пожалуйста.

Дмитрий Крог замер на мгновение, его лицо выразило столь красноречивую смесь недоумения и «лёгкого ахера», что даже маятник часов, казалось, сбился с ритма. Но дисциплина, сработала быстрее мысли.

Он лишь кивнул, резко, почти по-военному, и вышел, притворив за собой тяжёлую дверь с мягким, но окончательным щелчком. В кабинете воцарилась новая тишина — уже не тягостная, а сосредоточенная.

— Третья сторона, — произнёс Игнатий Сергеевич, возвращаясь к столу, но не садясь. Он смотрел на эстонца, вживляя в тот взгляд всю тяжесть неозвученных подозрений. — Крог, выполняя свой долг информирования, доложил об инциденте в его особняке очень серьёзным людям. Мы перехватили его донесение, но… пропустили дальше. Так было надо. В том донесении он чётко указал: Александр Громов ликвидировал своего дядю, Савелия Громова. Не в пылу боя. Убил, после чего убрал следы с противоестественной, пугающей тщательностью.

Валлек медленно покачал головой, его скуластое лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плавала тень несогласия.

— Слишком прямолинейно, Игнатий. Эти «серьёзные люди»… если бы они вмешались, мы бы уже обсуждали не исчезновение, а официальные похороны с оркестром и последующим закрытием всего нашего направления. Громов для «Ладоги» — уникальный ресурс. Да, нестабильный. Да, почти неуправляемый. Но ключевое слово — «почти». Высшее начальство это понимает. Они не стали бы его просто изымать, создавая такой шум. Нет. Там, в особняке, произошло что-то иное. Что-то, что вынудило или позволило Громову и Барановой… выпасть из всех вероятностей. Не изъяться, а именно выпасть.

Игнатий Сергеевич хмыкнул, сел в кресло и откинул голову на высокую спинку, уставившись в потолочный светильник.

— И что ты предлагаешь? Рыться в завалах с лупой? Мы это уже прошли. Крог прочесал всё, что можно. Там чисто. Слишком чисто.

— Нематериальные завалы, — тихо, но чётко возразил Валлек. Он снова подошёл к окну, будто ища в падающем снеге подтверждение своим словам. — Энергетические. Остаточные следы системного вмешательства. Если Громов действовал на пределе, если он рвал что-то действительно масштабное, след должен был остаться. Не для наших приборов. Но для того, кто видит иначе.

В кабинете повисла пауза, настолько плотная, что тиканье часов стало похоже на удары молотка.

— Чёрная Сова, — без эмоций констатировал Игнатий.

Ему резко не понравилось это звучание. Сама мысль о привлечении этого… специфического актива из таллиннского резерва вызывала у него почти физическое отторжение. Её методы были не просто не академичны — они бросали вызов самой логике мироустройства, в которое Игнатий предпочитал верить.

— Она найдёт ответы там, где мы видим только пустоту, — не оборачиваясь, сказал Валлек. — Она посмотрит на то, что осталось от поля событий. Не на кирпичи и кровь, а на шрам в самой ткани происшедшего. Это даст нам понимание. Было ли это внешним изъятием, внутренним срывом или… переходом.

— Понимание, — с горечью повторил Игнатий. — Её «понимание» обычно порождает втрое больше вопросов, чем было, и требует отмыть руки с хлоркой после отчёта. Она видит слишком много. Иногда — то, что видеть не нужно никому.

— А альтернатива? — наконец обернулся Валлек. В его голосе не было вызова, только холодная констатация. — Мы можем продолжать гадать, рассылая агентов на всероссийский квест по поиску призраков. Или ждать, когда Громов объявится сам, возможно, уже с новыми хозяевами или с такими изменениями, что мы не сможем с ним работать. Сове нужно лишь место и разрешение взглянуть. Она не будет вмешиваться. Только диагностика.

Игнатий Сергеевич долго молчал. Он снова перебирал в уме нити, но те, что касались Чёрной Совы, были всегда тёмными, скользкими и неприятно тёплыми на воображаемом ощупь. Однако нить с Громовым и Барановой была вовсе не тонкой — она была оборвана, и этот обрыв резал ладонь, грозя потерей контроля над всей тканью.

Рискнуть или смириться с пустотой? Пустота в их деле была хуже любой, даже самой чудовищной конкретики. А Ладога-1 не ждала. Осталось чуть больше двух недель, до Высшего Разлома. И Громов нужен был ему.

— Ладно, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция перед неизбежным. — Звони в Таллин. Договаривайся о её выезде на место. Но только на осмотр. Никаких… самостоятельных действий. И чтобы её отчёт шёл исключительно через тебя. Я не хочу, чтобы эти визионерские бредни разошлись по всем инстанциям. Крогу и другим — ни слова. Говорим, что привлекаем узкопрофильного специалиста по нестандартным материальным следам. Понятно?

— Понятно, — кивнул Валлек, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть облегчением.

Он уже доставал телефон, когда Игнатий добавил, глядя ему прямо в спину:

— И помни, если после её визита у нас начнутся… ты сам прекрасно понимаешь, что — отвечать будешь ты. Лично. Своей, весьма рациональной, эстонской душой.

Валлек лишь слегка вздрогнул плечами, но не обернулся, уже набирая номер. А Игнатий Сергеевич снова откинулся в кресле, закрыв глаза. Часы тикали, отмеряя секунды до момента, когда в их чётко выверенную, пусть и кровавую, реальность должен был войти тот, кто видел мир как лабиринт из теней и светящихся нитей судьбы. Он почти пожалел, что выгнал Крога — теперь не с кем было разделить это тяжёлое, щемящее предчувствие.

Мы двигались вдоль гребня чёрной скалы, стараясь не вырисовываться на фоне лилового неба. Виктор шёл следом, уже твёрже, но каждый его шаг отдавался тихим стоном. Аранис то исчезал впереди, то появлялся ниоткуда, молча указывая направление.

— Впереди что-то есть, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. — Не монстры. Движется. Один.

Мы залегли за груду щебёнки. Вскоре в поле зрения действительно показалась фигура. Мужик в потрёпанном, но функциональном тактическом жилете, с карабином в руках. Шёл осторожно, озираясь.

Лицо загорелое, жёсткое. И самое главное — в его движениях не было той странной, вынужденной скованности, которая была у Воронцова и, наверное, у меня. Он выглядел… как дома.

— Стой! — крикнул я, поднимаясь во весь рост и наводя на него тесак. — Кто такой? Говори!

Он резко развернулся, карабин взлетел к плечу. Его глаза скользнули по мне, по Виктору, за моей спиной. Он что-то пробурчал себе под нос. Я не расслышал, но язык был однозначно не наш.

— Русский? Английский? — попробовал я снова.

В ответ — лишь короткая, отрывистая команда, явно недружелюбная.

Польский? Чешский? Хрен его знает. Но тон был универсален: «отвали».

Он начал отступать, не опуская оружия. И в этот момент из-за соседней скалы вышли ещё двое. Одеты схоже, такие же цельные, собранные, с карабинами. Все трое мгновенно сгруппировались.

— Твою мать! — выдохнул Виктор. — Охотники. Только не наши.

— Три на три, — процедил я. — Шансы есть. Аранис, по флангу…

Не успел я договорить. Сзади, откуда мы только что пришли, раздались ещё шаги. Быстрые, тяжёлые. Я обернулся. Ещё двое. Другие. Камуфляж другого покроя, лица другие. Один что-то крикнул первому, и по акценту я наконец опознал язык — немецкий. Идиллическая картина: три поляка перед нами, два немца сзади. Все с железом, все смотрят на нас как на дичь помельче, которая сама прыгнула в котёл.

Пятеро. Против нас троих, один из которых — полуживой инвалид. Легко.

Первый выстрел прогремел с немецкой стороны. Не по нам — предупредительный, над головой. Очевидно, предлагали сдаться. Видимо, для чего-то живьём. Аппетитная перспектива.

Виктор повалился рядом, бело-зелёный от боли. Аранис не стал прятаться. Он просто… растворился. И появился уже позади одного из поляков, и его длинный клинок беззвучно вошёл под лопатку в поисках сердца. Тихий, эффективный, эльфийский беспредел.

Началась свалка. Немцы открыли шквальный, магический огонь по нашему укрытию, поляки, ошалев от потери товарища, кинулись ко мне. Я выставил кинжал, чувствуя, как активировалась «стремительность». Мир замедлился. Вижу: поляк слева заносит приклад для удара, справа — целая очередь в мою сторону. Мозг рассчитал траекторию на уровне рефлекса.

Я присел, приклад прошелестел над головой, и я, не вставая, рванул кинжалом по ногам второго. Лезвие прошло через тактический ботинок и кость как через масло. Крики. Кровь, густая и тёмная, брызнула на лиловый песок. Справа — ещё один выстрел. Я катился по земле, камни резали спину, но пуля лишь обожгла рукав.

Слышу сзади рык Виктора. Оказалось, к нему подобрался один из немцев, решив добить слабого. И ошибся. Воронцов, даже полумёртвый, был как раненый кабан. Он вцепился в ствол, повалил немца на себя, и они закатились за камни в клубке из воплей, ударов и хруста.

Аранис, как тень, резал второго поляка. Тот отстреливался наугад, паникуя, но эльф был неуловим. Немец, что стрелял по мне, перезаряжался. Мгновение. Этого хватило.

Я рванул с места, не по прямой, а зигзагом. Пять шагов — и я уже рядом. Он увидел меня, глаза округлились, попытался развернуть карабин. Мой кулак встретил его челюсть с глухим, мокрым щелчком. Он рухнул.

Огляделся. Аранис заканчивал своего. Из-за камней выполз Виктор, весь в крови, но не своей, с окровавленным ножом немца в руке. Под ним ничто не шевелилось. Тишина, нарушаемая лишь хрипами раненного поляка с перерезанными ногами и тяжёлым дыханием.

Кровавая баня. Пять тел.

Отдышавшись, начал обыскивать. Немцы — ничего особого, патроны, шоколад, фляги, неработающие телефоны. А вот у поляков… в нагрудных карманах нашлось то, что заставило сердце ёкнуть. Небольшие, ламинированные карточки. Фото. Имя. И надпись: «Licencja łowiecka. Ranga: B». И дата выдачи. Прошлый год.

Я показал карточки Виктору. Он взял одну, повертел, посмотрел на фото сурового мужика с усами.

— В-ранг, — хрипло сказал он. — Из Польши. Они реально здесь. Из нашего мира.

— Слабо, для системного, — подытожил я. — Хотя, ты тоже, вроде, С был? Или В?

— Неважно, — отрезал Воронцов. — Одно знаю точно — они с нашей планеты. И вероятно, погибли, когда только начали осваивать эту хрень. Поэтому — тут.

— Угу, — кивнул я. — Любопытно вот ещё что. После смерти здесь, где они оказываются?

Вопрос был интересным, но отвечать на него было пока некому — кроме вечно молчаливого Араниса. Мы собрали все мало-мальски полезное: воду, еду. Виктор взяд магические карабины. Видимо понимал, что в ближнем бою — ему жопа.

Странно только, что не понимал другого — он не охотник — магические стрелок, а ДД ближнего боя. Магический карабин в его руках — палка.

Шли дальше, гробовое молчание нарушали только шаги да прерывистое дыхание Виктора. Он держался из последних сил, но я видел — его свечка догорает.

Мы спустились в каньон, где черный камень сменился чем-то вроде базальта, испещренного синими, жильными прожилками. Аранис, шедший впереди, вдруг замер, подняв руку. Он не указывал на что-то конкретное, скорее, на пространство перед нами в целом.

— Земля мертвых ходит.

«Поэт, твою мать.»

И она «пошла». Не с рыком или воплем, а с противным, скрипучим шелестом, будто тысячи сухих насекомых поднимаются из-под камней. Из теней, из трещин в базальте, поползли фигуры. Не скелеты в голливудском стиле, а нечто худшее. Противники были похожи на людей, по своей форме, только были полностью черными, глянцевыми и двигались с неестественной, прерывистой резкостью. Вместо глаз — впадины с тусклым синим свечением. Их было много.

— Костяшки! — хрипло выдохнул Виктор, поднимая немецкий карабин. — Как в разломе в Питере…

Первая волна накатила почти сразу. Виктор открыл огонь короткими очередями. Магические пули, казалось, пробивали нежить, но не останавливали — только замедляли, выбивая сколы и осколки. Аранис встретил их тихо, его клинок описывал сложные траектории, и черные головы летели на землю, рассыпаясь в прах. Но на место срубленных тут же выползали новые.

Я врубил «стремительность» и «усиление» почти одновременно. Мир сплющился, замедлился.

Я ринулся не в самую гущу, а на фланг, где нежить пыталась обойти нас по стене каньона. Мой кинжал работал как гильотина. Я не рубил — я срезал, как серпом колосья. Черные тела распадались.

Оглянулся на секунду. Виктор отстреливался до последнего патрона, затем, сгорбившись, бросил карабин и взялся за свой тесак. Он отбивался, как раненый медведь, круша черные фигуры мощными, но уже тяжелыми ударами. И в этот момент из самой гущи теней выдвинулась другая фигура.

Высокая, в обрывках того, что когда-то могло быть роскошной мантией, с короной из черных кристаллов на черепе. В одной руке — посох, увенчанный синим черепом. В другой — какой-то шар, а может и огонь. Я даже понимал, кто перед нами.

Лич.

Он даже не взглянул на Араниса, режущего его пехоту, или на Воронцова. Его пустые глазницы были направлены на меня. Посох поднялся. Я успел выключить «стремительность» — она пожирала драгоценное время навыка, оставив только «усиление».

Рванул в сторону, откатываясь за глыбу базальта. Туда, где секунду назад был я, ударила синяя молния. Камень не взорвался — он просто исчез, испарился кубометр породы, оставив после себя идеально гладкую, дымящуюся впадину.

— Виктор! Отходи! — заорал я, но было поздно.

Лич махнул рукой с темным шаром в сторону Воронцова. Тот как раз добивал очередного скелета. Шар не полетел — он просто перестал быть в руке лича и возник уже перед грудью Виктора.

Ни звука, ни вспышки. Просто мгновенное, абсолютное исчезновение части материи. Воронцов замер, глядя на дыру размером с футбольный мяч в своей груди, откуда было видно черный камень позади него. Он качнулся, беззвучно шевеля губами, и рухнул. Всё. Никакого пафоса, никаких последних слов. Просто стерли с доски.

Я ничего не испытал после смерти Воронцова. Наверное, и так знал — что он мёртв. Был, мертвецом, точнее. Да и мои вкаченные характеристики, давным-давно убивали во мне человечность.

Лич повернулся ко мне. Я снова активировал «стремительность».

Нельзя было дать ему время на еще одно такое «стирание». Я побежал не прямо на него, а по стене каньона, используя «усиление», чтобы делать невозможные прыжки с уступа на уступ, меняя вектор раз за разом. Синие молнии били следом, испаряя камень, но отставая на доли секунды.

Мой план был прост: подобраться вплотную.

Его магия была дальнобойной и страшной, но в ближнем бою, с посохом и этими костлявыми пальцами, у меня был шанс. Аранис, будто прочитав мысль, сменил тактику. Он не стал прорываться ко мне через толпу — он начал методично, с безумной скоростью, редеть ряды нежити вокруг лича, отвлекая часть его внимания на защиту.

Одного прыжка хватило. Я сбил с ног скелета-телохранителя возле «босса» и оказался в трех шагах от него. Он взметнул посох, чтобы ударить, но я был уже рядом. Мой кинжал сошелся с древком посоха. Раздался звук, похожий на хрустальный гонг. Древко треснуло. Синее пламя в черепе вспыхнуло и погасло.

Лич отшатнулся.

В его движениях впервые появилось нечто, похожее на реакцию — не боль, а ярость оскорбленного божества. Его рука с когтями рванулась мне в лицо. Я уклонился и нанес ответный удар — не лезвием, а локтем с «усилением» в висок черепа. Кость треснула, корона слетела. Он зарычал как псина. Как самая настоящая псина.

И тут я совершил ошибку. Увлекся. Попытался добить. На долю секунды замешкался, выбирая точку для смертельного удара. Этого хватило. Его вторая рука, все еще сжимающая остатки темного шара, ткнулась мне не в грудь, а в живот.

В общем…

Боль была не физической. Это было ощущение, будто все клетки тела одновременно кричат от ужаса распада. Меня швырнуло на десять метров, я ударился спиной о скалу и рухнул на камни.

Здоровье, которое я отслеживал упало примерно на десять процентов. Но хуже было другое — ощущение внутренней хрупкости, трещины в самой жизненной силе. Лежать и стонать хотелось невыносимо.

Лич поднялся. Его посох был сломан, но он сам был еще далеко не побежден. Он поплыл ко мне, чтобы добить. А Аранис был слишком далеко, его снова окружили вновь поднявшиеся скелеты.