Олонецкий край. Путевые очерки

ХI

Чолмужа — большое село, разбросанное по берегу залива. Убогие дома стоят у самой воды, а бани вынесены далеко на воду, на озеро: к ним ведут длинные деревянные помосты. За исключением нескольких домов, больших, с украшениями и разными пристройками, вся Чолмужа прозводит впечатление убогости. Нигде я не видал таких бедных изб, такой неуютности.

Это тем удивительнее, что Чолмужский залив очень богат рыбой, и, казалось бы, крестьянин должен жить здесь богаче. Причину этой бедности отчасти можно видеть в том, что чолмужские крестьяне, как и толвуйские, долгое время были освобождены от всяких повинностей. Не привыкшие к обязанности, к необходимости работать, они, когда их застала необходимость платить подати, оказались застигнутыми врасплох. Теперь — это очень бедный люд, привыкший к лени, и к водке, не умеющий серьезно работать.

Чолмужские крестьяне до сих пор называют себя боярами. Они — потомки настоящих бояр, когда-то переселившихся сюда из внутренней России. Но будучи отделенными от общей государственной жизни и предоставленными сами себе, своему отчуждению, они слились с окрестным населением, и от прежних бояр осталась одна слава. Теперь это те же крестьяне, только беднее и ленивее окрестных вековечных крестьян.

— Боярин Петр сегодня пьян... Повезет нас боярин Сидор... У боярина Артюхи корова пропала... — Все это звучало как-то странно и необыкновенно. Да и где вы найдете теперь древних русских бояр! только в Олонецком крае их и можно найти, хотя весь этот край — крестьянский, земледельческий, а помещиков если и найдется, то не более десятка; да и те большею частью на границе новгородской губернии.

Пройдя все село, я свернул по узкой дорожке на кладбище, посреди которого, затененная громадными, вековыми березами, стоит древняя церковь. С трех сторон — озеро, светящееся сквозь густую листву берез. Здесь мирный, поэтический уголок. Высокая, отцветшая, нескошенная трава, покосившиеся кресты, дремлющие на фоне опаловой, жемчужной воды деревья, на которых уже начал показываться желтый лист — все это представляет удивительно мирную картину успокоения: жизнь, мирские заботы, суета — там, далеко, а сюда не проникает грязь жизни: сюда ходят отдохнуть душой, вспомнить о дорогих сердцу, помечтать.

Когда-то в языческие времена у славянина были таинственные, священные рощи, в которых он устраивал капища и совершал свои священнослужения. Свою веру он ставил в связь с природой, хотел, чтобы она навевала на него священные чувства, усиливала их в нем. Потом, сделавшись христианином, он не утратил своей любви к природе, и то, что касалось его духовного мира, его религии, он непременно усиливал внешней красотой природы.

Посмотрите на любую олонецкую деревню. Это аравийская пустыня, в которой не найдете ни одного деревца. Высокие дома, голые стены, широкие улицы... Скучно и неуютно. Посмотрите на польские, малорусские, белорусские деревни, в которых низенькие избушки утопают в море зелени, в цветах, и вам непонятно будет, почему в этой, столь богатой лесом стране так мало любви к деревьям. Если, где встретится на улице куст рябины, он тщательно обложен старыми боронами, чтобы овцы не обгложили ствола, но вообще дерево рубится беспощадно: оно только закрывает вид на новую, краевую избу... Но где стоит церковь, там непременно деревья. Новые церкви строятся обыкновенно посреди сел, на самом видном месте. чтобы всем было видно, чтобы гул колоколов далеко разносился; старые же церкви, — а таких в олонецком крае немало — скрыты в родах. вдали от деревни, часто на острове. Они почти всегда интересны по архитектуре, а со старинных восьмигранных с галереями наверху колоколен раздается печальный звон, который далеко разносится по озеру, или пробравшись сквозь листву деревьев, забирается в душу крестьянина и наполняет ее священным трепетом.

Уголок, на котором находится Чолмужская церковь, необыкновенно красив. Он навевает какое-то древнесказочное настроение, здесь начинаешь верить, что находишься «на море океане, да на острове Буяне», затененном сказочными громадами берез, под которыми печально стоят покосившиеся кресты.

В Чолмуже есть школа и народная чайная, в которой я с удовольствием просидел в обществе местных крестьян целый вечер; а за селом на полях есть целый ряд курганов.

Говорят — это литовские могилы, так как здесь когда-то происходили частые сражения с Литвой. В селе Чолмуже впадает в озеро красивая речка Немень[5]. Это самая богатая жемчугом на севере речка. Жемчуг водится в Олонецком крае во многих местах в речках: Лумбуше, Повенчанке, Немени, Пяльме и др., и по побережью Онега. Добыча жемчуга составляет немалое подспорье для крестьянина, хотя он занимается ловлей жемчужных раковин так себе, между делом. Обыкновенно в страдную пору, когда вода довольно тепла, олончанин лезет в воду и высматривает на дне её раковины. Так как на глубине своего роста он уже не видит дна, а инструментов и подзорных труб не употребляет, то ловля происходит обыкновенно на глубине 1-2 аршин. Найдя раковину, ловец достает ее со дна и прячет в мешок, а потом, выйдя на берег, безбожно раздает каждую, отыскивая в ней болезненный зароет — жемчуг. Разумеется, таким образом вгибает много и здоровых жемчужниц, и ловец не подозревает, какой вред делает и самому себе. Это — хищнический способ ловли. Найденные раковины ловец продает скупщикам, но цены жемчугу и достоинства го — не знает. Скупщик покупает у него жемчужину за 50 к. или 1 рубль, и часто прост ее рублей за 15-20. Поэтому и заработок крестьян не велик, и ловля жемчуга производится между делом.

Река Немень, извиваясь змеей, образует сейчас же за селом большой полуостров, на котором находится медно-плавильный завод. Когда-то он был в действии, теперь здесь одно запустение. Здесь уголок сказочного царства. в котором все сразу уснуло, словно по волшебству. Только людей нет. Трава выше роста, в заводе кучи руды, машины, трубы, здесь же бараки для рабочих... Сюда никто не ходит, здесь нечего делать... все здесь открыто, глыбы медной руды валяются, как ненужная вещь... Завод разорился, перестал работать, и с тех пор все здесь погрузилось в мертвый сон. Красивый, глухой уголок. В речку глядятся кусты бузины и ракиты, в осоке копошатся дикие утки.

От Чолмужи идет вдоль Онежского озера большой тракт прямо на Пудож. Этот тракт то удаляется от озера, то приближается к нему, а в некоторых местах, как напр. Пудожская гора, село Песчаное и др., озеро находится тут же. Но сверните с этого тракта налево верст на 20-30, и вы попадете в такую невероятную глушь, где заезжий человек — диковина. Несмотря на позднее время года, на беспрестанные дожди и холодные ветры, я все-таки свернул в сторону, в глушь... и эта попытка моя прошла не без пользы, так как воочию показала, что дальше ехать нельзя, и, что пора подобру-поздорову отправляться домой.

Я попал в какую-то глухую, заброшенную среди лесов деревушку. Когда я неожиданно вошел в избу, хозяин сидел за чашкой похлебки и обедал. При виде меня рука у него задрожала, ложка несколько минут прыгала, разливая похлебку, а сам он не знал, что говорить, что делать, и сидел молча, словно пригвожденный к месту. И только ласковое простое отношение вывело его из состояния оцепенения и столбняка. Потом мы с этим крестьянином подолгу сидели и беседовали, он увидел, что это не чиновник, приехавший по делу, а просто заезжий человек, который в его практических глазах, представляется ему просто бездельным, а потому уже к нему можно отнестись покровительственно, и с сожалением. — Люди работают, а ты без проку ездишь, изводишь деньгу — вот психология крестьянина. И неудивительно, других интересов кроме земледелия, которые доставляют ему иной раз и горе, и муки, и стоят глубоких душевных страданий, у него нет, интересы остального мира ему чужды, он их не понимает, ему кажется, что его горе — самое глубокое, а все стальное — барская блажь; ему непонятно, что у других могут быть те же, если не сильнее, и горе, и страдания...

Из этой глухой деревушки выехал я на паре лошадей, в телеге. Выехали мы задолго до вечера, погода была пасмурная, но ровная. Предстояло проехать верст 30 по дороге, которая была проложена недавно, изобиловала корчевинами, камнями и натуральными ухабами. С начала лета по ней никто и не ехал, так как не было нужды. Вот тут-то и натерпелся и всякой всячины. Лошади все время шли шагом, ехать рысью не было никакой возможности из-за камней и рытвин. По обеим сторонам дороги, даже на самой дороге, местами стоял стенкой отцветающий иван-чай, который подымался выше лошади и телеги и иной раз хлестал нас в лицо, а дальше исполинской стеной стояли могучие сосны и ели. Мы ехали словно во рву. прорезанном в сосновом лесу. Изредка попадалось срезанное на сажень от земли дерево, на нем наверху вырезаны цифры: 2, 5, 10, 15. Это натуральные, верстовые столбы. От такого столба иной раз поднимается веточка. показывающая стремление его к жизни.

Начало темнеть, и ветер усиливался. Навстречу летел вихрь дождевых брызг и холод; дождевой плащ нисколько не защищал. Ямщик сидел впереди, хмурый, неподвижный, строгий, колокольчик уныло звенел. Надвигалась ночь, темная, дождливая, ветряная, даже бурная. Лес шумел на тысячи ладов. В такую пору Мишка ни за что не выйдет из своей норы, он не опасен; но лес шумел напропалую и наполнял душу своим постоянным, неумолчно тревожным шумом. Прошел еще час, а мы все ехали в какой-то густой тьме, в которой все было непонятно, неясно и полно неизвестности. Едешь в хаосе тьмы и бешенного шума леса, а что это такое — и нельзя понять при всем старании. Понемногу однообразие ночи и свирепого воя. начинают надоедать, становится скучно в этой кромешной темноте. Телега все глубже и глубже погружается в ухабы, образовавшиеся после громадных камней, вынутых с полотна дороги; из ухабов брызжет вода; лошади идут осторожно, шаг за шагом, и вдруг... Они сами остановились.

— Но!., — дернул их возница: но они не шелохнулись. — Но! — дьяволы! — дернул изо всех сил возница. Результат был тот же.

В недоумении и страхе он обернулся ко мне. Я тоже не знал, что случилось.

— Погоняй их еще, посмотрим, что выйдет — сказал я...

Возница безжалостно стегал лошадей кнутом, — ничего не выходило. Они лишь фыркали и не сходили с места. Что случилось! Кто там, зверь или человек? Могло быть то и другое, но вернее второе, потому что, если б был «зверь», лошади не стояли бы так смирно.

— Эй, кто там! — крикнул возница.

Ответом был шум леса.

— Слезай посмотри, что там! — посоветовал ему я. Но ямщик отнесся к этому не совсем благожелательно.

— Слезай! сам слезай!.. А вдруг там что есть...

— Если что есть, то и сюда придет... Телега не спасет, — говорил я, тоже не желая вылезать из телеги в море грязи, в которой застряли колеса. — Стой-ка, я посвечу, а ты смотри.

Я вынул револьвер и выстрелил в воздух. Лошади вздрогнули, рванулись вперед, послышался стук сломанных веток... а при свете выстрела мы увидели впереди себя на расстоянии пяти шагов лес.

А дождь лил, как из ведра.

— Что за оказия! — удивился ямщик. — Посвети-ка еще!

Грянул опять выстрел, кони опять рванули, и телега наша очутилась в лесу. Ветви касались лица...

— В лес въехали! Вот так оказия! — говорил возница. И быстрее белки спрыгнул с телеги на землю, и угодил прямо в лужу. Он совсем пропал в темноте, я не знал, где он находится, когда вдруг услышал позади себя голос.

— Да тут дорога!.. Верно ехано!.. Откуда тут быть лесу!.. Глянь-ко, брат, сам.

Я слез; действительно, это была дорога. Даже высокие стебли иван-чая стояли тут же с обеих сторон телеги. Справа и слева — лес, стволы деревьев, а впереди тоже лес, в хвою которого наши несчастные лошади уже вошли.

Мы ровно ничего не понимали.

Но я решил проследить дорогу до самого исчезновения её, т. е. до леса. Иван-чай как-то странно прекращался, уходя в ветви дерева, чего никогда не бывает, потому что это растение любит открытые места и обыкновенно растет вдоль дороги. А дорога тут же и кончалась. Кто же нагромоздил нам здесь лес, к тому же такой непроходимый! Несомненно, в суеверном мозгу возницы шевелилась страшная мысль о лесовике, или другом каком духе: ведь не знаешь их всех, в лесу все может быть; но я просто был озадачен. Дождь лил как из ведра и усиливал наше трагикомическое положение. С меня ручьями лилась вода.

— Ну-тко, еще посвечу! Ступай в лес, держи лошадей под уздцы, сам смотри вперед! — сказал я, вынул револьвер и направил его не в воздух, как прежде, а прямо вперед. Курок спустился, и... выстрела не последовало. В барабан револьвера, должно быть, попала вода. Еще раз нажал я курок, и результат был тот же. Остальные два патрона оказались такими же. Я нажимал собачку револьвера раз за разом, ничего не выходило. Должно быть в револьвер много попало воды.

Что было делать! Перезарядить револьвер! Но в такой дождь разве это легко сделать? Выйдет то же самое. К тому же, коробка с патронами оказалась на дне чемодана, чемодан на телеге под сиденьем, телега завязла в луже грязи, сверху и снизу было все мокро... Это меня рассмешило, потому что упрятать коробку с патронами на дно чемодана было действительно верхом легкомыслия. Моим комическим положением не замедлил воспользоваться возница и начал просмеивать меня.

— На что же ты возишь ливорвер, — говорил он, — чтобы мухи боялись его, что ли?..

Я действительно вспомнил анекдот про того путешественника, который, отправляясь в дорогу, взял для защиты от разбойников револьвер, но, чтобы они не отняли его у него, запрятал его на дно чемодана. Эта насмешка придала мне энергии, я решил провести дело до конца и полез на дно чемодана за новыми патронами. Все равно, зарядить надо было для безопасности.

Я спрятал револьвер от дождя в чемодан и там под крышкой чемодана зарядил его ощупью в темноте. Ямщик держал надо мной плащ, закрывая меня от дождя, распростирая надо мной руки. Потом снова началась пальба, и при свете двух-трех выстрелов мы, наконец, рассмотрели этот причудливый лес, стоявший перед нами, загораживавший дорогу какими-то необыкновенными ветками. Это была громадная, исполинских размеров ель, упавшая с одной стороны дороги на другую. Ночная буря вывернула ее с корнем, должку быть незадолго до нашего проезда, ель всей массой загородила дорогу, выставив вперед свои могучие ветки.

— Вот так штука!

— Что ж теперь делать! Назад ехать! — со слезами в голосе проговорил возница.

— Ах, чтоб тебя!.. Подождала б маленько, пока проедем, потом валилась бы!..

Положение вышло самое плачевное. Объехать дерево по бокам дороги нельзя было: деревья росли слитком часто; сдвинуть гигантское дерево с места было не по силам не только двум, но даже сотне человек. А дождь ливмя лил и кругом не было видно ни зги. Хоть назад поворачивай, проехавши 25 верст и не доехавши пяти. Думали, думали, наконец, решили ехать верхами. Отпрягли лошадей, телегу вкатили под сучья, там же запрятали лишнюю упряжь и вещи, вывели лесом лошадей на дорогу по ту сторону ели, сели верхами и поехали. Через час мы приехали в деревню, где все спали. С нас ручьями лила вода, мы были похожи скорее на водяных, нежели на людей. Я промок до костей и должен был нарядиться с ног до головы в чистый и сухой костюм олонецкого крестьянина. Глядя на новые белые полотняные брюки, на синюю пестрядинную рубаху, я не мог поверить себе, что это я: уж слишком все это вышло необычайно и неожиданно. Но как приятно согреться в теплом мужицком кафтане после холодной ванны и утомительного пути — может почувствовать лишь тот, кто испытает это на самом деле.

Я ходил по избе в белых гусарских рейтузах, в громадных широких сапогах, недоставало очков, потерянных в лесу, и чувствовал себя совершенно другим человеком. После всей ночной передряги хотелось не спать, не лежать, но гулять, разминаться... Тем временем поспел самовар, мы уселись за стол.

Хозяева оказались очень радушными и уставили стол всем, что можно найти в крестьянской кладовой. Прежде всего дали мне чистое полотенце с вышивками на концах, чтобы положить его на коленях, потом поставили передо мной стакан с водой: полоскание рта перед едой считается во многих местах признаком порядочности и чистоты. Потом начали пить чай.

Олонецкий крестьянин всегда пьет чай раньше еды, и пьет его не мало. Хозяин полез в передний угол, к иконам и вынул из божницы стручок кайенского перца, уже бывший в употреблении.

— Люблю я его, — говорил он — попробуй, согреешься.

Стручок переходит от одного к другому. Его держат в горячем чае несколько минут, потом переносят в стакан соседа. Из стакана в стакан стручок обходит всех по старшинству, а когда в нем нет нужды опять его прячут в божницу до следующего раза. Его употребляют только в праздники, в торжественных случаях. Разумеется, попробовал и я, и убедился, что это прекрасное согревающее и возбуждающее средство. Кайенский перец с сладким чаем имеет особый крепкий вкус, не поддающийся определению, но думаю, что при нормальных обстоятельствах этот напиток безусловно вреден.

Брезжило раннее утро, когда мы сидели за чаем: я, хозяин, мой возница, и пришедший сосед. Сбоку хозяина сидела его жена, низкая, круглая баба с чрезвычайно добродушным носом, задернутым кверху, и несколькими предобрыми бородавками на лице. Сосед оказался бывалым человеком, бывавшим не раз в Питере.

— А вы что там делаете? — спросил я.

— Да детьми торгую, — ответил он.

— Детьми? — изумился я, глядя на него. И впервые заметил хищное выражение его лица.

— Да детьми... Каждый год отвожу несколько десятков...

— Да как так! — Что такое! Ничего не понимаю!.. — удивлялся я.

И тут-то узнал я грустную страницу в жизни олонецкого крестьянина, который в погоне за деньгами, в безысходной нужде, или в желании составить карьеру своему сыну, продает его в город.

Видали ль вы в петербургских овощных, зеленных, мясных и мелочных лавках маленьких, худеньких приказчиков, сподручных пли «учеников», как их зовут? С их лица еще не сошло выражение деревенской простоты, и добропорядочности, лавочная жизнь, царство копейки еще не наложили на них своей печати, еще не поглотили их. Они похожи на свежие, нежные цветки, заброшенные в грязные. душные лавки, в которых они должны погибнуть от недостатка света, воздуха, пищи и человечности. Вы и не подозреваете, какая иной, раз борьба происходит в душе этого маленького человечка, спешно заворачивающего вам товары, какая тоска гложет сердце его, насильно оторванного от родины, от природы и насильно перенесенного сюда, в эту чуждую, торговую жизнь...

Этот маленький человек продан этому бородатому торговцу, который сидит за прилавком и считает копейки; продан на 5, 10, иной раз 15 лет.

Во многих местах олонецкого края существуют скупщики детей. Увоз детей доставляет им немалый заработок, это большей частью богачи. Ранней осенью скупщик приходит к крестьянину, у которого есть мальчик и говорит ему: продай своего сына, свезу в Питер, приучится к делу, под старость помога будет тебе. А теперь денежки получишь.

Крестьянин думает, не решается и горюет, но нужда заставляет его согласиться на продажу. Происходит торг, скупщик дает цену, глядя по мужику: беден он — меньше дает, богат — больше. Условная цена — обыкновенно от 5 до 15 рублей, на несколько лет до «выучки». Когда условие заключено, скупщик дает задаток и идет к другому хозяину, к третьему, в другие деревни. Когда у него наберется мальчиков десять-двадцать, он готовит теплую повозку: большие сани с рогожным верхом, объезжает продавцов, выкладывает им остальные деньги на стол и забирает детей. Стоны, крики, плач, иной раз — ругань слышны тогда на улицах безмолвных деревень, матери с бою отдают своих сыновей, дети не хотят ехать на неизвестную чужбину.

Но вот кибитка наполнена маленькими седоками. Сеньки, Ваньки, Петьки, Митьки, Васьки, Гришки, все там сбились в кучу, тела перемешались; из кибитки валит пар. Крепкая олонецкая лошадка бойко везет сани по большому тракту, скупщик сидит впереди саней, на доске и покуривает трубку; едут так они два, три дня. По ночам кибитка закрывается, маленькие спящие тела совсем сбиваются в тесную кучу: им тепло. Остановка для еды происходит на постоялых дворах. Проехав двести, триста верст, миновав Вытегру, Ладогу, Шлиссельбург, кибитка приезжает в Петербург и останавливается где-нибудь на грязном постоялом дворе. Отсюда уже происходит продажа мальчиков. Скупщик продает мальчика, смотря по его виду, здоровью, по расторопности, торговцу на несколько лет, и получает с него по условию в три и четыре раза дороже, нежели заплатил сам. Торговец выправляет мальчику паспорт, одевает, поит и кормит его и всевластно распоряжается им. Некоторые из мальчиков привыкают к новой жизни; пройдя ряд мытарств и всю торговую науку, они делаются приказчиками и потом действительно помогают своим родителям, но это погибший для хозяйства народ. Другие не уживаются с новой долей, перебегают от хозяина к хозяину и часто бегут на родину. Их ловят по дороге, возвращают назад к хозяину, они опять бегут... Иной раз они превращаются в бродяг, тех бродяг, которых я видел на верхней палубе парохода, оборванных, голодных, испитых... отправляемых из Петербурга на родину за бесписьменность.

Такова картина увоза детей, увоза, который происходит ежегодно, в громадных размерах.

На другой день из лесу привезли все мои вещи, из которых половина оказалась испорченной водой.

По восточному берегу Онежского озера мало деревень. Здесь — лесной край. Главные из селений — Пудожская гора состоит из семи деревень, почти слившихся в одну, за селением возвышается громадная гора. Здесь производятся рудные изыскания инженером Лебедевым. Здесь, в одной из деревень, мне удалось наконец, купить несколько пастушечьих труб, самых различных, сделанных из бересты. Здесь нашлась и длинная дуда, и загнутая спиралью труба, и берестяной корнет-а-пистон, и маленькая, звучная дудка-каргополка. Пастух никогда не продает своей трубы, с которой ходит в поле, вернее в лес. Легче, кажется, купить корову, нежели пастушечью трубу.

— Ведь ты новую сделаешь, а за это старье я хорошо заплачу.

— «У новой — голос будет другой, скотина не будет слушаться, разбежится, и не соберешь». — В этом, конечно, есть доля правды: чуткие животные, пасущиеся в диких лесах, где много всякого зверя и где легко отбиться от стада и остаться в лесу, чувствуют необходимость довериться человеку, и изучают все его привычки и движения настолько, что малейшая перемена в его жизни делает его в глазах стада непохожим на изученного прежнего. Волосы у пастуха остаются такие какие у него были в первый день пастьбы: если они были стрижены, он стрижется все лето, если были не стриженные, ходит длинноволосым и к осени отращивает длиннейшие волосы. Если он подстрижется среди лета, коровы его не узнают. Пастух не подает никому своей руки, чтобы не было «чужого духа». Не дает он никому своей трубы, потому что другой, иначе играя, собьет коров с толку своей игрой; ни за что также он не продаст своей трубы до конца пастьбы. Конечно, во всем этом не обходится без суеверия, но есть доля и здравого смысла. Хороший пастух должен хорошо знать все секреты пастьбы и должен пользоваться доверием стада. Пастух, знающий все секреты и правила пастьбы, пользуется уважением и ценится дорого.

Из деревень, расположенных по Пудожскому тракту, более всего замечательны села: Песчаное и Купецкое. Песчаное — на берегу Онежского озера, оно удивительно красивое. Здесь две школы, старинная церковь, кладбище, обнесенное каменной оградой. С Песчанской церкви и окружающих ее таинственных, рогатых елей художник смело мог бы писать историческую картину. Современник воочию может увидеть, какими были наши селения в XV — XVII столетии.

Отсюда начинаются глухие, непроходимые леса, чрез которые проходит мало проезженная, ухабистая, каменистая дорога. На этой дороге, не доезжая нескольких верст Купецкого, я увидел работу медведя. Посреди дороги лежала корова, вернее её туша, ободранная, обезображенная, бесформенная масса мяса и костей. Две бабы суетились возле этой туши.

— Чтоб тебе пропасть... Чтоб тебе камень на шею!.. — кричали они.

— А вы чего тут?.. Придет и сломит вас, — говорили мы разъяренным бабам, — уходите, пока целы.

— Ничего он, подлый, не сделает! Он рвал коровушку, а мы на него как кышнули, так он и испугался, и убежал...

Медведь в пудожских лесах, в особенности к северо-востоку — гость нередкий, и беды он делает немало. Питается здешний медведь большей частью растениями, но если попробует крови, то уже больше от неё не отвыкает. В особенности он страшен, когда раздражен, и однажды крестьянин встретил в лесу медведя. Выстрелил он в него и ранил, но медведь ушел. Чрез несколько дней охотник, взяв с собой другого, отправился в леса разыскивать раненого медведя. Скоро они разыскали его в зарослях, он увидел их, стал на задние лапы и пошел на них. Один из охотников выстрелил, но только раздразнил медведя; и не успели они опомниться, как медведь насел на одного из них и начал мять. Другой схватил медведя сзади за уши и начал его стаскивать с товарища. Медведь бросил первого и сгреб второго. Тогда первый схватил медведя за уши и начал освобождать товарища. Разъяренный медведь бросил свою жертву и напал на защитника. Тогда освобожденный вспомнил, что у него сзади за поясом топор, схватил его и раскроил медведю череп. Но эта борьба стоила охотникам недешево, я видел одного из них, рассказывавшего мне эту историю: все лицо его было перекошено, нос сорван, по всему лицу шли глубокие шрамы...

В Песчаном я нашел интересный домашний безмен; он был сделан из дерева, из корчевины, и служил очевидно не одно столетие. К одному, тонкому концу его привязана на толстых веревках дощечка, на которой ставят товар, на другом конце — тяжелая колдобина. На ручке нарезы и гвоздики, обозначающие единицы веса. По этим значкам видно, что безменом пользовалось не одно поколение, потому что каждой хозяйке казалось, что безмен врет, и она, по своему убеждению, исправляла его, делала насечки. Этих насечек так много, что и не знаешь, которым отдать предпочтение.

— Как же вы весите-то? — спросил я мужика.

— Да так и весим: отрежем примерно на глаз хлеб, или масло, там... положим на весы... Так кум?.. — Да так сват! — Вот и весь вес наш.

Благодатная, патриархальная страна, где и весят-то на веру.

Дорога с каждым днем становилась тяжелее, дни стали дождливые. Я торопился в Пудож, а оттуда домой. Миновав село Купецкое, разбросанное по берегам обширного Купецкого озера, и еще несколько деревушек, обставленных издали громадными рогатками для сушки снопов, я, наконец, приехал в Пудож. Это глухой город, в котором одно начальное городское училище; город сам по себе не велик и не интересен, но это центр земской жизни: Пудожский уезд один из лучших в губернии по народному образованию. Кроме того, это центр лесной промышленности.

В Пудоже я пробыл недолго и отправился на лошадях в село Подпорожье, стоящее на реке Шале, в 20-ти верстах от Пудожа. Это очень бойкое, торговое село. Берега Шалы у Подпорожья заставлены барками, завалены канатами, якорями. Отсюда Шала сплавная, отсюда ходят пароходы. В Подпорожье находятся громадные, торговые склады, здесь же производится закупка и нагрузка на барки лыка, в самых грандиозных размерах. Лыко идет отсюда на петербургские заводы.

Бродя по окрестностям Подпорожья, в ожидании парохода, я встретил странствующего лекаря. Высокий, длинный, худой, он ни за что не хотел, чтобы я снял с него фотографию, подозревая во мне злые умыслы. Наконец, за деньги он согласился, а потом, доверившись, рассказал, что он странствует давно по губерниям: Новгородской, Петербургской, Олонецкой и Архангельской, лечит и скотину, и людей, дает порошки, ставит банки, пускает кровь, а лекарство покупает в городах. Но аптечку свою показать мне, он ни за что не согласился.

— А от живота ты что даешь? — «спрашивал я его.

— Можно дать киндербальзам и ревеню... А у вас разве болит?

— Нет, не болит... но так спрашиваю, интересно...

— А не болит, так зачем понапрасну и спрашивать, — сухо ответил он.

Я долго ждал парохода, пока, наконец, он подошел к пристани. Взяв свои пожитки и покупки, я забрался в первый класс, решив ехать домой со всем комфортом, который я вполне заслужил после пятимесячного путешествия. У меня было множество этнографических вещей, купленных в разных местах, некоторые я вез открытыми, так как спрятать их было невозможно. Последние покупки — берестяные ложки, лыковый кошель, несколько пар лаптей различного плетения — были связаны в один клубок, который я и положил рядом на сиденье, на бархатный диван. В ожидании отхода парохода я был на палубе и смотрел на эту суетливую и крикливую толпу, осаждающую пароход... Но когда потом уже выехал в озеро, я возвратился на свое место, ни ложек, ни лаптей я не нашел.

— Ты видел — тут вещи лежали? — спросил я служащего.

— Эту дрянь я выкинул вон, — мрачно заявил он, — потому — в первом классе не место ей...

Так погибли интересные лыковые плетения, берестяные ложки и лапти.

К вечеру мы, переплыв Онежское озеро в самой широкой его части, приехали к верховью Свири, в село Вознесенье. А на другой день я уже был на петербургском пароходе и ехал по Свири.

Вот опять Сермакса, стоящая в устье Свири. Она вся потонула в вечернем тумане, только крыши рисуются неясными очертаниями. Отсюда, несмотря на ночь и на туман, мы поехали дальше, и скоро очутились в Ладожском озере, среди бесконечных, густых туманов. Озеро было спокойно, но туман был непроницаем. Пароход спокойно и уверенно шел вперед. Изредка он тяжело свистел, давая сигналы встречным судам, в ночной тишине все время ясно слышались равномерные удары винта: гда, гда, гда!.. Настал и день, но туман не прекращался. Где-то вверху должно быть светило солнце, но его холодные лучи не могли разогреть сплошной массы тумана: они только окрашивали ее в розовато-опаловый цвет, В этой розоватой густой массе, мы и плыли вперед, и каждое «гда-гда!», каждый удар винта приближал нас к Петербургу, к культурной жизни, и отдалял от края, в котором мощно ревут водопады, свирепеют бурные озера, в котором до сих пор в деревнях стоят дома и церкви причудливой, древнерусской архитектуры, в реках живут водяные и русалки, а в диких непроходимых лесах бродит и ищет себе добычи угрюмый, нелюдимый хозяин леса — медведь.