Одиночка. Том VI

Глава 2

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Савелий вышел из серого здания отделения «ОГО» в Петрозаводске, и холодный ветер с Онеги ударил его в лицо, словно пощечина. В кармане лежала повестка: не просьба, а требование явиться в налоговую на следующий день в девять утра. Это был уже третий вызов за неделю. Процесс, который он когда-то умело тормозил связями, теперь набирал скорость с пугающей прямолинейностью. Судебное решение по многомиллионному долгу перед его племянником было вопросом двух, от силы трёх недель. После него начнётся арест активов, счетов, всего.

Он сел в машину, но не завел мотор, уставившись в серое небо. Позади были полтора часа унизительного разговора с начальником петрозаводского филиала «ОГО», молодым карьеристом с пустыми глазами. Тот вежливо, но твердо дал понять: ситуация вокруг Александра Громова перешла из категории «семейных разборок» в статус «объекта интереса службы безопасности».

Все действия Савелия в отношении племянника теперь трактуются как прямая угроза племяшу. А это означало полное прекращение любого диалога и зелёный свет для ответных мер. Итог был прост: «ОГО» отныне рассматривало Савелия как проблему, которую нужно изолировать.

Савелий вздрогнул от вибрации телефона. Не Алина. Его личный помощник, голос сдавленный, почти шёпотом:

— Савелий Викторович, выходите. Тут… тут люди были. В кабинете. Ничего не тронули, но явно всё просматривали. И по базам… мне только что старый приятель из банка прозвонил. Поступил запрос на все ваши транзакции за последние пять лет. Официальный, из прокуратуры.

— Успокойся, — сипло сказал Савелий, глядя на капли дождя, поползшие по стеклу. — Собирай всё, что по бумагам на дачи в Ленобласти и на тот финский банк. Не по телефону. Встретимся через час у резиденции.

— Но… — в голосе помощника зазвенела паника. — Резиденция под наблюдением. Я видел, когда уезжал. У ворот чёрный внедорожник стоит второй день.

— Всё равно. Едем. Нужно забрать кое-что из сейфа. — Он бросил трубку.

Дорога к резиденции, обычно успокаивающая его видом высоких сосен и кованых ворот, сегодня казалась дорогой на эшафот. Он думал об Алине. Бал в Новгороде закончился вчера вечером. Она должна была выйти на связь ещё ночью или утром.

Молчание.

Он звонил десять раз: сначала прямо, потом через доверенных людей. Её телефон был выключен. Отель, где она бронировала номер, сообщил, что девушка сняла его, но неизвестно, ночевала или нет.

Никто из знакомых, кто был на балу, не видел её после полуночи. Только смутные слухи о каком-то инциденте с Александром.

Он уже почти подъехал, замедляя ход перед последним поворотом, когда его взгляд машинально выхватил знакомый силуэт ворот. И чужую машину.

Не чёрный внедорожник. Старый, видавший виды УАЗ «Патриот» грязно-зелёного цвета. И номера. Алтайские.

Савелий резко нажал на тормоз, съехал на обочину, за густой кустарник. Сердце заколотилось где-то в горле. Алтай.

— Сволочи, — прошипел он. — Поповы решили навестить, да⁈

Савелий выждал минуту, наблюдая из кустов. Из «Патриота» вышли три человека. Первый — высокий, широкоплечий, знакомый даже по силуэту: Кирилл Попов. За ним два бугая: один с бородой, напоминающей медвежью шкуру, другой — молодой, но с холодными пустыми глазами. Все они были одеты в простую, практичную одежду — камуфляжные штаны, плотные куртки, — будто готовились не к разговору, а к загону дичи.

Савелий, стараясь придать своему выходу из машины вид спокойной уверенности, подошёл к воротам.

— Кирилл Александрович, неожиданно, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Алтай, Петрозаводск — далековато, однако.

Попов медленно, оценивающе посмотрел на него, словно на тушку подстреленного зверя.

— Далековато, Савелий, — ответил он, растягивая слова. — Но долги — они как волки: по снегу да по любой дороге доходят. Особенно когда их подкармливают обещаниями, а не реальными деньгами.

Бородатый бугай хихикнул, молодой просто продолжал холодно смотреть.

— О неустойке я помню, — начал Савелий, пытаясь взять деловой тон. — Но сейчас ситуация… временные трудности. Завтра, после встречи в налоговой, всё уточним, найдём решение.

— Завтра, — произнёс Попов, сделав шаг вперёд. — У нас на Алтае говорят: завтра — это слово для тех, кто уже сегодня сидит в ловушке.

Он мягко, почти нежно положил свою огромную ладонь на плечо Савелия.

— Мы не налоговые, Савелий. Мы — простые. «Завтра» уже было. Мой брат Даниил из-за этой вашей отсрочки очень сильно нервничает.

Бородатый подошёл ближе.

— Ты думал, что мы в своих горах только маралов стреляем? — спросил он, и в его голосе звучала издёвка. — Мы ещё и долги выслеживаем. И выбиваем.

Он несильно, но очень точно ткнул пальцем в бок Савелия, именно в область почки. Боль, резкая и глубокая, пронзила тело. Савелий подавился стоном. С ходу понял, что его ударили навыком. Точечным.

— Вторую пока не будем, — сказал молодой охотник с пустыми глазами, изучая реакцию Савелия. — Для образности одной достаточно.

Попов продолжал, его голос стал тише, но каждое слово падало, как камень:

— У тебя сейчас, мы знаем, проблемы и с племянником, и с «ОГО», и с государством. Мы — проблема более простая и более прямая. Пять миллионов долга по контракту. Плюс миллион — неустойка, как в бумагах написано. Всего шесть. И мы их заберём. Не завтра. Сегодня. Или ты даёшь нам дорогу к твоим сейфам здесь, в этом вашем «дворце», или мы найдем свой путь. Без ключей.

Савелий, чувствуя ноющую, растущую боль в спине и холодный пот на шее, понимал, что любая попытка сопротивления или угрозы здесь бессмысленна. Эти люди были из другого мира — мира, где договоры исполняются силой, а сроки измеряются не календарными днями, а моментами, когда терпение ломается. Они сильнее не только физически. Они сильнее той шаткой конструкции лжи, полуправд и связей, на которой он балансировал последние годы.

— Кирилл Александрович, — выдохнул он, стараясь выглядеть сломленным и согласным, — я понимаю. Сегодня… но сегодня, прямо сейчас, нет такой суммы здесь. В сейфе есть часть, но не всё. И… мне нужно попасть внутрь по своим делам. Давайте так: я зайду, возьму то, что есть. Даю вам. Это будет… около полумиллиона. Остальное — завтра. После налоговой я выведу средства, даже если придется продать что-то срочно. Вы получите всё.

Попов внимательно посмотрел на него, потом на своих людей. Бородатый покачал головой:

— Недолюбливаю я это завтра…

— Знаю, — ответил Попов. — Но сегодня тут и внедорожники чёрные стоят, и прокуратура рыщет. Шум создавать не надо. Мы не «ОГО», мы бизнес простой, — он вернул взгляд к Савелию. — Окей, полмульта сейчас. И остальное — до конца недели. Не завтра, до пятницы. И не из налоговой, а из любого другого твоего места. Если пятница без остатка — мы вернёмся. И уже не для разговоров о почках. Для их удаления. Понимаешь?

— Понимаю, — быстро сказал Савелий, чувствуя, как подступает тошнота от боли и от этого унизительного животного страха.

— Иди, возьми. Мы здесь подождём, — указал Попов на «Патриот». — Долго не будем.

Савелий, шатаясь, открыл воротную калитку и пошёл по дороге к резиденции. Каждая ступенька отдавалась тупым ударом в спине. Он думал не о деньгах в сейфе, не о прокуратуре или «ОГО». Он думал только об одном: на хер. На хер этих Поповых, на хер налоговую, на хер сейф и эту резиденцию. Все эти годы он строил стену из денег, влияния, угроз — и вот теперь эта стена рухнула, и со всех сторон на него лезут те, кого он считал ниже, слабее, глупее.

Единственный выход, единственная щель в этой рушащейся стене — это Саша. Александр. Племянник, которого он преследовал, которого пытался сломать. Теперь нужно ехать к Саше. На поклон. Просить милости. Объяснять, что… что он готов отказаться от всего: от претензий, от борьбы. Или, если Саша отвернёт лицо, то тогда действительно — петля. Буквальная, из хорошего крепкого каната, в той же самой лесной глуши, откуда приехали эти охотники.

Внутри дома было пусто и холодно. Он быстро открыл сейф, взял пачку денег и несколько документов на иностранные счета. Вернулся к воротам, молча передал деньги Попову. Попов, не считая, положил пачку в свой рюкзак.

— До пятницы, Савелий Андреевич. Не забудь. Мы запоминаем дороги хорошо.

Савелий ничего не ответил. Он сел в свою машину, завёл двигатель и, не глядя на зелёный «Патриот», поехал обратно в город. Первая и единственная цель теперь — найти Александра. И сказать ему то, что никогда в жизни не говорил никому:

«Помоги. Я сдаюсь».

Он вложил меч в ножны за спиной. Шум площади, который для меня был лишь глухим фоном, внезапно ворвался в сознание: крики, возбуждённые возгласы, недоумение. Никто, кроме нас двоих, не понимал, что только что произошло. Для них это была просто внезапная остановка невероятного по скорости и ярости поединка.

— Дуэль окончена, — голос Валлека прозвучал над всей площадью холодно и бесстрастно. — Александр Громов успешно парировал мою завершающую атаку. Навык продемонстрирован. Я не вижу смысла сражаться до смерти с противником, который на данный момент сильнее меня.

Он повернулся и, не сказав мне больше ни слова, сделал шаг, а затем просто растворился в воздухе, словно его и не было. Остались лишь я, тяжело дышащий, с зудящим порезом на шее, и мой эльф, который с отвращением стряхнул невидимую пыль со своего доспеха.

— Пафосная букашка сбежала, не дождавшись финального куплета, — фыркнул он. — А ты… в следующий раз, если вознамеришься использовать меня как щит, предупреждай заранее. Моё терпение не безгранично, повелитель.

В эту же секунду система уведомила меня:

«Получение дополнительного подкласса „Дуэлянт“. Условие: победа в поединке против обладателей Ядра. Прогресс: ½».

Я вытер лоб тыльной стороной руки, оставив на коже мазок пота и запёкшейся крови.

— Щит? — хрипло процедил я. — Я думал, ты будешь рад размяться. На твоей родине, если я прав, развлечения обычно заканчиваются для кого-то кишками на ветру. А тут — только лёгкий стресс.

Эльф окинул меня взглядом, полным преувеличенного отвращения.

— На моей родине искусство убийства ценится выше, чем грубая сила. Здесь же я наблюдаю печальное зрелище: двое приматов, мечущихся в попытках предугадать движения друг друга. Один — словно скучный, предсказуемый метроном. Другой… — он сделал паузу, и его губы искривила язвительная ухмылка. — Другой — как пьяный медведь в посудной лавке, которому вдруг открылось божественное провидение. Жалко смотреть.

— Приятно осознавать, что я хоть кого-то развлекаю. Значит, скучный метроном оказался быстрее и умнее? Я, наверное, пропустил момент, когда он тебя победил.

Лицо эльфа на мгновение исказила гримаса. Он посмотрел на царапину на своём доспехе, будто впервые её заметив.

— Он не победил. Он… воспользовался твоей неуклюжестью. Ты мешался под ногами, как назойливый щенок, и отвлекал мёд от осознания истинного цветка!

Эльф провёл пальцем по бороздке на металле, и царапина исчезла, словно её и не было.

— В одиночку я бы сплёл из него изящный гобелен страданий минут за десять. Но в присутствии посторонних… мой творческий порыв был скован.

— Бедняга, — фыркнул я, выпрямляясь. Адреналин начинал отступать. — Значит, спасибо, что потерпел. Как компенсацию за моральный ущерб предлагаю тебе самостоятельно выбирать, в кого вонзить свою художественную душу в следующий раз. Если, конечно, объект будет достоин твоего высокого искусства.

Эльф задрал подбородок.

— Обещание, пахнущее ложью. Но я снизойду и приму его. Только потому, что зрелище твоего запоздалого прозрения было… отчасти забавным. Увидеть, как щенок вдруг осознаёт, где спрятана кость, — это трогательно!

Он осмотрелся вокруг, брезгливо морщась от криков толпы, которая начала осмеливаться подходить ближе.

— Атмосфера здесь становится невыносимо плебейской. Воздух пропитан страхом, глупостью и потом. Я удаляюсь.

Он не стал ждать ответа. Его фигура начала терять чёткость, расплываясь, как картина под дождём.

— Не зови меня для такой ерунды снова, повелитель, — его голос прозвучал уже откуда-то издалека, хотя губы ещё шевелились передо мной. — Следующий раз — или достойный противник, или эпическая битва. А лучше — и то, и другое. И… поучись, наконец, драться как следует. А то неловко даже смотреть.

С последними словами его образ окончательно растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дрожание пространства, похожее на марево от жары, да едва уловимый запах чего-то горького. Я остался один посреди площади, с кинжалом в руках, под прицелом сотни пар глаз, в которых читалось смятение, страх и зарождающееся обожание. А в ушах ещё звенел тот самый, тихий и глубокий, как удар по камертону, звон клинков.

Поднял голову и встретился взглядом с дворянами, часть из которых стояла, а вторая — до сих пор сидела. На лицах большинства читалось откровенное потрясение, уважение, даже страх. Они видели силу Валлека и то, что я устоял перед ней. Но был один взгляд, который жёг меня, как раскалённый шлак. Баранов.

Его лицо было искажено такой немой чистой ненавистью, что, казалось, вот-вот лопнут кровеносные сосуды на его висках. Его план провалился с оглушительным треском. Вместо того чтобы положить под меня свою дочь, он похоронит сына, а также потеряет часть авторитета.

Его пальцы впились в ножны на поясе так, что побелели костяшки. Он не сказал ни слова, просто фыркнул и, не глядя ни на кого, тяжёлой поступью направился к выходу. Следом за ним ушла дочь. Этот уход был красноречивее любой угрозы. Война была объявлена открыто.

И… мне она на руку! Выполню задание! Осталось всего шесть Барановых!

Ко мне уже шли люди: медик с аптечкой, пара охотников, смотревших на меня с новым, оценивающим интересом, а также Игнатий Сергеевич. Медик принялась обрабатывать порез на шее, её руки дрожали.

— Поздравляю, — сказал подошедший Игнатий. — За всю мою жизнь… Валлек ни разу не остановил испытание сам. Он либо завершал его, либо кандидат оказывался в реанимации. Вы… вы заставили его признать вашу силу. Это беспрецедентно.

Я лишь кивнул, экономя силы. Внутри всё дрожало от перенапряжения. Со стороны это, наверное, выглядело как стоическое спокойствие.

Игнатий Сергеевич смотрел на меня с нескрываемым любопытством, но в его глазах читалась и официальная одобрительная строгость.

— Совет уже проинформирован, — сказал он, понизив голос, чтобы не слышали окружающие. — Ваши успехи… впечатляют. Убийство Игоря Баранова, конечно, осуждается формально. Но поединок был славным. Скажите, вы — призыватель? Что это было за существо?

Я коротко кивнул, глядя поверх его плеча. Лгать открыто не хотелось, но подтвердить удобную для всех версию было разумно.

— Да. Один из навыков.

— А что, есть ещё существа? — в голосе Игнатия прозвучал неподдельный профессиональный интерес.

Я снова кивнул, односложно и окончательно, давая понять, что тема закрыта. И в этот момент я увидел её. В проёме между двумя дворянами, застыв в тени колоннады, стояла моя двоюродная сестра, Алина. Она смотрела прямо на меня, не улыбаясь, её лицо было бледным, а в глазах — смесь шока, ужаса и чего-то ещё, что я не сразу смог распознать.

— Погуляй, отдохни, и попозже нам необходимо переговорить, — сказал Игнатий, следуя за моим взглядом и тут же тактично отводя свой. — Для формального общения. Думаю, нам есть что обсудить. А сейчас… полагаю, вас ждут.

Я лишь кивнул ему в ответ и, отстранившись от медика, двинулся сквозь расступающуюся толпу к сестре. Шум вокруг затихал по мере моего приближения к ней. Она не сделала ни шага навстречу, будто вросла в каменные плиты. Когда я остановился в двух шагах, она вздрогнула, словно очнувшись.

— Саша… — её голос был едва слышен, хриплый от напряжения. — Это… это был ты? Тот, с кем мы росли?

Я не знал, что ответить. В её вопросе звучал не страх перед силой, а ужас от потери. Ужас от того, что человека, которого она знала, больше нет.

— В основном — да, — наконец, выдавил я, чувствуя, как адреналиновая дрожь сменяется ледяной усталостью. — Просто обстоятельства другие.

— Другие? — она резко выдохнула, и в её глазах блеснули слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Ты убил человека, Саша! Я видела, с какой лёгкостью! Какие ещё нужны обстоятельства?

Она обхватила себя руками, будто ей было холодно. Я видел, как её взгляд скользнул по запёкшейся крови на моей шее, и она отвела глаза.

— Алин, ты очень многого обо мне не знаешь. Если учесть то, что натворил твой отец, — эти изменения мне были нужны. Для того, чтобы выжить.

— Что-что мой отец? — нахмурилась она. — Саша, я приехала сюда…

Я глубоко вздохнул. Усталость накатывала волной, но эту горечь нужно было выговорить до конца.

— Чтобы поддержать и посмотреть, как я тут выживаю, по просьбе твоего папы. Да?

— Да…

— Ну, значит, слушай. Савелий ждал, пока я пройду инициацию, чтобы потом я «трагически погиб» в разломе, выполняя свой первый контракт. Всё имущество, все акции отца перешли бы к нему как к единственному старшему близкому родственнику. Чисто, юридически безупречно.

Алина покачала головой, её пальцы впились в рукава её же собственного платья.

— Нет… Он говорил, ты сбежал после инициации из-за ссоры с кем-то! Он говорил, что ты связался с какой-то опасной группой… Он искал тебя! Нанимал людей!

«Баля… да какая же ты непробиваемая».

— Людей, которые должны были не найти, а прикончить, — мои слова прозвучали плоско и устало. — С тех пор я только и делал, что выживал и качался. Каждый день — бой, каждая ночь — ожидание нового удара в спину. От твоего отца. От Баранова, с которым Савелий, видимо, какое-то соглашение имел. От других дворян в Новгороде.

Она отшатнулась, будто я её ударил. Слёзы, наконец, покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.

— Зачем… зачем ему всё это? У нас же есть деньги, есть компания, зоны…

— Денег и власти всегда мало для таких, как он, — я почувствовал, как во рту пересохло. — А мой отец, его брат, был талантливее, удачливее и честнее. Это копилось годами. Я стал просто последним препятствием. Ты же сама говорила, что отец после смерти дяди стал другим. Жёстче, холоднее. Ты это видела.

— Я думала, это горе… — прошептала она, и её плечи сжались.

— Это не горе. Это его суть. И он использовал тебя, Алин. Твою веру в него. Твою доброту. Твоё желание помочь. Он знал, что если ты приедешь ко мне, попытаешься поговорить, то либо ты что-то узнаешь и сообщишь ему, либо… либо я тебе поверю и опущу бдительность. Потому что ты — единственный человек из прошлого, кому я мог бы поверить.

Я замолчал, давая ей впитать эту горечь. Шум площади окончательно отполз куда-то в сторону, превратившись в фон. Мы стояли в немом пузыре, где было только её предательское недоумение и моя выстраданная правда.

И… чёрт возьми, если тогда, когда я сбежал, мне было плевать на неё, то сейчас… из меня пёрло нутро этого тела. Что-то, сохранившееся от старого Саши Громова, требовало открыть ей глаза. Может быть, даже дело было в том, что я не знал, получится ли у меня вернуться домой. Точнее, есть ли мой дом до сих пор⁈

Она долго молчала, смотря куда-то мимо меня, в пространство, где рушился фундамент её мира. Потом медленно подняла на меня глаза. В них уже не было шока. Там поселилась пустота и новая, осторожная, почти что физическая боль.

— Что же теперь делать? — спросила она так просто, как будто речь шла о сломанной игрушке. — Дядя Дима всё это… рассказывал, но я не верила…

«Хм, быстро сложила два и два. Молодец».

— Ну, хочешь — можешь вернуться обратно в свой клан, дальше общаться с отцом. Решать тебе. Но знай: если ты сейчас поедешь к нему и скажешь, что виделась со мной, он выжмет из тебя каждую деталь. А потом либо снова использует, либо… изолирует. Потому что ты станешь для него угрозой, свидетелем, который понял слишком много. Можешь остаться здесь, в городе. Я помогу с жильём, с защитой. Могу принять присягу себе: ты всё же моя сестра. Но это дело твоё. Я ни на чём не настаиваю.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив размазанные следы туши. Жест был удивительно похож на мой всего несколько минут назад.

— Я… мне нужно подумать. Всё это… Я не могу просто…

Она не закончила, потерянно оглядываясь вокруг, будто впервые видя эту площадь, этих людей, этого окровавленного кузена с пустыми глазами, в которого превратился её весёлый двоюродный брат.

Я кивнул.

— У тебя есть время. Но не много. События теперь будут развиваться быстро. Баранов, я так понимаю, объявит мне войну. Твой отец, узнав о сегодняшнем дне, либо попытается в последний раз нанести удар, либо начнёт метаться, спасая шкуру. И то, и другое сделает его ещё опаснее.

Я сделал шаг назад, давая ей пространство. Моё тело ныло, разрез на шее пульсировал ровной навязчивой болью, но организм уже почти восстановился.

— Иди. Найди где-нибудь тихое место. Остынь. Решай. А я… мне ещё нужно разобраться с последствиями этого праздника.

Я видел, как в её глазах боролись здравый смысл и дочь Савелия Громова, которая только что получила доказательства, что её отец — монстр. Она ещё раз кивнула, уже ничего не говоря, развернулась и почти побежала, теряясь в боковых аллеях, как испуганная тень. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как камень холодной усталости опускается с плеч прямиком в душу. Одна битва была выиграна. Другая — только начиналась. И где-то на краю зрения мерцала надпись: «Прогресс: 1\2». Оставался всего один обладатель Ядра.

А ещё разговор с Игнатием Сергеевичем.