Однажды 30 лет спустя (СИ)

Глава 15

Топчемся в небольшой прихожей, случайно и неловко задевая друг друга. Вся картина выглядит сюрреалистично и странно: он и я снова в моей квартире, и я даже приглашаю его пройти дальше.

— Можно в туалет? — спрашивает он, потирая ладонью шею — жест, который, похоже, стал для меня привычным. Как и он сам… к моему удивлению и ужасу.

— Да. Вон там, — показываю ладонью, а он проходит мимо меня и идет прямо по коридору. Рассматриваю его спину в темном пиджаке. Он, наверное, с работы. Надо предложить чаю, накрыть на стол. Так все-таки принято.

Уже на кухне мою руки, набираю воду в чайник и ставлю его на плиту. Вытаскиваю из холодильника и ящиков всё, что есть для чаепития: масло, колбасу, сыр, конфеты. Раскладываю на тарелки пирожки и песочные колечки. Думаю, хорошо, что взяла.

— Лиз, — вскидываю взгляд и вижу Игоря на пороге. Он уже снял пиджак и стоит в светло-голубой рубашке. Рукава закатаны до локтя, как в тот день, когда он сидел у меня на стрижке.

— Проходи. Ты, наверное, долго простоял на холоде.

Ничего не сказав, он кивает и садится на стул у стены.

— Подожди немного, я сейчас все разложу.

— Не суетись, Лиз.

— Нет-нет, все нормально.

Говорю быстро, пряча взгляд. Наверное, психологи бы сказали, что я таким образом бессознательно тяну время, потому что перед смертью не надышишься. Я не знаю, о чем он спросит, в каком русле потечет наша беседа, как я ему все расскажу. Я боюсь. Но пора раз и навсегда закрыть гештальт, как принято нынче говорить, и больше не возвращаться ни к этой теме, ни друг к другу.

Я стою лицом к столешнице и спиной к нему. Между лопаток страшно печет, словно он сейчас своими зелеными глазами прожжет во мне дыру. Разворачиваюсь с хлебницей ставлю ее на стол. Далее переношу нарезку, масло, конфеты и все остальное.

— С капустой? — спрашивает, и я, подняв глаза, врезаюсь в его внимательный взгляд. Избежать прямого контакта сегодня не получится, но надо постараться хотя бы не теряться.

— Да. Но это не я пекла, в магазине купила.

— Помнишь, как мы бегали на базар Яе Соне за этими пирожками?

— Помню.

— Почему интересно “яя”?

— Она как-то сказала, что это значит “тётя”.

— А.

За спиной призывно гудит чайник. Разорвав зрительный контакт, разворачиваюсь и быстро выключаю. Далее все действия быстрые, выверенные: завариваю чай в маленьком чайнике, разливаю его по кружкам, ставлю одну перед ним, другую перед собой. Наконец, сажусь напротив и обхватываю горячую чашку руками.

— Съешь хоть что-нибудь. Потом поговорим.

Слушается, тянется к пирожку, откусывает, жует, запивает чаем. Я по-прежнему грею ледяные от волнения пальцы и слежу за каждым его движением. В душе творится что-то непонятное, как будто она барахтается, рвется наружу, но ее продолжают удерживать в тисках.

— А ты почему не ешь?

— Ем, — беру с тарелки колечко, отламываю кусочек и отправляю в рот. Вкусный, тает во рту.

Игорь ставит кружку на стол и отодвигает ее в сторону. Она продолжает ароматно дымиться и я на пару секунд застреваю в своих мыслях, глядя на тонкие серые полоски, стремящиеся к потолку.

— Значит, ты живешь здесь уже шестнадцать лет? — спрашивает Игорь, давая мне сигнал, что вот оно — начало.

— Да, — легкий кивок головы, я убираю прядь за волосы и смотрю на него. — Мы переехали, когда умерла моя тетя в Уральске.

— Получается, шестнадцать лет мы живем в одном городе, а пересеклись только сейчас.

— Получается так.

— Ты сказала, что расскажешь правду. Я могу задать тебе любые вопросы?

— Задать можешь любые, но не факт, что у меня найдутся ответы на все.

— Понял, — чуть подается вперед, кладет на стол сцепленные в замок руки. — Тогда мой второй вопрос: ты правда встретила другого парня и влюбилась в него настолько, что решила меня бросить?

Мне нужно несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и после этого вынужденного молчания из меня вырывается рваный вздох и признание:

— Нет. Я никого не встречала и ни в кого не влюблялась. Я тебя любила.

Взгляд исподлобья, скрежет зубов, поднимающийся из глубины гнев.

— Тогда зачем это все было? — он хочет повысить голос, но боится спугнуть меня. Я понимаю. — Что, нахуй, случилось тогда? Откуда дочь, которой ты дала имя и отчество своего отца? М? Это блядь то, о чем я думаю?

Вздрагиваю от его крепких слова. Он всё понял, но боится озвучивать. Ждет, когда я сама признаюсь. Поразительно, мы были вместе два года, один из которых просто переписывались, потому что он служил в другом городе. Но я его узнала так хорошо, что даже спустя тридцать лет понимаю его мимику и жесты, несмотря на то, что он приобрел новые.

Прикрываю глаза, втягиваю воздух носом, но мне и этого мало. Надо бы открыть окно, но нас сдует морозным ветром.

— Да.

Меня оглушает сильный удар кулаком по столу. Звенит посуда, горячий чай расплескивается из кружек. Я чувствую его злость, бессилие, боль. Всё это живет во мне много-много лет.

— Кто? — хриплый голос похож на рык дикого зверя. У него глаза уже не зеленые, а такие темные, что дрожь по телу проносится.

— Пожалуйста, не кричи. Не все ли равно кто они?

Тут же осеклась, прикрыла ладонью губы, а Игорь уставился на меня как пораженный. Проговорилась, хотя хотела сказать совсем другое, сгладить слишком острые углы, чтоб не проткнули насквозь. Но его реакция, бранные слова и крик выбили меня из колеи.

Бледное лицо Игоря изменилось, кожа стала почти белой. Он крепко сжал челюсти, губы болезненно искривились, и я понимаю какой ужас прошел через его сердце. Он берег меня до свадьбы, своей любовью и благородством поднял планку на такой уровень, что ни один мужчина в моей жизни (а было их совсем немного), так и не смог до нее дотянуться. И вот он узнал ту страшную правду, которую я скрывала очень долго, из-за которой сделала ему больно. Потому что я хотела ему счастья не со сломанной, грязной куклой, а нормальной, чистой девушкой. А еще боялась, что с ним что-нибудь сделают.

— Кто они? — надавил он. — Сколько их было?

Скоблю зубами по нижней губе, смотрю с мольбой, чтоб прекратил эту пытку, на которую я добровольно подписалась. И столько горечи во всем. Она заливает мою сердце свинцом, во рту разливается тяжелый, неприятный привкус, звон в ушах нарастает. Сейчас скажу ему, а он захочет узнать больше.

— Двое. С глухим отчаянным мычанием он роняет голову, в ладони, впивается пальцами в кожу. Между нами всего лишь стол, но на самом деле целая жизнь и миллион невысказанных слов и правды.

Он ведь сам так хотел ее услышать.

Мои щеки обжигают слезы. В голове проносятся воспоминания о моем первом годе в Алматы. Я жила в общежитии, получала крохотную стипендию, во всем себя ограничивала. И тут со мной подружилась однокурсница Яна — городская девушка из богатой семьи. Ее родители уже в девяносто пятом владели магазином дверей и очень хорошо жили. Мы с Яной учились в одной группе на филфаке, и она как-то с первого дня взяла шефство над провинциалкой. Только потом я поняла, что она разглядела во мне безотказную девочку-отличницу, но тогда я поверила в ее искренность и давала ей списывать, помогала с курсовыми и так далее. Глупая, наивная, деревенская девочка.

У Яны был старший брат, который учился на четвертом курсе экономфака, но в другом институте. Однажды он забрал нас из Центральной библиотеки на машине своего отца. Я еще тогда сказала Яне, что это неудобно и я лучше на троллейбусе доеду. Но она настояла. Фраза “Какие красивые у тебя подруги, Яна” меня тогда не насторожила, потому что она все перевела в шутку и ответила:

— Гриша, Лиза потеряна для общества. Ее жених служит на благо нашей Родины. И когда вернется, они поженятся.

— Ян, — шикнула я, чтоб не распространялась.

— Видишь, какая скромная и стеснительная. Не то, что я, да?

И чёрт меня дернул поднять глаза, когда мы встали на перекрестке. Потому что в этот момент Григорий повернулся ко мне и его взгляд мне совсем не понравился. Я тут же отвела свой и уставилась в окно, а когда он о чем-то спрашивал отвечала односложно, пока Яна не сказала ему:

— Гриш, не доставай мою подругу. Она занята уже.