Однажды 30 лет спустя (СИ)

Глава 41

Кровь шумит в ушах, и в этом шуме трудно разобрать своим мысли. Давлю на газ, выжимаю положенные на этом проспекте 80 км/ч, а сам дал бы все 100. Адреналин несется по венам, как бешеный. Да я и сам сумасшедший и перевозбужденный. Вот, что бывает, когда вспылю.

Тридцать лет назад было также. После письма Лизы я обезумел и в голову пришла совершенно бесовская мысль убиться или пойти искать того, с кем она сбежала. Мозги у меня отключаются напрочь. Это и есть моя темная сторона, плохая черта и проклятие. Я спокоен ровно до того момента, когда человек в общении со мной или с моими близкими не переходит тонкой грани.

И только один способен меня усмирить и остановить. Мой брат. С ним я прошел огонь, воду и медные трубы. Только он может дать мне по морде, как и я ему. Только он сможет меня остановить.

Звоню. Идут долгие гудки и я снова закипаю. И вот по салону разносится голос друга:

— Здорово.

— Здорово. Чё делаешь?

— Ну чё я могу делать? — усмехается. — Сижу на диване, телик смотрю.

— Надо сгонять в одно место. Можешь со мной поехать?

— Куда?

— К Преображенскому, — говорю честно. Даник в курсе всей истории, я ему рассказал недавно. Он считает, что я все сделал правильно.

— Нашел все-таки?

— Лев постарался, — резко поворачиваю направо. — Ну так что, брат, прокатишься со мной.

— Заезжай, — сказал он одно слово, а я довольно ухмыльнулся: я и не ждал другого ответа.

Через пятнадцать минут я уже стою в его прихожей и жду, пока она обуется. В прихожей появляется Джамиля, которая только уложила ребенка и говорит почти шепотом:

— Ребят, вы куда?

— Покататься, — отвечаем хором. Ну точно как тогда, когда я его по молодости забирал из дома.

— Куда покататься? В субботу? — заламывает бровь и уже говорит на нормальной звуковой волне.

— Ага. Дела у нас. Важные и мужские, — он встает со скамейки, целует ее в лоб и одной рукой обнимает.

— У вас точно все нормально? — косится на меня. — Игорь?

— Да все нормально, Джамиля, не волнуйся. Я его тебе к ужину привезу.

— Обещаешь?

— Обещаю. Меня Лиза тоже к ужину ждет, — тяну Даниала за руку. — Трость не забудь.

— А да, — он рассеянно поворачивается и Джамиля сама протягивает ее.

— Будьте осторожны, — просит она на прощание.

— Будем, — подмигиваю ей по-дружески.

Пока едем, рассказываю ему в двух словах то, что удалось нарыть Льву. В голове не укладывается: золотой мальчик, у которого было все, когда у нас с Даником даже не было, где жить в этом городе, проиграл бизнес отца и родительскую квартиру, просрал все блага, которые ему создали мама с папой, и стал алкашом. Нам только предстоит встретиться лицом к лицу.

Приватизированное общежитие находится в нижней части города, недалеко от ТЭЦ. Из труб валит белый дым, унылый промышленный пейзаж навевает тоску и ощущение безысходности. Или это все мои эмоции и само отношение к человеку, который здесь живет.

Оставляем машину вдоль дороги и не спеша идем по гололеду к дому. Вижу, что Данику тяжело, но он мужественно молчит, сносит мой очередной заскок. Вот он — настоящий друг.

Войдя во двор, осматриваемся. Мажу взглядом по четырехэтажным серым зданиям. Нам нужен третий подъезд. Навстречу, кряхтя, идут бабушки. Завидев нас шепчутся, мол, что за хлопцев занесло в их края. Неудивительно, ведь мы оба высокие, широкоплечие, одетые в черные пальто. Смотримся, наверное, как бандиты.

— Ищите кого? — спрашивает одна из них.

— Здравствуйте, бабуль, — улыбаюсь, стараюсь к себе расположить. — Преображенский здесь живет?

— Профессор? — переспрашивает другая, а мы с Даниалом переглядываемся.

— Почему профессор? — интересуется друг.

— Кличку ему друзья-алкаши дали. Как в “Собачьем сердце”. — брезгливо бросает. — Тьфу на него. Вот всю душу из нас вытряс.

— А, так стало быть, сосед. И как живет? — смотрю на бабулю в упор.

— Хреново живет, — вдруг отвечает старушка. — Бухает по-черному, дружков своих водит, баб всяких, таких же, как он. И что они там делают, на весь дом! А здесь дети живут! И матери-одиночки! Ой! Как белочка прибежит, на улицу несется, тут же во дворе может нагадить.

— В каком смысле? — не понимает Даник.

— Говна наложить, — встревает другая. — Недавно по-пьяни прямо на морозе вытащил хозяйство, и давай на снег мочиться.

Кривлюсь от подробностей бытия Гриши Преображенского. Действительно, хреново живет. — А что полицию не вызывали?

— Вызывали. Они его закрывают на несколько суток за хулиганство, он возвращается и по новой.

— А вы откудова? — щурится соседка. — С полиции? Или коллекторы?

— А мы из бюро добрых услуг, бабуль, — тяну уголок рта вверх. — Сейчас с профессором потолкуем, чтоб он больше не гадил.

— Потолкуй, — взмахивает рукой в белой пушистой перчатке. — Вот сделай доброе дело.

— Сделаем, бабуль.

Старушки показывают нам нужный подъезд и называют этаж. Встав у двери, стучу в нее кулаком несколько раз. Никто не открывает. Пробую еще раз и из соседней квартиры выглядывает испуганная женщина. Под ногами малыш болтается.

— Вы из полиции? Дома они, — говорит тихо. — Бухают снова. Всю ночь спать не давал.

— А полицию почему не вызвали? — спрашивает Даниал.

— Боюсь я, — шепчет осторожно. — Если узнает, что я вызвала, потом проходу не даст. Итак, зажимал меня на лестнице. Хорошо, бабушка с третьего этажа мимо проходила.

— Приставал получается?

— Ой, пристает. Я одна с двумя детьми, а он, — на дверь показывает, чуть не плачет, — как напьется, так лезет.

— Вы домой заходите, закройтесь. Если что мы постучим, — велю ей и она быстро слушается.

— Не учит жизнь профессора ничему, — качает головой Даник, а я продолжаю стучать.

Наконец, слышен шорох в квартире, и нам открывает опухшая женщина с бланшем под глазом и растрепанными волосами. Ей Богу, я такого давно не видел. В последний раз, наверное, в 90-е, когда у нас в селе сосед спился.

Обстановка, как в фильме ужасов. Ободранные обои, грязь, запах чего-то протухшего.

— Чё надо? — голос пропитый донельзя.

— Профессор дома?

— Гришка, — обернувшись через плечо, кричит баба. — К тебе эти опять… как их? Коллекторы.

Замечаем, что на кровати валяется тот самый Преображенский. Он едва поднимает голову и матерится:

— Сука, я же сказал, никому не открывать.

— Да пошел ты, — орет она ему в ответ. — Сам разбирайся, козлина.

С этими словами, она обходит нас, шатаясь, в очень узкой прихожей, хватает куртку с крючка на стене и так в тапках и выходит. И вновь мы Даниалом смотрит друг на друга и проходим в комнату. Убранство бедное, кухня в углу, стол, покосившиеся стулья, у противоположного окна — кровать, телевизор напротив, шкаф. Туалет отделен стеной у самого входа в комнату. Хотя сейчас это называют и квартирами. Квадратов двадцать, не больше. Подумать только, и этот человек в голодные 90-е жил в четырехкомнатной квартире, ездил на отцовской иномарке, даже бизнес его унаследовал.

А теперь сидит пьяный на несвежих простынях и смотрит на нас, как на инопланетян.

— Вы кто? — хриплым, таким же пропитым, как у его дамы, голосом спрашивает. — Видите же, ничего нет. Это вообще не долг.

— Долг? — пинаю носком ботинка пустую бутылки водки. — Есть у тебя, Гриша один долг. Заплатить надо.

Даниал стоит, опираясь одной рукой на трость. Я снимаю пальто и протягиваю ему. Ничего не должно мешать.

— Какой еще долг? — рожа у него просто ужасная, отекшая. — Не понимаю.

— Сейчас сука поймешь, — резко хватаю его за шкирку и тут же кулаком бью под дых.

Злость сорвалась с цепи, летит впереди здравого смысла, крушит все на своем пути. Два, три удара. Даю ему сплюнуть кровь на пол. Задыхается. Отпускаю его, а он падает на пол и руку к боку прижимает.

— За что, мужик? — скорчившись, бормочет.

Сажусь на корточки рядом с ним, в рожу его смотрю и думаю о том, что эта мразь может быть отцом Вероники и дедом Дианы; что он мою девочку…

— 95 год. Лиза. Подруга твоей сестры Яны. Ты закрыл ее в комнате вместе с другом Толей.

У него в голове, кажется, заработали шестеренки, вспоминает, о ком я вообще говорю.

— Белобрысая что ли? — мутные глаза проясняются на секунду. — И чё?

— Вспомнил, сука, — снова хватаю его за ворот засаленной рубашки и на этот раз бью по лицу несколько раз, даже не замечая, что его голова стала боксерской грушей в моих руках.

А после меня уже кроет, и когда Преображенский опять падает, в ход идут ноги. Если я не остановлюсь, то могу его до смерти забить. Где-то на краю сознания понимаю это, но прихожу в себя только, когда Даниал меня насильно за руку тянет назад.

— Хорош! Стоп, Игорь. Всё.

И только этот “стоп” возвращает меня в реальность.

Смотрю на гниль по ногами, отхожу к стене и сажусь на стул, тяжело дыша. Гришка по полу катается от боли. А мне хорошо. Преступно хорошо видеть его таким, знать, что он доживает свой век в нищете и никогда не поднимется, потому что тварь и слабак.

Он, его друг, семья разрушили жизнь моей Лизы. И мою тоже. У нас было бы все по-другому. Тридцать лет коту под хвост. Раньше было не с кого спросить. Теперь есть.

— Скажи спасибо, мразь, что я, тебе сука, хуй не отрезал и не заставил тебя его сожрать.

А говорить он уже не может, только хрипит.

Поворачиваюсь к Даниалу и протягиваю руку.

— Дай свою клюку.

Он без лишних слов и вопросов мне ее протягивает, а я встаю и подхожу к Грише. Понимая, что его ждет, он еще находит в себе силы отползти.

— Игорь, контролируй себя, — велит Даниал и садится на освободившийся стул. Устал, понимаю. Заставил его походить сегодня.

— Ну давай, сука, напоследок еще разок, — взмахнув тростью, бью точно в цель — по шарам. В квартире раздается мучительный стон Преображенского. Я доволен.