Опасная граница

Циклы власти

Монгольская империя и захват ею Китая были исключительными явлениями, которые нарушали обычную форму взаимоотношений между Китаем и его соседями на северной границе. Традиционный цикл этих отношений определялся взаимодействием военной силы, политической организации и экономической структуры трех основных регионов: Монголии, Маньчжурии и Северного Китая. Существовали две основные формы взаимодействия. В рамках первой национальная династия, управляющая Китаем, противостояла объединенной империи кочевников в степи. В этой ситуации вся граница попадала под контроль одной из двух сверхдержав, а система биполярного разделения не оставляла места для развития пограничных государств. При второй форме взаимодействия маньчжурская династия брала под свой контроль Северный Китай, поддерживая раскол среди степных кочевников и сдерживая китайцев на юге. Установление одной из форм взаимодействия обычно исключало возникновение другой, и распад одной из систем закладывал основу для возвышения второй. Таким образом, история пограничья во Внутренней Азии, по-видимому, имела циклический характер. Динамику этого взаимодействия лучше всего можно понять, анализируя сильные и слабые стороны каждого из его участников.

Степная империя была наиболее уязвимой в период формирования, когда ее руководство пыталось объединить кочевников. Военное или политическое вмешательство извне в это время часто оказывалось фатальным. Маньчжурские династии были непревзойденными мастерами по части такого рода вмешательств и поддерживали степь в состоянии разобщенности. Однако династии, основанные выходцами из Маньчжурии, также несли ответственность за управление обширными территориями Китая, которые были исключительно важны для их существования. Когда эти династии внутренне ослабевали, они прекращали вмешательство в дела степи для того, чтобы сконцентрировать усилия на защите собственной безопасности от врагов внутри Китая.

В этот период вожди степных племен могли создавать империю — при наименьшей вероятности вмешательства извне. К тому моменту, когда маньчжурская династия рушилась и замещалась национальной китайской, степь уже была реорганизована. Крупное государственное образование во Внутренней Азии не могло обеспечивать себя с помощью недиверсифицированной скотоводческой экономики, и поэтому объединенные степные империи немедленно обращались к новому китайскому государству как к экономической базе, с помощью которой они собирались поддерживать имперскую государственную структуру в степи. Для получения субсидий и выгодных условий торговли с Китаем кочевники использовали военную силу. Пограничье делилось между двумя великими державами: сельскохозяйственные районы в смешанных областях (таких как Маньчжурия или Ганьсу) переходили под контроль Китая, а кочевым государствам отходили районы пастбищ. Поскольку степная империя не могла выжить без связей с Китаем, не удивительно, что великие степные империи и национальные китайские империи не только одновременно существовали, но и одновременно приходили в упадок. Как только кочевники заключали договор с династией, у них появлялась кровная заинтересованность в ее сохранении. В таком случае они часто помогали слабеющим китайским династиям противостоять восстаниям внутри страны. Но как только рушилась одна из империй, вскоре вслед за ней разваливалась и другая, так как кочевые империи утрачивали экономическую базу, а китайские теряли своих защитников.

Только эти периоды упадка как в степи, так и в Китае были временем, когда внутренне слабые пограничные регионы, такие как Маньчжурия, могли становиться автономными. Используя царившую вокруг анархию, они создавали небольшие государства, способные захватывать Северный Китай и управлять им с помощью дуальной организации, состоявшей из китайских чиновников и племенной армии. Степное происхождение и военная сила давали им возможность разрушать политическую структуру в степи и поддерживать раздробленность в среде кочевников. Закат этих маньчжурских государств открывал начало новому циклу национальных китайских восстаний, ведущих к объединению Китая и реорганизации степи.

Эта модель впервые появилась во времена одновременного расцвета и заката династии Хань и империи сюнну. За ними последовал период разделения севера и юга, когда династия Тоба Вэй завоевала Северный Китай и пресекла все попытки жуаньжуаней объединить кочевников. Последующее новое объединение Китая и степи во времена взаимодействия династий Суй и Тан с тюрками и уйгурами завершилось вторым периодом разделения, когда китайская династия Сун правила на юге, а выходцы из Маньчжурии — кидани и чжурчжэни — оккупировали Северный Китай.

Монголы разрушили эту форму взаимодействия, создав кочевую империю вопреки упорному сопротивлению маньчжурской по происхождению династии. Так сложилась крайне необычная ситуация противоборства сильной объединенной степной империи и маньчжурского государства в Китае. Это беспрецедентное противостояние привело к созданию монгольской военной машины, обладающей мобильностью степняков и совершенными техническими навыками оседлых народов. С ее помощью весь Китай и большая часть Евразии были покорены. Опыт пережитого монгольского нашествия еще долго сохранялся в памяти и глубоко повлиял на последующие взаимоотношения Китая со степными кочевниками. Отношение династии Мин к степи окрашивалось воспоминаниями о юаньском завоевании. Поэтому пограничная политика Мин отличалась от политики других национальных династий. Но, как и в прошлом, реальная угроза захвата власти в ослабевшем Китае исходила не из степи, а из Маньчжурии.

Период существования Мин был единственным периодом за все 2200 лет династийной истории в Китае, когда кочевники в степи не смогли создать объединенную и прочную империю, противостоящую национальной династии в Китае. Такая неспособность была не результатом отсутствия заинтересованности или плохого руководства. В период правления Мин несколько раз происходило объединение степи, и каждый новоявленный надплеменной лидер пытался следовать стратегии внешней границы, чтобы получать субсидии и товары из Китая. Монголы и ойраты совершали беспощадные набеги на Китай и грабили его. Они требовали даров и открытия торговли в качестве награды за мир. И то и другое было необходимо для поддержания кочевого государства. Однако на протяжении большей части своей истории Мин отказывалась уступать требованиям кочевников, несмотря на уже имеющиеся классические примеры проведения даннической политики династиями Хань и Тан. Отказ Мин привел к падению по крайней мере одной из кочевых империй и бесконечной череде нападений на северную границу Китая, причем число и интенсивность этих нападений увеличивались со временем. Таким образом, минская политика отличалась от политики других национальных династий. Отвергая требования кочевников, династия Мин страдала от военных столкновений на границе гораздо чаще, чем династии, которые молчаливо соглашались с требованиями «варваров». На первый взгляд может показаться, что Мин преуспела там, где Хань и Тан не добились успеха, однако при более внимательном рассмотрении становится ясным, что такая близорукая политика подорвала могущество Мин как с военной, так и с экономической точки зрения. Она не обеспечила безопасность династии, продолжавшей слабеть все более и более. Как бы китайцы не ненавидели великие кочевые империи, последние по крайней мере обеспечивали стабильное состояние степи и охраняли ослабевшие династии от внутренних восстаний. Падение Мин в результате восстаний и вторжения из Маньчжурии в 1644 г. явилось, по крайней мере частично, горьким плодом ее неправильной пограничной стратегии.

В период существования Мин история степи характеризовалась тремя большими неудачами в деле создания империй. Эти неудачи часто расцениваются как свидетельство слабости и беспомощности монголов после падения Юань, как будто кочевники израсходовали всю свою энергию в эпоху великих завоеваний двухсотлетней давности. Большинство сторонников этой точки зрения полагают, что возвышение Чингис-хана и создание им империи явились закономерным итогом развития степной традиции. Однако они упускают из виду, насколько своеобразна была Монгольская империя по сравнению с империями сюнну, тюрков или уйгуров. Кочевники в период Мин не являлись юаньскими реваншистами, стремившимися восстановить свое господство в Китае; они, скорее, напоминали более ранних кочевников, использовавших стратегию внешней границы. Они намеревались эксплуатировать Китай на расстоянии, а не планировали вновь захватить его. Неспособность Эсэна, Даян-хана или Алтан-хана создать долговечную кочевую империю в минский период имеет большое значение не потому, что свидетельствует об упадке в степи, а потому, что проливает свет как на структуру степных империй, так и на внешнюю политику династии Мин. Сравнение с эпохой Чингис-хана не помогает выявить структурных причин того, почему кочевники, которым прежде сопутствовал успех, начали терпеть неудачи. Ее можно понять лишь в том случае, если мы сосредоточимся на самой истории попыток создания кочевых государств в минскую эпоху[294].

Монголия после падения династии Юань

Свержение Юань не было результатом китайского восстания против иноземцев; оно представляло собой традиционное восстание против слабеющей династии, которое привело к падению монголов, но сохранило в неприкосновенности многие политические институты и принципы Юань. Основатель Мин, император Хун-у (1368–1398 гг.), способствовал переходу на свою сторону оставшихся в Китае после падения Юань монгольских военных частей и включил их в свою армию. Он также издал ряд декретов, способствовавших ассимиляции большого числа иностранцев, служивших ранее в монгольской администрации, намереваясь таким образом предотвратить появление у себя в тылу «пятой колонны». Значительная часть новой государственной структуры была создана по маньчжурской и монгольской моделям; в частности, армия на первых порах представляла собой наследственную и потенциально самообеспечивающуюся группу[295].

Для Минов бегство юаньского двора в Монголию явилось одновременно неожиданной удачей и угрозой. Северный Китай был покорен минскими завоевателями без длительного сопротивления, которое могло бы истощить ресурсы новой династии и обескровить ее войска. Несмотря на это, монголы, оставшиеся в степи, являлись потенциальной угрозой для власти Мин на севере. Сохранение правителей из династии Юань представляло также идеологическую проблему, поскольку последние могли утверждать, что минские императоры не обладают исключительным правом на престол. Династия Юань, несмотря на то, что была иноземной, после объединения Китая стала отвечать требованиям конфуцианской идеологии в отношении легитимности. Поскольку Мин была не в состоянии уничтожить наследников Юань или принудить их к отречению, претензии монголов имели под собой определенное моральное обоснование, которое в соответствии с китайской традицией воспринималось достаточно серьезно. С точки зрения реальной политики подобная угроза была ничтожной, так как у монголов не было достаточно сил для того, чтобы вновь захватить Китай, однако для целого ряда минских правителей она сохраняла актуальность (особенно после унизительного поражения, нанесенного династии ойратами в 1449 г. при Туму). Атаки монголов на Китай часто рассматривались как попытки возродить империю Юань много лет спустя после того, как кочевники отказались от претензий такого рода.

Стратегическая политика императора Хун-у на севере была преимущественно оборонительной. Для династии, происходившей из долины Янцзы и имевшей столицу на юге, северная граница являлась периферийным, малозначительным регионом. Минские нападения на войска Юань в Монголии не были попытками аннексировать степные территории, но были направлены на уничтожение военного могущества прежней династии и охрану границы от монгольских вторжений. В 1372 г. войска Мин двинулись в сторону Каракорума тремя колоннами, но монголы нанесли мощный удар по первой из них, и две другие отступили. Вторая кампания, начатая 8 лет спустя, также закончилась поражением. Однако в 1388 г. Мин одержала блестящую победу, неожиданно разгромив североюаньские войска около озера Буюр-нор. Это поражение практически стало концом династии Юань, и ее власть в степи утратила реальную силу.

Тем не менее и после поражения у озера Буюр-нор представители Юань продолжали провозглашать себя правителями степи. В последующие 12 лет на престоле быстро сменили друг друга пять юаньских императоров, причем каждый из них умирал насильственной смертью. Должность хана стала почти символической. Так же, как и в других монгольских владениях, формальная власть традиционно находилась в руках потомков Чингис-хана, поскольку лишь они имели право носить титул хана или хагана[296]. В связи с этим властители, не являвшиеся Чингисидами, были вынуждены назначать ханом Чингисида, а для себя обычно избирали титул тайши (что-то вроде заместителя при великом хане). В западной части Туркестана во времена правления Тамерлана такие трюки были явлением обыденным: никто не путал хана из рода Чингисидов, чье имя фигурировало на монетах династии, с настоящим правителем империи. Для китайцев признание такого принципа в качестве пустой формальности было более трудным делом, поскольку на востоке Чингисиды являлись также потомками императорского дома Юань. Таким образом, когда монголы избирали ханами Чингисидов, как того требовала монгольская традиция, китайцы думали, что это происходило потому, что вновь избранные ханы принадлежали к представителям дома Юань, подозревая здесь установку на избрание правителей, способных претендовать на китайский престол. Китайцы, имевшие склонность внимательно следить за «легитимным» родом, часто заблуждались относительно роли этих номинальных ханов в степной политике, детально фиксируя все их возвышения, правления, убийства и смещения. Монголы, видимо, отчасти сами давали повод для подобных подозрений со стороны Мин, поскольку присваивали своим ханам царские имена на китайский манер. Однако они, вероятно, делали это по традиции, без скрытого умысла — по той же самой причине, по которой продолжали использовать титулы, принятые среди чиновников в империи Юань[297]. Для китайцев, которые рассматривали политику племен как «варварскую» и в принципе недоступную для понимания, внимательное наблюдение за исчезающей династией Юань давало ощущение чего-то упорядоченного посреди растущей анархии в Монголии[298].

Падение северной династии Юань открыло новые возможности для вождей степных племен, не принадлежавших к Чингисидам. В период существования Юаньской империи они были интегрированы в структуру монгольского государства и отвечали за охрану границ Монголии от атак соперничавших ханств. Эта охрана ложилась тяжелым бременем на плечи осуществлявших ее кочевников — бременем, которое исчезло вместе с падением династии. Первоначально юаньский двор и его войска поддерживали в степи твердый политический порядок. Однако без реальной экономической и политической базы этот порядок стал чужеродным трансплантатом, не имевшим шансов на выживание. Сокрушительное поражение в 1388 г. и последовавшая серия династических убийств создали условия для возвышения местных племенных вождей, что было необходимо для основания новой степной империи.

К 1400 г. кочевники разделились на две соперничавшие группы. Район Алтая стал прибежищем западных монголов или ойратов под предводительством Махмуда, а власть в центральных и южных районах Монголии сосредоточилась в руках восточных монголов под предводительством Аруктая. Оба лидера не являлись потомками Чингис-хана, что говорило о появлении новой племенной элиты, хотя верховный титул хана все еще сохранялся за Чингисидами. Первоначально восточные монголы обладали более обширными землями, граничившими с Китаем на юге и ойратами на западе и севере. В степях Маньчжурии имелись три небольших, но стратегически важных степных племени, известных в минских источниках как «три округа» или «Урянхайские округа». Когда власть Юань в степи рухнула, борьба за главенство в этом регионе разгорелась между восточными монголами и ойратами.

После поражения Юань возле озера Буюр-нор все шло к тому, что Мин не будет обращать особого внимания на степь, перейдя к пассивной обороне. Внутренние династические раздоры коренным образом изменили ход событий, и северная граница заняла центральное место во внешней политике Мин. Такое изменение отношения к северной границе произошло в период борьбы за престолонаследие, развернувшейся после смерти императора Хун-у в 1398 г.

Для осуществления контроля над северной границей Хун-у разделил стратегическую территорию в этом районе на уделы, переданные некоторым из его многочисленных сыновей. Эта стратегия преследовала две цели. Поскольку северная граница была очень далеко от Нанкина (столицы Мин), сыновья Хун-у помогали сохранить ее в орбите влияния династии. Кроме того, отсылая своих сыновей в удаленные владения и в то же время удерживая назначенного им наследника в столице, Хун-у стремился сделать менее острой проблему наследования власти и избежать гражданской войны. Потенциальные претенденты на престол были слишком далеко от резиденции императора, чтобы вмешаться в борьбу. Эта политика имела, впрочем, и явные минусы, так как передача каждому из сыновей личного войска и отдельной территории подрывала императорскую власть.

Надежды Хун-у на мирную передачу власти расстроились из-за преждевременной кончины наследника. Однако вместо того чтобы объявить новым наследником одного из своих сыновей, он назначил преемником сына умершего принца. Таким образом, молодой внук должен был унаследовать власть вместо своих дядьев. После смерти Хун-у советники императора-мальчика решили устранить всех крупных вассальных владетелей, способных претендовать на престол, изгнав или убив их. Это, естественно, представляло угрозу и для Чжу-ди — старшего из оставшихся сыновей умершего императора, который был популярным и опытным пограничным военачальником. Он возглавил восстание вверенных ему войск и разгромил плохо управляемые императорские армии, ослабленные проведенной Хун-у чисткой командного состава и изгнанием наиболее талантливых генералов. Эта чистка проводилась, чтобы уменьшить угрозу власти со стороны лиц, не принадлежавших к императорскому роду. Нанкин пал, и находившийся в нем дворец был полностью разрушен. Чжу-ди провозгласил себя императором Юн-ло и перенес столицу в Пекин — свою прежнюю ставку на севере[299].

То, что Пекин был выбран столицей для новой династии, оказало большое влияние на политику Мин в отношении границы. В Пекине размещалась бывшая монгольская столица Даду, а еще ранее — столицы династий Ляо и Цзинь. Для маньчжурской или монгольской династии Пекин имел исключительно благоприятное расположение — на самом севере традиционной территории Китая с исключительно легким доступом к войскам и припасам Маньчжурии или степи. По той же причине у национальной китайской династии подобный выбор вызывал недоумение, поскольку помещал двор в непосредственной близости к оборонительной линии границы и делал его уязвимым для атак из степи и Маньчжурии, а также весьма отдаленным от мест проживания основной массы китайского населения и сельскохозяйственного производства на юге. Пекин являлся конечным пунктом очень длинной и сложной системы распределения материальных благ, в основе которой были промышленные и сельскохозяйственные районы Центрального и Южного Китая. Север же едва мог прокормить собственное население, не говоря уже о дополнительных войсках и правительственных чиновниках, сконцентрированных в столице империи — Пекине. Зерно сюда доставлялось баржами по Великому каналу или кораблями по морскому пути, что обходилось весьма недешево. Такие неудобства в снабжении были приемлемы для монгольской династии Юань, поскольку Пекин имел стратегические преимущества, и именно монголы вложили много средств в дорогостоящую систему каналов, снабжавших север[300].

Национальная династия, имевшая столицу на северной границе (границе, которую Китай не мог отодвинуть даже в лучшие времена), обостряла проблему отношений с монголами до неоправданно высокой степени. Конечно, для двора, базирующегося в Нанкине, вторжение кочевников также представляло собой проблему, но проблему достаточно далекую, которую можно было решить с помощью гибкой политики. Для двора же, расположенного в Пекине, каждая атака кочевников несла в себе непосредственную угрозу безопасности. Выбор Пекина в качестве столицы не учитывал этих долговременных трудностей. Тем не менее имелся ряд соображений в пользу новой столицы. Во-первых, Пекин некогда являлся личным уделом Юн-ло, и он пользовался популярностью в расквартированных там войсках. Во-вторых, императорский дворец в Нанкине был полностью разрушен, что делало этот город гораздо менее привлекательным. В-третьих (и это самое важное), Юн-ло приобрел в Пекине первый опыт борьбы с монгольской угрозой на границе. Как лидер, живущий на севере, он относился к монголам со всей серьезностью и планировал воевать с ними. Как человек военный, Юн-ло понимал, что не сможет организовывать эффективные атаки на мобильные группы кочевников, оставаясь в южной столице. Для императора, придерживающегося агрессивной политики, как Юн-ло, Пекин представлял собой прекрасный плацдарм для осуществления долговременной стратегии подавления кочевников. Это было то самое место, которое успешно использовалось маньчжурскими династиями для того, чтобы одновременно контролировать Китай и подрывать единство степи.

Юн-ло немедленно улучшил систему каналов, которую Мин унаследовала от Юань, таким образом чтобы в дальнейшем с их помощью можно было осуществлять обеспечение широкомасштабных военных экспедиций. Он также восстановил старые пограничные укрепления и построил новые внутренние оборонительные линии для защиты столицы. Для такого активного лидера, как Юн-ло, разбиравшегося в особенностях пограничной войны и в политике племен, северная столица обладала большими преимуществами. Проблема национальных китайских династий заключалась в том, что императоры вроде Юн-ло были для них не характерны, и после смерти таких монархов гражданские чиновники при дворе, противившиеся активной политике и военным кампаниям на границе, прекращали следовать прежнему политическому курсу. Военные кампании ханьского У-ди в степи прекратились после его смерти. Таким же образом при Тан наступательная политика Тайцзуна, который обеспечил Китаю временный контроль над степью, была оставлена его преемниками и заменена пассивной обороной. После смерти Юн-ло, когда Мин вернулась к более традиционной форме позиционной обороны, пекинский плацдарм стал чрезвычайно уязвимым для атак кочевников. Минский двор постоянно опасался нападения кочевников все последующие 200 лет.

Когда Юн-ло в 1403 г. захватил власть, угроза со стороны юаньских войск уже осталась в далеком прошлом, однако росла угроза со стороны новых кочевых конфедераций. Крах политической власти Юань на территории Монголии предоставил возможность новым лидерам попытаться объединить степь. Под контролем двух кланов, не принадлежавших к Чингисидам, возникли две большие конфедерации. Наиболее близко к китайской границе располагались восточные монголы, которые угрожали поглотить маньчжурские племена, достаточно формально подчинявшиеся Минам, а затем объединить всю Монголию. Более далекую, но постоянно растущую угрозу представляли их соперники, западные монголы, или ойраты, которые властвовали в районе Алтая и намеревались создать собственную империю, отобрав власть у своих соплеменников на востоке.

Пытаясь защитить границы Мин, Юн-ло начал вести политические игры с племенами, заключая союзы то с одним, то с другим из них и атакуя те племена, которые, как казалось, были способны объединить степь. Чтобы защитить уязвимую для вторжения провинцию Ляодун и подступы к Пекину, династия Мин организовала систему номинальных союзов с урянхайскими племенами доянь, фу-юй и тай-нин. Эти племена помогали Юн-ло во время гражданской войны, блокируя лояльные императору войска и позволяя Юн-ло свободно двигаться на юг. В качестве награды урянхайским вождям были пожалованы титулы, а племена были объявлены иноземными военными подразделениями (вэй-со) в составе минской армии. Такая форма организации была заимствована из юаньской практики. Она означала не фактическое подчинение, а получение привилегированного статуса. Хотя урянхайцы иногда проявляли враждебность к Китаю, они сохраняли статус «самых благоприятствуемых варваров». Уже в 1407 г. Юн-ло организовал для них рынки по продаже лошадей, в то время как другим группам кочевников было отказано в праве на торговлю. С помощью этого союза Юн-ло защитил уязвимый фланг своей империи и отстоял северо-восточные территории от других, более агрессивных, кочевых правителей.

На востоке, в лесах Маньчжурии, Юн-ло проводил такую же политику. Маньчжурия являлась частью Китая при династии Юань, однако у Мин не было сил для обеспечения непосредственного контроля над этой территорией, как у династий Хань и Тан. Поэтому Мин пожаловала вождям раздробленных чжурчжэньских племен титулы, признав за ними около 200 небольших воинских подразделений вэй-со. Это давало чжурчжэням право торговать на пограничных рынках и приезжать ко двору за подарками. Такая политика была наиболее дешевым способом распространить влияние Китая и пресечь притязания Кореи на этот регион. Сами по себе маньчжурские племена не представляли в это время какой-либо серьезной военной угрозы.

Политика Юн-ло по отношению к степи была направлена на предотвращение ее объединения. Непосредственную угрозу представляло возвышение вождя восточных монголов Аруктая. Чтобы противодействовать его растущему влиянию, Мин попыталась использовать вражду между восточными монголами и ойратами — направила посланников к ойратам и в 1409 г. пожаловала их вождям титулы, призывая атаковать Аруктая. Это была классическая политика «руками варваров подавлять варваров». Опасность такой политики заключалась в том, что кочевники также хорошо понимали, как использовать помощь Китая для усиления собственной власти. Если бы Китай не соблюдал осторожность, поддержка одного племени в его борьбе против другого могла бы привести к возникновению объединенной степной империи.

Трудности в проведении этой политики возникли сразу после того, как ойраты в 1409 г. атаковали Аруктая и одержали победу. Надеясь воспользоваться поражением своего противника, Юн-ло послал войска численностью 100 000 человек для нападения на восточных монголов. Однако они попали в засаду и были уничтожены Аруктаем. Разъяренный неудачей, Юн-ло собрал еще большее войско и в 1410 г. выступил против Аруктая с 500 000 воинов. Размах этой экспедиции впечатляет (даже если численность войск, указанных в минских источниках, преувеличена). Подготовка к операции началась сразу после того, как стало известно о поражении 1409 г. В несколько базовых лагерей, сооруженных на расстоянии десятидневного пути один от другого, было завезено на 30 000 тяжелых повозок 26 000 000 фунтов зерна. Были подготовлены разнообразные припасы, проведен дополнительный набор рекрутов. Военная экспедиция продолжалась четыре месяца, и минская армия разбила восточных монголов в двух сражениях. Под впечатлением военной мощи Мин Аруктай согласился отправить дань к минскому двору. Мирный договор не обеспечил Мин непосредственной власти над восточными монголами, но уменьшил угрозу, исходившую от них на границе. Однако победа Юн-ло поставила восточных монголов под удар прежних союзников Китая — ойратов.

Ойраты вскоре атаковали Аруктая, убили состоявшего при нем номинального правителя из числа Чингисидов и назначили на его место своего ставленника. В 1412 г. вождь ойратов Махмуд направил к минскому двору посланников, чтобы известить о своей победе и потребовать наград за разгром кочевников, которые только что заключили мир с Китаем. Махмуд также просил оружие, чтобы окончательно уничтожить Аруктая. Мин не могла позволить ослабленным восточным монголам пасть под натиском ойратов, поэтому в следующем году Юн-ло разорвал отношения с ойратами и объявил о поддержке Аруктая, пожаловав ему в 1413 г. титул Хэнин-вана. Юн-ло был втянут в противоборство двух сил в степи, каждая из которых стремилась получить от Китая помощь. Вожди кочевников вовлекли Мин в финансирование своих попыток захватить власть. Для того чтобы сохранить баланс сил, Юн-ло был вынужден оказывать поддержку то одной, то другой стороне и осуществлять дорогостоящие военные походы — для того, чтобы ни ойраты, ни восточные монголы не смогли установить господство в степи.

Вождь ойратов Махмуд в ответ на то, что китайцы поддержали восточных монголов, собрал свои племена для нападения на Мин. Тогда Юн-ло в 1414 г. выступил с императорской армией в поход против ойратов. Как и предшествующая кампания, этот поход лег тяжелым бременем на финансовую систему Мин, поскольку потребовал формирования огромного обоза. Продвинувшись в Монголию, к северу от реки Керулен минские войска выиграли сражение, используя против кочевников пушки, хотя и сами понесли тяжелые потери. Аруктай, который мог бы обеспечить решающую помощь Мин, не сумел принять участие в сражении. Вместо этого он прислал извинения, объяснив свое отсутствие болезнью. Таким образом, Мин вынуждена была в одиночку сражаться с ойратами, теряя людей и деньги. Юн-ло, хотя и был недоволен своим союзником, не стал предъявлять официальных претензий Аруктаю и даже прислал ему дары в ознаменование победы.

Поражение, нанесенное ойратам Юн-ло, значительно усилило могущество Аруктая, который всего несколькими годами ранее находился в весьма бедственном положении. Не пошевелив и пальцем, Аруктай снова повысил свои ставки в игре за лидерство в степи. Предоставив Мин самой бороться с набегами ойратов, которые происходили вслед за кампанией 1414 г., он покорил урянхайцев на востоке и атаковал ойратов на западе. В 1416 г. восточные монголы убили Махмуда и распространили свое влияние далеко на запад. Для того чтобы продемонстрировать независимость, Аруктай также ограбил несколько китайских посланников и разорил минскую крепость в Калгане.

Восточные монголы теперь снова представляли непосредственную угрозу для Мин. Юн-ло изменил политику и предпринял ряд атак на Аруктая. Восточные монголы столкнулись со всей военной мощью Мин в 1422 г., когда Юн-ло организовал еще одну большую военную кампанию против кочевников. В источниках сообщается об использовании 340 000 ослов, 117 000 повозок и 235 000 тягловых лошадей. Все это потребовалось для перевозки 48 000 000 фунтов зерна. Аруктай попросту ретировался перед лицом превосходящей силы, но был вынужден оставить большое количество припасов китайцам. Не желая или не имея возможности преследовать восточных монголов, Юн-ло повернул свою военную машину против несчастных урянхайских племен, которые были вынуждены ранее вступить в союз с Аруктаем. В следующем году была организована еще одна небольшая военная экспедиция, но ее участники так и не встретились с Аруктаем. В том же году, однако, ойраты атаковали Аруктая и нанесли ему поражение. В 1424 г. Юн-ло организовал пятую по счету степную кампанию, но Аруктай снова оказался вне пределов досягаемости китайских войск, и эта кампания также окончилась ничем. Это была последняя наступательная операция Мин в степи. Юн-ло умер по дороге в Пекин, а его преемники не имели желания возобновлять дальние и рискованные степные походы[301].

Смерть Юн-ло ознаменовала собой окончание военных кампаний против кочевников, но его энергичная внешняя политика оставила династии в наследство массу проблем. Восточные монголы и ойраты контролировались исключительно с помощью постоянного изменения вектора направлявшейся им военной помощи. В то время как одна сторона становилась жертвой китайских атак, другая вновь обретала силу. Восточные монголы имели несчастье быть последней жертвой этой политики на момент смерти Юн-ло. Они были вынуждены защищаться от Китая, в то время как ойраты окрепли и без всяких помех захватили на западе огромные земли. Более того, ойраты объединились под властью сына Махмуда, Тогона, который убил двух других вождей, деливших власть с его отцом. Тогон стал единовластным ойратским правителем, хотя и прикрывался именем послушного ему Чингисида.

Это поставило Аруктая в трудное положение. Он был вынужден уйти на восток, чтобы избегнуть атак ойратов. В 1425 г. Аруктай завоевал урянхайцев и отправил посланников в Китай с просьбой о помощи. Возможно, он предполагал, что новый минский император будет следовать политике Юн-ло и двинет войска в степь против Тогона, поскольку теперь могущество ойратов возросло. Он ошибся. Преемник Юн-ло не намеревался выводить войска в степь — вместо этого придворные чиновники предложили ему покинуть Пекин и переехать в более безопасное место.

Обращение посланников Аруктая за помощью смягчило опасения Мин, ожидавшей нападения восточных монголов, и посланникам были вручены дары. Теперь Мин надеялась, что восточные монголы станут буфером между ней и ойратами, позволив императорскому двору сосредоточить свое внимание на укреплении оборонительных сооружений вблизи столицы. Такая пассивная поддержка мало что значила для Аруктая, который вскоре оказался перед лицом катастрофы. В 1431 г. ойраты наголову разбили восточных монголов. Урянхайцы воспользовались этим, чтобы восстать, но Аруктай подавил восстание. В 1434 г. ойраты атаковали вновь, убили Аруктая и изгнали часть восточных монголов на запад, рассеяв их вдоль китайской границы. Предприняв популярные, но близорукие меры, минский двор снарядил армию для того, чтобы уничтожить остатки сил восточных монголов, оставив ойратов хозяевами в степи.

Ойраты и Мин

Тогон умер в 1439 г., оставив своему сыну Эсэну фундамент для создания ойратской империи. Именно Эсэн привел ойратов к самым громким победам, однако не смог основать крепкое государство и создать империю, сравнимую с империями сюнну, тюрков и уйгуров. Неудача, постигшая Эсэна на вершине могущества, наглядно демонстрирует, что кочевое государство не могло поддерживать свое существование без помощи извне. Вождь кочевников, который оказался неспособным организовать эффективную систему вымогательства у Китая, строил свою политическую организацию на песке. Такая организация рушилась вместе с его смертью или даже ранее.

Эсэн был типичным представителем степных лидеров, которые получили в наследство степные вотчины и трансформировали их в кочевое государство. Так как его отец еще ранее устранил своих соперников из числа ойратских вождей, Эсэн смог направить всю свою энергию на завершение завоевания степи. На протяжении 10 лет он постепенно увеличивал власть ойратов на пограничной территории, пока она полностью не оказалась под их контролем. На востоке он отвоевал маньчжурскую степь у Минов, покорив в 1444 г. два урянхайских племени, а третье вынудил бежать в Китай. На западе ойраты атаковали китайский протекторат Хами в 1443, 1445 и 1448 гг. и вынудили Мин оставить ее стратегический рубеж в Туркестане, а также нейтрализовали силы племен в Ганьсу, которые действовали в качестве минской пограничной гвардии.

Войны, которые Эсэн вел на границах, были лишь первой частью более масштабного плана. Как и другие кочевники, Эсэн готовился применить стратегию внешней границы, которая заключалась в использовании политических и военных сил объединенной степи для получения у Китая экономических уступок. Пограничные войны против слабых противников служили к этому необходимой прелюдией. Как вождь кочевников, он в конечном счете должен был сосредоточиться на организации военной кампании против Китая; однако, чтобы избежать угрозы со стороны других номадов, находившихся в тылу и с флангов, намеревался предварительно нейтрализовать всю потенциальную оппозицию в степи и лишь затем начать регулярные атаки на Китай.

Первой целью этих нападений была добыча, второй — заключение мирного соглашения, обеспечивающего поступление денег и открытие торговли. Это не было попыткой завоевать Китай. Хотя степные кочевники всегда старались эксплуатировать Китай на расстоянии с помощью набегов и даннических миссий, рано или поздно наступал момент, когда любой разумный вождь «варваров» осознавал потребность в постоянном источнике доходов и предметов роскоши, который удовлетворял бы запросы окружавшей его политической элиты, а также необходимость открытия пограничных рынков, которые давали бы возможность рядовым кочевникам торговать. Военные кампании Эсэна против Мин были попыткой ойратов превратить военное превосходство в степи в перманентное господство. Именно это в свое время успешно проделали сюнну, тюрки и уйгуры, когда столкнулись с национальными китайскими династиями.

Взятие Эсэном под контроль восточной и западной границ степи позволило ойратам направить энергию против минского Китая. Контакты ойратов с Мин начались еще во времена деда Эсэна — Махмуда. Ойраты ежегодно посылали в Китай даннические миссии, несмотря на то, что часто нарушали мирные договоры и были враждебно настроены к Китаю. Посольства обычно были небольшими, меньше 100 человек. Они приводили лошадей и привозили меха, за которые получали китайские товары. После того как власть перешла к Эсэну и ойраты усилили свое влияние, количество людей в таких посольствах резко увеличилось. В 1431 г. — первом году правления Эсэна — посольство ойратов уже насчитывало более 1000 человек, а в 1444 г. прибыло более 2000 человек. Китайцы протестовали против увеличения численности ойратских посольств, так как всех их участников им приходилось кормить и награждать.

При дворе Мин резкое увеличение числа ойратов, приходивших с посольствами, объясняли жадностью Эсэна, однако не личная жадность предводителя степи была основной причиной его экономических требований к Китаю. Очевидно, таким образом он вознаграждал политическую элиту своего ханства. Поскольку каждый из посланников получал угощение и дары, а также возможность участвовать в торговле, вхождение в состав участников посольской миссии давало ощутимые материальные преимущества. Даннические миссии доставляли вожделенные предметы роскоши, которые в дальнейшем распределялись среди кочевников или продавались в другие страны. В связи с этим ойраты были заинтересованы в расширении возможностей международной торговли. Мусульманские купцы часто сопровождали ойратские посольства, чтобы извлекать выгоды из этой ситуации.

Когда Эсэн стал правителем степи, на него тяжелой ношей легли новые финансовые обязательства, справиться с которыми помогали многочисленные даннические миссии. В 1446 г., например, послы пригнали с собой 800 лошадей, а также привезли 130 000 беличьих шкурок, 16 000 шкурок горностая и 200 шкурок соболя и обменяли их на различные китайские товары, в основном предметы роскоши, которые ойраты не могли получить в ходе набегов на Китай[302]. Позже китайцы утверждали, что знать военным действиям предпочитала торговлю, поскольку она обеспечивала ее предметами роскоши, в то время как рядовые кочевники предпочитали набеги, позволявшие им получить необходимые зерно, металл и скот. Увеличение численности участников посольств при Эсэне можно интерпретировать как ловкий политический ход для обогащения элиты кочевого государства, привязывавший ее к новой ойратской империи. Участившиеся даннические миссии (или требования, чтобы Мин принимала подобные миссии) являлись следствием политической централизации степи. В течение 10 лет (1439–1449 гг.), пока Эсэн был занят войнами в степи, он ограничивался в контактах с Мин простым увеличением числа людей, участвующих в посольствах.

В 1448–1449 гг. даннические миссии стали основным камнем преткновения в отношениях между Эсэном и Мин. В 1449 г. в составе ойратского посольства, прибывшего к границе, насчитывалось уже 3500 человек. Китайцы решительно выступили против придания даннической системе столь массового характера. Хотя они и приняли посольство, минский двор старался экономить средства, уменьшая количество и качество предоставляемых даров. Эсэн, должно быть, осознал, что достиг пределов того, что можно было получить от Мин в рамках даннической системы в ее тогдашнем виде, а также то, что этого было недостаточно для финансирования его империи. Кроме того, большинство кочевников, которым необходимы были пограничные рынки, вообще ничего не получали от этой системы. Минский двор упорно оказывался организовывать рынки для пограничных племен (за исключением урянхайцев). Всё увеличивающиеся в численности посольские миссии ойратов предвещали предъявление еще больших требований, поскольку за год до присылки самой многочисленной миссии Эсэн завершил последнюю из своих пограничных военных кампаний. Ойраты теперь контролировали всю границу, имели опытное войско и знали, что китайцы были плохо подготовлены к войне. У них имелась прекрасная возможность перейти к стратегии внешней границы.

Эсэн атаковал Китай вскоре после возвращения посольской миссии. Он планировал массированное вторжение, которое позволило бы кочевникам ограбить огромные территории и одновременно заставить Мин заключить новое соглашение в рамках даннической системы. Ойраты разделили свое войско на три части: первая направилась грабить Ляодун, вторая — терроризировать укрепленный район Сюаньфу, а третья под руководством Эсэна двинулась на захват Датуна. Хотя все три армии угрожали безопасности Пекина, Эсэн, вероятно, не планировал нападение на сам город, поскольку его конница не была приспособлена для захвата укреплений. Вместо этого он стремился своим вторжением напугать минский двор и наглядно продемонстрировать уязвимость столицы. Добычу он намеревался захватить в незащищенных городах и земледельческих поселениях.

Новости о вторжении ойратов, естественно, обеспокоили минский двор. Самым безопасным выходом было положиться на оборонительные линии, охраняемые императорскими войсками. Однако главный дворцовый евнух убедил молодого императора Чжэн-туна (Чжу Цич-жэня), что, если он возьмет с собой в степь полумиллионное войско, Эсэн обратится в бегство. Войска Мин двинулись из столичной области в сторону границы. Эсэн первоначально избегал столкновений с такой внушительной армией, как, впрочем, это делали и прежние предводители кочевников (за исключением Чингис-хана). Однако минская армия не представляла собой реальной военной силы. Почти четверть века после смерти Юн-ло военная политика Мин носила чисто оборонительный характер, и эффективность войск резко снизилась. Армия не была приспособлена для ведения мобильных военных действий. Экспедиция против Эсэна была плохо подготовлена, отличалась неумелым руководством и скверным снабжением. Ко всему прочему, стояла ужасная погода, постоянно шел дождь. Отступление, приказ о котором был отдан еще до того, как армия достигла границы, с началом контратак ойратов превратилось в беспорядочное бегство. Осознав, что, несмотря на свои размеры, вооруженные силы Мин были не в состоянии сражаться, Эсэн уничтожил их арьергард, а затем напал на основную часть войск, которая расположилась лагерем близ Туму. Здесь половина минских войск была уничтожена, а вторая половина бежала. Минский император был захвачен Эсэном в плен, и теперь только символическая линия обороны отделяла ойратов от Пекина[303].

Эсэн начал размышлять, как использовать эту впечатляющую победу. Он решил потребовать огромный выкуп и двинулся назад в сторону границы. То, что Эсэн не пошел прямо на Пекин, в котором отмечались беспорядки в связи с пленением императора и поражением основной армии, защищавшей этот район, может показаться удивительным. Однако Эсэн возглавлял только часть ойратских войск (по китайским источникам, примерно 20 000 человек) и сомневался в безопасности продвижения своего сравнительного небольшого отряда в глубь укрепленных минских территорий, где его могла поджидать другая китайская армия. Кроме того, Эсэн мог надеяться взять город только измором, но не приступом. Он планировал получить огромный выкуп и, возможно, организовать брачный союз с императорским домом Мин, а затем заключить выгодный договор с совершенно запуганным императором — почти так же, как это сделал Маодунь с Гаоцзу во времена Поздней Хань. Эта была традиционная стратегия вождей степных кочевников, которая подзабылась после необычайно масштабных завоеваний Чингис-хана и его преемников.

План Эсэна был нарушен неожиданным поворотом событий. Минские придворные чиновники сместили захваченного императора, возвели на престол его брата и отказались от переговоров с ойратами. Кочевники немедленно предприняли поход на Пекин, но не смогли взять его штурмом. Когда Эсэн получил известие о том, что на помощь столице с юга должны подойти свежие войска, он вернулся в степь, ограбив территорию вокруг Пекина. Эсэн имел теперь на руках лишь пленного императора, причем последний не только стал совершенно ненужным, но и превратился с политической точки зрения в обузу. Захватив императора, ойраты поначалу надеялись получить за него огромный выкуп и заключить выгодный мирный договор. Эсэн был шокирован, узнав, что Мин намеревается оставить ему своего правителя без выкупа. Ничего не получив, в 1450 г. Эсэн возвратил бывшего императора в Китай. Это нанесло огромный удар по престижу лидера кочевников.

Империя Эсэна была в 1450 г. на вершине могущества, но неспособность получить огромный выкуп за минского императора разочаровала многих последователей ойратского правителя, и их недовольство вскоре привело к появлению политической оппозиции. Эсэн подавил восстание, которое разразилось среди восточных монголов после того, как он казнил одного из их вождей. Он также столкнулся с восстанием, организованным его собственным марионеточным ханом из числа Чингисидов Токто-бухой, которое вспыхнуло после попытки изменить форму наследования этой должности. Токто-буха был убит, и на его место поставлен новый хан. Чтобы централизовать империю и предотвратить возможные попытки захвата реальной власти со стороны Чингисидов, Эсэн убил преемника Токто-бухи и в 1453 г. провозгласил себя ханом. До этого он довольствовался титулом тайши, но вынужден был нарушить традицию, согласно которой ханом мог быть только представитель линии Чингисидов.

План Эсэна мог бы стать успешным, если бы он добился большого выкупа и торговых привилегий от Китая и тем самым ослабил оппозицию. Разрыв с почтенной генеалогической традицией после периода внутренних раздоров и непродуктивных взаимоотношений с Китаем был очень рискованным делом, так как политическое положение, особенно среди покоренных восточных монголов, оставалось нестабильным. Сначала, однако, Эсэну как будто повезло. Китай наконец согласился принять ойратское посольство, которое пригнало к границам Мин лошадей и получило взамен 90 000 кусков ткани. И все-таки возмущение монголов тем, что они считали узурпацией верховной власти, было велико. Эсэн не являлся потомком Чингис-хана, и его действия были расценены как противозаконные именно тогда, когда он столкнулся с политическими проблемами и восстаниями по всей территории империи. Несколько вождей, решивших, что их вознаграждение недостаточно, в 1455 г. убили Эсэна. Ойратская империя распалась.

Политическое поражение Эсэна после ряда военных побед указывает на слабость кочевой империи на данном этапе ее развития. Единство ойратской империи удерживалось с помощью силы, да еще благодаря популярности Эсэна среди народа. Если бы Эсэн оказался способен организовать выгодные взаимоотношения с Китаем, этот хрупкий политический контроль был бы подкреплен увеличением потока товаров из Китая в степь и обратно. Первоначально вторжение Эсэна в Китай и имело целью создание такой системы. Пленение императора, хотя и было великой победой, стало в конце концов фатальной ошибкой на пути достижения этой цели. Кочевники, жаждавшие немедленного обогащения, не получили ничего. В этом они обвинили Эсэна, и те вожди, которые были недовольны его правлением, использовали предоставившуюся возможность, чтобы уничтожить своего хана. Смерть Эсэна ознаменовала собой конец первой попытки создания кочевого государства в период существования династии Мин.

Возвращение восточных монголов

С падением ойратской империи в степи начался период анархии. Оставшиеся вожди ойратов не были способны удерживать власть в Монголии и были вынуждены отойти на свои коренные земли на западе. Китайцы, однако, не успели обрадоваться падению империи Эсэна, поскольку получившие независимость племена восточных монголов под руководством хана Болая предприняли ряд набегов на границу. Болай не сумел покорить другие племена в степи, но очень успешно нападал на Китай и посылал туда даннические миссии. Именно в его царствование кочевники начали двигаться к югу, захватывая окраинные земли вдоль границы. Около 1457 г. минский двор получил известие, что монголы проникли на территорию Ордоса и заставили китайцев уйти оттуда. Потеря Ордоса была как экономическим, так и стратегическим ударом для Китая, поскольку Мин использовала его в качестве источника снабжения своих пограничных войск. Вслед за этим мощные атаки кочевников обрушились на столичную область и Ганьсу. К 1465 г. Болай в союзе с другими вождями кочевников уже организовывал самые крупные набеги на Китай со времен Эсэна. Мин была не в состоянии эффективно сдерживать монголов, поскольку возможности ее обороны были ограничены. Цензор Чэнь Сюань нарисовал мрачную картину состояния границы в докладе, представленном двору в 1464 г.:

Монголы печально известны склонностью к грабежам, однако наши пограничные начальники следуют рутинным обычаям и стали совершенно ленивы. Города и защитные сооружения давно не ремонтировались, обмундирование и оружие находятся в плачевном состоянии. Имеют место вопиющие злоупотребления: богатые солдаты каждый месяц дают взятки своим начальникам, откупаясь таким образом от службы. В это же время бедные солдаты должны либо переносить холод и голод, либо дезертировать. В связи с этим охрана границы находится в таком жалком состоянии[304].

Однако угроза со стороны Болая не была для Китая критической, поскольку разрозненные монгольские племена, участвовавшие в набегах, постоянно конфликтовали друг с другом. После ошеломительных нападений на минскую границу Болай стал жертвой межплеменных противоречий и был убит. Без единства и безопасности в степи ни один из вождей кочевников не мог сосредоточить свои усилия на атаках против Китая.

Раздоры, временные союзы, сражения и убийства — вот чем характеризовалась политическая жизнь степи после смерти Эсэна. Несколько племенных вождей пытались объединить восточных монголов, но успеха не имели. Даннические миссии становились все реже и к 1500 г. окончательно прекратились. Если, как мы предположили ранее, регулярная отправка все увеличивающихся в численности даннических миссий в Китай указывала на растущую политическую централизацию степи, то упадок в деле снаряжения миссий являлся свидетельством политической нестабильности и разлада. Ойраты находились слишком далеко от Китая, чтобы иметь регулярные отношения с Мин. В то же время восточные монголы были слишком заняты внутренними раздорами и набегами на Китай, чтобы интересоваться обменом в рамках даннической системы.

Анархия среди восточных монголов позволила ранее малозаметным ханам из числа Чингисидов возвыситься, поскольку им было легче добиться признания в качестве законных лидеров кочевников, в то время как представители менее знатных родов могли захватить власть лишь на короткий срок с помощью силы. В конце XV в. члены рода Чингисидов под руководством Баян-Мункэ (Даян-хана) смогли восстановить свое влияние. Даян-хан родился в 1464 г. и пришел к власти в 1488 г. После смерти на западе своего соперника Исмаила он установил власть над большинством племен восточных монголов[305].

Даян-хан нападал на Китай почти постоянно. Его задача облегчалась плачевным состоянием обороны Мин, которая стала дорогостоящей и неэффективной из-за коррупции. Небольшие столкновения с монголами часто изображались минскими военачальниками как крупные победы китайского оружия. Так, в 1501 г. 210 офицеров были повышены в звании за мужество, проявленное ими в сражении, в котором было убито лишь 15 монголов. Минские рейды в степь свелись к небольшим атакам на одинокие кочевья, населенные женщинами и детьми[306].

Даян-хан при создании государства столкнулся с совершенно иными проблемами, чем Эсэн. Эсэн в первый период своей карьеры много времени отдавал установлению в степи политического господства. Он всерьез занялся нападениями на Китай только после того, как покорил племена вдоль границы. Даян-хан предпринял атаки на Китай, не установив контроля над своими соседями. Он сумел склонить последних к сотрудничеству, поскольку был официально признанным ханом из рода Чингисидов и широко известным организатором набегов, столь популярных среди кочевников. Однако Даян-хан всегда встречал активное сопротивление, когда пытался навязать свою волю вождям племен в вопросах, не связанных с военными предприятиями. В 1509 г., когда он назначил одного из своих сыновей руководить племенами в Калгане и Ордосе, среди последних началось восстание. Оно продолжалось около четырех лет, и для того, чтобы подавить его, Даян-хану пришлось прекратить нападения на Китай вплоть до 1514 г.

Перед тем как возобновить атаки, Даян-хан реорганизовал кочевников и изменил применявшуюся им военную тактику с целью увеличения давления на минский двор. Он создал около 30 укрепленных лагерей, служивших постоянными опорными базами, откуда можно было осуществлять регулярные набеги на границу. Даян-хан также сформировал гвардейский корпус из 15 000 воинов для нападения на крепость Сюаньфу, которая была одним из наиболее важных стратегических пунктов Мин на границе. Все это позволило монголам взять Пекин в кольцо, и в 1516 г. монгольская армия численностью около 70 000 человек вторглась в район к востоку от столицы и разорила там несколько городов. В следующем году 50 000 монголов атаковали столичный округ. Отражая это нападение, Мин добилась одного из редких успехов в борьбе против Даян-хана и вынудила его отойти.

Усиливающееся военное давление монголов ослабло только тогда, когда в степи начались внутренние раздоры. Даян-хан был вынужден прекратить нападения, чтобы подавить восстания в Ордосе и Кукуноре. Только в 1522 г. он опять серьезно потревожил границы Китая, а в следующем году организовал набег на окрестности Пекина. Одновременно он послал отряд для захвата Ганьсу. Даян-хан продолжал ежегодные нападения до 1532 г., а потом предпринял попытку заключить мир. Несмотря на все возрастающую военную слабость, Мин с конца XV в. значительно ужесточила свою позицию в отношении кочевников. До этого она принимала даннические миссии и награждала их участников, а теперь даже отказалась принимать посольства из степи. После того как миссии Даян-хана было отказано в приеме, он предпринял новую серию нападений, которые прекратились только с его смертью в 1533 г.

После смерти Даян-хана под властью восточных монголов находились вся Южная Монголия и восточная часть Северной Монголии. Длительное правление и чингисидское происхождение Даян-хана, а также слава его потомков позволили ему занять важное место в монгольской истории. Однако, несмотря на свои многочисленные победы, он не смог добиться установления централизованной внутренней власти над всеми племенами в степи. Даян-хан происходил из дома Юань, и это помогло ему добиться официального подчинения со стороны местных племенных вождей, так как марионеточные династии Чингисидов всегда признавались в качестве формальных властителей в степи, но превращение формального признания в реальную политическую власть было весьма трудным делом. Эсэн и Аруктай хорошо понимали это, поскольку использовали марионеточных Чингисидов и организовывали военные кампании не только для того, чтобы добиться признания своих чингисидских ставленников, но и для усиления собственной власти.

Когда возникало кочевое государство, степные правители обращались к Китаю за финансовой поддержкой, однако безуспешные действия Даян-хана указывают на то, что перед тем, как проводить политику вымогательства у несговорчивого китайского двора, необходимо было добиться единства в степи. После того как Даян-хан начал претворять в жизнь стратегию внешней границы, оказывая все большее и большее давление на Китай, его планы разбились не об оборонительные сооружения Минской империи, а о подводные камни внутренних восстаний, то и дело вынуждавших его прекращать военные кампания. Широкомасштабные войны против Китая требовали от вождя кочевой империи огромной концентрации сил. В то время как центральная монгольская армия сражалась на границе, мятежные вожди племен, находившиеся в своих уделах, могли воспользоваться ее временным отсутствием для проявления неповиновения. Поэтому честолюбивый и дальновидный вождь кочевников должен был сперва установить контроль над степью, а уж потом предпринимать серьезные попытки вымогательства у Китая. Лишь объединив степь, вождь кочевников мог переключить свое внимание на Китай и изменить отношения между правящей династией и степью. Даян-хан попытался ввязяться в борьбу с Китаем, не обеспечив необходимого контроля над степью. Этому способствовали слабость обороны Мин, а также популярность у степных племен набегов с целью получения добычи. Однако с каждым успехом Даян-хана в Китае росли опасения местных племенных вождей, которые боялись, что он будет все более жестко подчинять их своей воле. Они сделали ставку на восстание еще до того, как Даян-хан преуспел в военных кампаниях в Китае, и таким образом свели на нет все его усилия по созданию государства.

Алтан-хан и капитуляция Мин

Потомки Даян-хана быстро поделили между собой оставленную им территорию. Исследователи объясняют это разделение традициями монголов и сравнивают его с разделением империи Чингис-хана. В действительности империя монголов официально не была поделена в период правления великих ханов и оставалась единым государством вплоть до междоусобной войны. Точно так же не было раскола и в ойратской империи от Махмуда до Тогона и Эсэна. Разделение территории Даян-хана было доказательством ее внутренней нестабильности. Даян-хану не удалось объединить племена или даже начать создание кочевого государства, которое досталось бы его преемникам. Его сыновья унаследовали отдельные территории, на которых пытались утвердиться, образовав свободную конфедерацию племенных уделов. Сыновья и внуки Даян-хана принимали совместное участие в больших походах, но никто из них не пытался всерьез распространить свою личную власть на всю степь.

Наиболее известным из этих правителей был Алтан-хан (1507–1582 гг.) — внук Даян-хана, который правил более 40 лет и благодаря знатности и таланту стал неофициальным главой конфедерации[307]. Он унаследовал власть над монгольскими племенами тумэтов к северу от Шаньси, что давало ему контроль над центральным участком границы. Его брат Цзи-нан получил территорию к северу от Шэньси. После смерти Цзи-нана Алтан стал наиболее влиятельным лидером в степи. Именно он в конце концов принудил Мин изменить ее политику и предоставить субсидии кочевникам, а также открыть пограничные рынки. Любопытно, что эта уступка была сделана слишком поздно для того, чтобы возникло централизованное кочевое государство, поскольку Алтан-хан никогда не пытался монополизировать поступающие из Китая богатства, и получаемые ресурсы служили лишь для поддержания имевшегося состояния раздробленности в степи.

Алтан-хан продолжил даян-хановскую политику давления на минский двор с помощью набегов. Под его предводительством восточные монголы ежегодно нападали на Китай, и за 40 лет граница не знала ни одного года мира. Алтан-хан использовал набеги в двух целях: чтобы непосредственно вознаграждать участвовавших в них монголов и чтобы принудить Китай к признанию даннической системы и к открытию рынков для торговли лошадьми, на которых монгольская знать приобретала предметы роскоши. Отказ Мин организовать пограничные рынки был основной причиной, толкавшей монголов на нападения. Например, когда в 1541 г. минский двор отверг предложение монголов о заключении мира в обмен на организацию пограничной торговли, они на следующий год организовали опустошительное вторжение в Шаньси.

Такая форма взаимоотношений, при которой за отклонением предложения о мире следовали набеги, сохранялась в течение десятилетий. Набеги достигли своего апогея в 1550 г., когда Алтан-хан дошел до самых ворот Пекина. Китайцы отказались покинуть стены города, и Алтан-хан был вынужден отступить. Эта атака вынудила китайцев пересмотреть свои позиции. Многие чиновники утверждали, что крайне неразумно отказывать монголам в организации рынков и подвергаться ежегодным атакам. Рынок для торговли лошадьми был открыт, а Алтан-хану передали в дар большое количество денег. Но те же рынки были немедленно закрыты, как только монголы потребовали, чтобы на них торговали также зерном и тканями. Дворцовые чиновники утверждали, что это было уловкой монголов, с помощью которой последние хотели получить зерно для обеспечения продовольствием китайских пленников в Южной Монголии. Ответ не заставил себя долго ждать. В 1552 г. на Китай было произведено 8 крупномасштабных нападений, за которыми последовали набеги аналогичной интенсивности, продолжавшиеся еще пять лет. К 1557 г. набеги стали настолько серьезными, что минский двор стал рассматривать вопрос о переносе столицы из Пекина в более безопасное место. Такое предложение в последний раз рассматривалось и было отвергнуто столетием ранее — после того, как Эсэн захватил в плен императора.

Этот казавшийся бесконечным цикл пограничных вторжений неожиданно прекратился, когда минский двор изменил свою позицию по вопросам субсидий и торговли. В 1570 г. Ван Чун-гу, опытный пограничный военачальник Мин, добился капитуляции одного из любимых внуков Алтан-хана. Будучи тонким дипломатом, он удачно использовал этот случай для того, чтобы обеспечить изменение минской политики в отношении монголов. Был заключен мирный договор, по которому Китаю гарантировалась безопасность границ в обмен на титулы, выплату субсидий и организацию пограничных рынков. Эти требования были стандартными требованиями монголов на протяжении более 70 лет. После длительной войны на границе наконец установился мир, достигнутый в результате ожесточенных споров в минском правительстве[308].

Однако мир на монгольских условиях не привел к созданию кочевого государства. Алтан-хан был лишь одним из многих племенных вождей, хоть и связанных между собой, но не зависящих друг от друга. Таким образом, договор с Алтан-ханом не распространялся автоматически на многочисленные племена в Ордосе, с которыми надо было договариваться отдельно. Он также не распространялся на восточномонгольское племя чахаров, нападавшее на Ляодун. Чахарами руководил великий хаган Тумэнь, который, будучи старшим из Чингисидов, на генеалогической лестнице занимал положение выше Алтан-хана. Тумэнь отказался присоединиться к даннической системе, поскольку

Алтан-хан является подданным Тумэнь-хагана, однако ныне он [Алтан-хан] получил такой пышный титул и такую огромную золотую печать, как будто бы стал мужем, а Тумэнь-хаган [его господин] низведен в статус жены[309].

Тумэнь и его потомки продолжали нападать на Ляодун.

Новая политика Мин открывала для монголов множество перспектив. Субсидии и открытие пограничных рынков были действительно более прибыльным делом, чем набеги. Это становилось все более и более очевидным. В трех военных округах — Сюаньфу, Датуне и Шаньси — рынки по продаже лошадей и прямые субсидии принесли монголам около 60 000 лянов серебра в 1571 г., 70 000 лянов в 1572 г. и 270 000 лянов в 1577 г., причем субсидии составили примерно 10 % от общей суммы. К 1587 г. одни только субсидии составили 47 000 лянов серебра, хотя, возможно, увеличился их удельный вес в итоговой прибыли. Если разложить общую сумму (в пересчете на ляны), полученную в 1612 г. от прямых выплат и продажи лошадей на рынках, по трем пограничным округам, то будет видно, насколько прибыльной была эта система для тумэтов[310].

Сверх того тумэтский хан получил личную «премию» в размере 20 000 лянов серебра.

Договор обеспечивал представителям монгольской знати, участвовавшим в даннической системе, титулы и дары в соответствии с их рангом, а также право на торговлю. Число монголов, участвовавших в даннической системе, все время увеличивалось, поскольку умершие никогда не вычеркивались из списков, а новые имена вносились в них постоянно. В сущности, такая политика вольно или невольно консервировала децентрализованную политическую систему в степи, существовавшую на момент подписания договора 1570 г. Централизованное кочевое государство могло финансироваться за счет ресурсов Китая лишь в том случае, если оно сохраняло монополию на контакты с китайским правительством. В этих условиях местный вождь, если он желал получать товары из Китая, должен был действовать через иерархическую имперскую структуру, поскольку не имел права вести переговоры напрямую с китайским двором. Алтан-хан никогда не стремился создать такую монополию. При нем каждый вождь кочевников имел право устанавливать личные связи с Китаем и принимать участие в даннической системе. Это укрепляло власть местных правителей, которые могли получать ресурсы непосредственно из Китая, не жертвуя своей независимостью.

Китайские чиновники на границе жаловались на эту раздробленность. Иметь дело с одним правителем, таким как Алтан-хан, было гораздо проще, чем с множеством мелких племенных вождей в Ордосе, с каждым из которых нужно было договариваться отдельно. Многие из монгольских правителей имели лишь номинальную власть над племенами в своем регионе. Некоторые неизменно полагали более выгодным нарушать мир. Один из командующих китайскими войсками на границе, контролировавший район Ордоса, направил ко двору доклад, в котором объяснял причины того, почему его округ постоянно испытывает большие трудности:

Племена, кочующие в Хэ-тао, не похожи на тех монголов, которые живут к востоку от реки. На востоке все дела сосредоточены в одних руках. Если мы хотим вступить с их вождем в соглашение, то наши отношения, раз завязавшись, не изменятся и в 30 лет. В отличие от этого, ордосские племена разделены на сорок два отдела, из которых каждый претендует на наибольшее значение и вес… Все население Ордоса составляет несколько десятков тысяч человек, но поскольку оно разделено на сорок два отдела, каждый состоит не более чем из 20003000 человек, а некоторые лишь из 1000–2000 человек. При ведении с ними дела должно разделять их силы и принимать приносимую ими дань. Причем те, кто выразит свое подчинение ранее, должны милостиво приниматься и награждаться, прочих же следует прогонять. При всем том необходимо быть всегда готовыми к войне, дабы они знали, что Китай силен[311].

Несмотря на трудности, мирный договор обеспечил период относительного мира на границе и огромное сокращение военных расходов. Расходы на армию в военных округах Сюаньфу, Датун и Шаньси в 1577 г. составили лишь 20–30 % от расходов, существовавших до заключения договора. Расходы на организацию рынков и прямые выплаты, которые обеспечили мир с тумэтами, составляли лишь 10 % от затрат на содержание пограничных войск в 1580-е гг., хотя по мере того как запросы кочевников росли, объем сберегаемых средств уменьшался[312]. Для китайцев такой договор заключал в себе еще и то преимущество, что уменьшал возможность объединения степи, о чем в свое время заботился Юн-ло, поддерживая многочисленных мелких и жадных степных правителей, которые противились любой централизации. Эта политика была успешной, однако остается непонятным, почему династии Мин потребовалось так много времени, чтобы последовать тем советам, которые уже давно высказывались ее пограничными чиновниками.

Мнения минских политических деятелей по вопросу о выплате дани кочевникам всегда расходились. Как и при предшествующих династиях, даннические миссии являлись легитимным способом предоставления субсидий и товаров северным «варварам». Посланники приносили «дань» (обычно чисто символическую), а в ответ получали богатые дары, щедрое угощение и доступ к доходным рынкам. Китай получал моральное удовлетворение, обращаясь с посланниками так, как будто они прибыли из подчиненных государств. Это позволяло двору выплачивать большие суммы денег, часто просто разорительные, официально не признавая, что он является объектом вымогательства. Таким образом поддерживалась видимость китаецентричного мирового порядка с несравненным и всемогущим императором во главе, в то время как на практике осуществлялся гораздо более гибкий подход. Рациональным зерном этой политики было то, что данническая система и рынки обходились гораздо дешевле и были менее обременительны, чем войны. Еще одно ее редко признаваемое преимущество заключалось в том, что слабая династия всегда могла положиться на военную помощь кочевников при подавлении восстаний или отражении нападений, поскольку кочевники стремились поддерживать выгодный им порядок. Те же, кто был противником даннической системы, указывали на ее дороговизну и утверждали, что дары и возможность торговать просто усиливают врагов Китая. Эти чиновники настаивали либо на агрессивной военной политике, либо на глухой обороне.

Доводы в пользу любого внешнеполитического курса могли подкрепляться ссылками на прецеденты, имевшие место в истории Китая. Династии Хань и Тан, образцовые с точки зрения китайских политиков, на ранних этапах своего существования заключали с кочевниками неблаговидные сделки. Обе они полагались на выплаты в рамках даннической системы и пограничные рынки в целях умиротворения кочевников. Военные кампании в степи в период существования обеих династий были дорогостоящими, непопулярными и быстро сворачивались. Договоры, признающие ценность мирных взаимоотношений с северными кочевыми племенами, приобретали гораздо большее значение по мере того, как династии приходили в упадок. В частности, Тан для сохранения свой власти была вынуждена полагаться на защиту уйгуров.

Ни Хань, ни Тан не пытались следовать пассивной политике самоизоляции, которая стала проводиться после смерти Юн-ло. При ней кочевникам было отказано в возможности торговать и получать субсидии, в то время как китайские войска сдерживали постоянные нападения. А нападения были: династия Мин пережила больше атак, чем любая другая из китайских династий.

Однако Мин отказывалась сотрудничать со степью даже в условиях ухудшения ситуации на границе. Еще более удивительно, что отказ исходил от династии, чьи экономические проблемы и трудности в поддержании вооруженных сил были гораздо большими, чем у Хань и Тан. Китай эпохи Мин никогда напрямую не контролировал северо-восточные и северо-западные пограничные регионы, а после смерти Юн-ло не проводил кампаний в степи. С учетом военных проблем и экономических трудностей встает вопрос: почему династия Мин отказывалась иметь дело со степью, как это делали другие китайские династии?

Ответ, по-видимому, заключается в значительно более остром восприятии минским двором опасности, которую представляли кочевники для Китая. Монгольское завоевание нанесло Китаю такой урон, что оставило после себя в наследство страх, неведомый во времена Хань и Тан. Больше всего Мин опасалась, что кочевники снова вознамерятся завоевать Китай. Династии Хань и Тан также подвергались нападениям номадов, однако они никогда не рассматривали последних как возможных завоевателей Китая. Такое предположение было справедливым: стратегия внешней границы требовала, чтобы кочевники избегали оккупации китайских земель, создавая династии в Китае только после падения в нем централизованной власти. Мин же, напротив, сменила монгольскую династию Юань — единственный образец прямого завоевания степью Китая. После вытеснения Юань из Китая ойраты и восточные монголы вновь обратились к традиционной стратегии сюнну, тюрков и уйгуров. Однако Мин больше не желала рассматривать кочевников как простых вымогателей. Для нее их атаки были предвестниками нового завоевания Китая степью. Особенно большую тревогу вызывало расположение минской столицы в центре беспокойной пограничной области. Это отношение особенно укрепилось после поражения при Туму, поскольку Мин была единственной династией, потерявшей своего императора в сражении со степными племенами.

Кроме того, Мин боялась, что она вероятнее повторит судьбу слабой династии Сун, чем могущественных династий Хань и Тан. Минский двор опасался, что выплаты и торговля будут усиливать его соперников до той поры, пока последние не окажутся достаточно сильными, чтобы уничтожить династию. Сун выплачивала огромные суммы киданям, чжурчжэням и, наконец, монголам только для того, чтобы сначала потерять Северный Китай, а затем быть поглощенной монголами. Мин четко осознавала, что она, как и Сун, была династией южного происхождения, которая в первый период существования захватила большую часть северных земель, а потом оказалась неспособной должным образом организовать пограничную оборону. Таким образом, вместо того чтобы обратиться к созданию рынков и выплате субсидий кочевникам в качестве обычных средств дипломатии, Мин рассматривала эти действия как первый шаг на пути, который привел династию Сун к падению. Некоторые чиновники ратовали за более реалистичную политику. Пограничные военачальники, в частности, настаивали на уступках требованиям кочевников в вопросе рынков и выплат, однако им противостояли другие чиновники, опасавшиеся «неискренности» монголов. Во время обсуждения пограничной политики в 1542 г., когда Алтан-хан разорял столичную область, Ян Шоу-цянь раскритиковал доводы, основанные на использовании аналогий с династией Сун. Он указал, что взаимоотношения в рамках даннической системы были надежным средством предотвратить войну, и это средство уже использовалось на других участках границы[313].

Даннические миссии, конечно, были частью минской политики во времена правления Юн-ло. Юн-ло открыл рынки для торговли лошадьми с урянхайскими племенами и осуществлял торговлю чаем на западе, приобретая таким образом себе союзников. После его смерти и объединения степи под властью Эсэна отношение Мин к кочевникам в корне изменилось. Китайцы утратили контроль над даннической системой, когда Эсэн стал направлять к ним все больше и больше посольских миссий. После того как Мин воспротивилась этому, Эсэн развязал войну с целью реорганизации даннической системы, чтобы увеличить поступление в степь товаров в обмен на мир. Как мы видели, захват Эсэном императора породил неожиданные проблемы и привел к падению могущества ойратов. Это событие дало передышку Китаю, поскольку политическая организация степи разрушилась, даннические миссии кочевников численно уменьшились, а затем и вовсе прекратились. Позднее, около 1530 г., когда кочевники потребовали восстановления прежней системы и расширения ее за счет торговли, Мин ответила отказом, опасаясь, что таким образом будет финансировать собственное падение. Эти страхи росли по мере того, как падала обороноспособность Мин.

Минские чиновники на границе были озлоблены такой политикой. Они утверждали, что, хотя выплаты кочевникам и являлись дорогостоящим предприятием, они все-таки были дешевле, чем сбор войск и строительство укреплений. Они также утверждали, что минский двор неправильно понимает данническую систему, когда полагает, что в ее основе должно лежать «искреннее» уважение кочевников к Китаю. Напротив, успех данной системы зависит от личной материальной заинтересованности кочевников. Однако этот совет не был услышан. В течение 70 лет минская граница испытывала беспрецедентные для истории Китая удары.

Изменение политики в 1570 г. принесло на границу мир в обмен на выплаты и разрешение торговли. Почему политика изменилась именно в этот момент, не вполне ясно, поскольку ответ, вероятно, нужно искать в дворцовой политике Мин, а не в характере военных действий на границе. Несомненно, что правительство уже не могло справиться с возросшими военными расходами, а армия перестала действовать эффективно. Граница годами подвергалась нападениям. Ежегодные военные расходы увеличились с 430 000 лянов серебра в период с 1480 по 1520 г. до 2 300 000 лянов в 1567–1572 гг.[314] Они продолжали расти и далее в связи с усмирением маньчжуров, а также восстаний внутри страны. Без договора о мире с монголами Минская держава скорее всего рухнула бы на 50 лет раньше действительной даты своего падения. Вероятно, заключение договора с Алтан-ханом было привлекательным еще и потому, что он к тому времени был пожилым человеком и не имел больших амбиций. Однако в целом это решение было скорее всего связано с общим изменением внешней политики Мин, вызванным натиском на южные прибрежные районы японцев и европейцев и стремлением совладать с выходящей из-под контроля ситуацией. Как на северных, так и на южных рубежах минский двор ослабил ограничения на торговлю и стал проводить менее враждебную политику по отношению к иностранцам. Политика примирения, какими бы причинами она ни была вызвана, вскоре доказала свою эффективность в установлении более мирных отношений со степными племенами. Когда вожди монголов начали страстно гнаться за титулами и дарами, набеги стали сравнительно редким явлением.

Однако Мин решила пограничную проблему слишком поздно. Реальную опасность для ее власти представляли вовсе не степняки, а восстания внутри страны и племена в Маньчжурии. И эта опасность нарастала. В третий раз за 1800 лет крах внутреннего порядка в Китае и анархия в степи выпустили маньчжурского тигра из клетки и положили начало наиболее успешной и долговечной из всех иноземных династий в Китае.

Возвышение маньчжуров

На протяжении всей истории династии Мин она испытывала на границе проблемы с кочевниками. После заключения договора об установлении даннической системы с 1571 г. длительный конфликт между Китаем и кочевниками был в значительной мере исчерпан. Согласно условиям договора, большинство вождей многочисленных монгольских племен получили субсидии и право на торговлю. Кроме того, Мин пожаловала им различные титулы. Мирный договор закрепил раздробленность политической структуры монголов того времени. Так как каждый вождь небольшого племени получал выплаты самостоятельно, он противился любым попыткам объединения степи под властью единого правителя.

Как раз тогда, когда пограничные проблемы Мин в отношениях с кочевниками приобретали все меньшее и меньшее значение, в конце XVI и начале XVII в. на северовосточной границе с Маньчжурией произошел ряд существенных изменений, которые стали представлять серьезную угрозу минским интересам. Воспользовавшись доходами, полученными от Мин в рамках даннической системы, и военной слабостью Китая, раздробленные племена чжурчжэней начали объединяться и образовали пограничное государство. Случись это раньше, восточные монголы тотчас бы разрушили его, но сейчас они не вмешивались, так как были заняты внутренними раздорами.

Чжурчжэни были потомками того самого народа, который основал династию Цзинь, уничтоженную монголами. В эпоху Мин они проживали в небольших разрозненных деревушках, населенных группами родственников, и занимались земледелием, разведением скота и охотой. В политических целях китайцы разделяли чжурчжэней Маньчжурии на три группы: цзяньчжоу, которые занимали северо-восточную территорию к западу от реки Ялуцзян; конфедерацию хайси, или хуньлунь, состоявшую из племен хада, ехэ, хойфа и ула и занимавшую земли к северо-западу от Мукдена; и племена е, или «диких» чжурчжэней, которые проживали в лесах еще дальше на севере. Первые две группы имели непосредственные связи с Китаем, «дикие» чжурчжэни с ним напрямую не контактировали.

На протяжении большей части минского периода племена чжурчжэней, дружественные Китаю, были организованы примерно в 200 небольших подразделений вэй-со по старому юаньскому образцу. Теоретически эти подразделения являлись вспомогательными частями минских вооруженных сил, но в действительности были не чем иным, как удобным политическим орудием, с помощью которого Китай мог сохранять влияние в данном регионе и сдерживать проникновение в него Кореи. В отличие от национальных китайских династий Хань и Тан или монгольской династии Юань, Мин не контролировала территории за пределами Ляодуна и частично Ляоси. Подразделения вэй-со подрывали власть чжурчжэньских племенных конфедераций, что было на руку многочисленным вождям местных племен. Признание последних со стороны Мин позволяло им самостоятельно торговать на границе и участвовать в выгодных даннических миссиях, отправлявшихся в китайские города. Союзники Мин также выступали буфером против монгольских племен, населявших степи к западу от Маньчжурии[315].

Возвышение чжурчжэней началось на фоне обычных пограничных конфликтов, описания которых полны историй о загадочных убийствах и заговорах с целью мести. Основателем маньчжурского государства стал Нурхаци (1559–1626 гг.), сын вождя племени цзяньчжоу, погибшего в одной из бесчисленных войн между племенами чжурчжэней. В 1585 г. Нурхаци дал клятву отомстить за смерть отца, убив Никан-вайлана, хана соперничавшего с ним племени, поддерживаемого китайцами. Первоначально Нурхаци попытался получить компенсацию от Китая, но ему было отказано в помощи, поскольку его соперник был союзником Китая. Кроме того, Нурхаци узнал, что только малая часть его родственников имела желание сражаться с человеком, располагавшим столь мощной поддержкой. Таким образом, он начал кампанию с очень небольшой группой сподвижников (все вместе они смогли собрать лишь 13 комплектов вооружения). Ко всеобщему удивлению, он успешно атаковал всех своих соседей и установил власть над племенем цзяньчжоу, а в течение года смог уничтожить Никан-вайлана. Его победа вызвала смятение в чжурчжэньской политической жизни[316].

Это были мелкие войны, в которых друг другу противостояли вооруженные отряды численностью с десяток человек. Согласно сведениям корейских источников, в 1596 г. «великий вождь» Нурхаци командовал всего 150 воинами, да еще делил при этом власть со своим братом Шурхаци — «малым вождем», командовавшим 40 воинами[317]. Даже если предположить, что Нурхаци мог собрать и большее число войск, заключив союз с вождями других племен, ни один уважающий себя разбойник в Китае не привлек бы к себе внимания, имея под рукой столь малые силы. Важность первой победы Нурхаци заключалась не в количестве людей, участвовавших в сражении, а в том, что она позволила ему установить над племенами чжурчжэней более централизованную власть. Военные успехи изменили характер политической организации чжурчжэней, постепенно превратив конфедерацию небольших племен в сложно структурированное пограничное государство. Нурхаци также начал заботиться о поддержании военной мощи, стимулируя процессы социально-экономического развития, что обеспечило его продовольственной базой и возможностями производства оружия.

Ранняя история маньчжурского государства под управлением Нурхаци может быть разделена на два периода: племенной период, продолжавшийся до 1619 г., и период пограничных завоеваний, который продолжался вплоть до смерти Нурхаци в 1626 г. Первый, гораздо более продолжительный, период характеризовался попытками подчинения и объединения чжурчжэньских племен. Нурхаци использовал для достижения своих целей традиционную военную тактику, брачные союзы и китайскую данническую систему. В этот период он делил власть с родственниками. После объединения большинства племен и централизации власти он в 1615 г. объявил себя ханом, однако вплоть до 1619 г. не приступал к завоеваниям китайской территории. На протяжении второго периода Нурхаци стремился заложить основы настоящего государства, но ему мешала ограниченность собственного политического кругозора. Создавать настоящее государство и основывать подлинную династию пришлось сыну Нурхаци.

После смерти Никан-вайлана влияние Нурхаци на северо-востоке значительно возросло. В 1588 г. он заключил два брака: один — с внучкой вождя племени хада, другой — с дочерью недавно умершего вождя племени ехэ. Оба брака имели важное значение, поскольку связывали его родственными узами с чжурчжэнями конфедерации хуньлунь. В 1590 г. Нурхаци отправился с даннической миссией в Китай и получил небольшой титул. Такие миссии имели для Нурхаци большое значение. В Китае он похитил около 500 минских даннических грамот, предоставлявших их обладателям право на получение даров, и вознаградил ими своих сподвижников. Небольшой титул был полезным дополнением к его авторитету в тех районах, где при установлении отношений с другими племенами влияние Китая было важным фактором.

Рост могущества молодого Нурхаци вскоре привел к формированию оппозиции со стороны других племенных вождей. Вождь племени ехэ (одновременно являвшийся шурином Нурхаци) потребовал передать часть земель в распоряжение ехэ. Когда Нурхаци ответил отказом, племена ехэ, хада и хойфа атаковали несколько деревень Нурхаци и сожгли их. В 1593 г. они организовали еще более крупное нападение, однако Нурхаци успешно отразил его и таким образом значительно усилил свою власть.

Власть Нурхаци зиждилась не только на военной силе. Подвластная ему территория, со столицей в Хулуань Хада, обладала различными природными богатствами — такими, например, как жемчуг, меха, женьшень и серебро. Кроме того, он грабил соседние регионы в поисках добычи и пленников, которых заставляли работать и осваивать новые сельскохозяйственные угодья. В то же время он заимствовал у китайцев методы металлообработки. Возможно, именно экономическое развитие и растущее доминирование Нурхаци в рамках минской даннической системы привели к тому, что другие, более авторитетные, вожди племен выступили против него. Рост влияния Нурхаци был признан и двором Мин, который в 1595 г. даровал ему генеральский титул. Спустя несколько лет Нурхаци почувствовал себя достаточно сильным, чтобы начать политику включения больших чжурчжэньских племен в свое государство. Он завоевал племена хада (1599–1601 гг.), хойфа (1607 г.) и ула (1613 г.). Только племя ехэ на время отбило его атаки.

Эта экспансия ознаменовалась перенесением столицы в город Хэтуала (1603 г.) и реорганизацией только что созданного государства. Кузнецы начали ковать оружие, а для обеспечения экономической самостоятельности Нурхаци построил зернохранилище. Он продолжал использовать стратегию набегов на Китай с целью захвата новых пленников и расширения обрабатываемых ими земельных угодий. Для финансирования своих предприятий Нухраци не полагался на прямое налогообложение, а, вероятно, следовал старой племенной традиции, согласно которой каждая деревня была обязана содержать 10 семей, работавших на государство. Группы завоеванных или покорившихся племен входили в состав новообразующегося государства, не изменяя прежнюю родовую структуру. Они были организованы в военные подразделения, известные как «стрелы», создававшиеся на основе местных кланов. Согласно источникам, во времена Нурхаци в каждую из стрел входили примерно 150 семей, а в некоторые — всего лишь 100 семей. Таким образом, изменения на местном уровне были минимальными и хорошо адаптированными к уже существовавшей военно-племенной структуре. В 1614 г. существовало 400 стрел, 308 из которых состояли из чжурчжэней и монголов, 76 — только из монголов, а 16 — из китайцев[318].

Основное новшество, привнесенное Нурхаци, касалось высших уровней организации, где он создал надплеменную армию, состоявшую из «знамен». Каждое знамя состояло из пяти полков, а полк формировался примерно из 50 стрел. В итоге были сформированы 8 знамен, которые составили ядро политической и военной организации чжурчжэней. Стрелы могли оставаться под руководством местных вождей, однако обязаны были выполнять приказы всех вышестоящих органов империи. Система знамен, хотя и инкорпорировала в себя племенные группы, вытеснила старые военные подразделения и упразднила прежние организационные структуры. Как показывают данные по составу стрел, приведенные выше, первые 8 чжурчжэньских знамен состояли из стрел, удивительно разнородных по своему этническому составу и никогда не являвшихся чисто чжурчжэньскими. Это помогает объяснить ту простоту, с которой новые союзники входили в организационную структуру Нурхаци, и те трудности, с которыми столкнулись исследователи, пытавшиеся провести разграничения между отдельными этническими группами, вошедшими при преемниках Нурхаци в единое «маньчжурское» государство.

Первоначально Нурхаци делил власть со своим братом Шурхаци и старшим сыном Чуином. Такое разделение было достаточно эффективным, когда им подчинялись всего несколько деревень, однако, покорив другие чжурчжэньские племена, Нурхаци решил укрепить свое положение верховного правителя. В 1611 г. Шурхаци был казнен — после того, как выразил недовольство властью брата. Два года спустя, во время кампании против племен ула и ехэ, Нурхаци доверил управление своему сыну Чуину. Однако по возвращении он узнал, что Чуин планировал заговор с целью захвата власти. Нурхаци арестовал Чуина и казнил его в 1615 г.

Нурхаци всегда рассматривал ближайших родственников как соперников в борьбе за власть. Именно страх перед конкурентами на престол, похоже, явился причиной первой большой реорганизации в зарождающемся маньчжурском государстве. Она началась в 1615 г., когда Нурхаци принял титул хана и объявил себя единоличным правителем новой династии Цзинь. Таким образом он поставил себя во главе государства, что явилось большим шагом вперед по сравнению с должностью племенного вождя. Одновременно он удвоил число знамен, доведя их до 8.

В 1601 г., в начале завоеваний, Нурхаци создал четыре знамени (желтое, красное, белое и голубое) и поставил во главе них своих сыновей Дайшаня, Мангултая, Хунтайцзи (Абахая)[319] и племянника Амина. Во время реорганизации 1615 г. он ограничил их власть, создав четыре новых «пограничных» знамени и назначив других своих сыновей руководить ими. Князья, командовавшие первыми четырьмя знаменами, после этого стали именоваться «старшими бэйлэ», а князья, возглавившие пограничные знамена, — «младшими бэйлэ». Расширение состава знамен создало напряженность в «высших эшелонах» власти, поскольку князья, руководившие знаменами, рассматривали подчиненные им войска как личную собственность. Для того чтобы уменьшить могущество группы бэйлэ, Нурхаци выбрал пять человек из числа своих давних соратников, не являвшихся его кровными родственниками, и назначил их на должности ближайших советников. Они носили звание амбань и в дальнейшем породнились с Нурхаци посредством браков. Эта внесемейная группа обладала очень большой властью, превосходившей полномочия даже сыновей Нурхаци, князей знамен. Она контролировала личный доступ к Нурхаци и могла не пустить к нему даже «старших бэйлэ». Амбани также действовали как представители Нурхаци в отдельных знаменах.

С точки зрения Китая, самым важным шагом Нурхаци было провозглашение династии Цзинь. По традиционным китайским нормам, это означало декларативный отказ от признания сюзеренитета Мин и объявление независимости. После 1615 г. Нурхаци стал для Мин чрезвычайно грозной фигурой, поскольку она уже не могла с прежней легкостью находить среди чжурчжэней союзников для противодействия ему. Однако то, что Нурхаци избрал себе монгольский титул «хан», показывает, что он все еще был тесно связан с миром племенной политики и не считал себя равным минскому императору.

С точки зрения чжурчжэней, основные события происходили в организационной, а не в идеологической области. Нурхаци отказался от всякого совместного управления и заставил своих родственников занять подчиненное положение. Предпринятые им шаги были небольшими, но чрезвычайно важными. На раннем этапе существования династии Нурхаци и его преемники сталкивались с одной и той же дилеммой: глава государства мог централизовать власть только в том случае, если забирал ее у своих родственников, отдававших предпочтение слабой конфедерации автономных племен.

Расширение государства вскоре поставило перед Нурхаци ряд экономических проблем. Первоначальная основа его власти надежно обеспечивалась имеющимися природными ресурсами, и он укреплял эту основу, участвуя в торговле с Китаем. Набеги с целью грабежа и захвата пленников также обогащали Нурхаци. Такой подход к финансированию имел два недостатка. Во-первых, плодородная земля вокруг города Хэтуала и других населенных пунктов, находящихся под контролем чжурчжэней, была вскоре полностью освоена. После того как все доступные земли начали обрабатываться, большого смысла в захвате новых пленников уже не было. Во-вторых, чжурчжэни имели чрезвычайно обременительную с финансовой точки зрения военную структуру — массу не занятых в производстве солдат и офицеров, которые требовались во время войны, но слишком дорого обходились государству в периоды мира. Еще в 1615 г., когда бэйлэ хотели напасть на монголов, Нурхаци отложил акцию, объяснив это так: «Мы не имеем достаточно еды, чтобы прокормить себя. Если мы их завоюем, как мы будем кормить их?»[320]

Обладая большой военной силой, но имея слабую экономическую базу, чжурчжэни часто были вынуждены заниматься набегами просто для того, чтобы прокормить себя. Наконец в 1618 г. они покорили племя ехэ, но не потому, что это давало какие-то стратегические преимущества, а потому, что чжурчжэням было крайне необходимо продовольствие. Нурхаци предупредил своих монгольских союзников, чтобы они не забирали пищу в качестве добычи, поскольку он сам нуждался в ней для выживания во время зимы. В дальнейшем он просил монголов, чтобы они запасались собственной провизией перед походами. Предпринятая ранее в том же году атака на пограничные позиции Мин также была спровоцирована экономическими трудностями, вызванными решением минского правительства в 1618 г. прекратить торговлю в ответ на набеги чжурчжэней. Мин задолжала Нурхаци значительную сумму денег за женьшень, поэтому именно чжурчжэни и пострадали. Поскольку династия, помимо этого, отказывалась признавать украденные грамоты, которые ранее обогащали сподвижников Нурхаци, он был впервые вынужден завоевать расположенный на китайской территории пограничный город Фушунь (в Ляодуне), и таким образом компенсировать свои потери.

В ретроспективе эти два завоевания рассматриваются как осуществление великого плана маньчжурской экспансии. В действительности оба были сделаны от отчаяния. Они свидетельствовали о характерной особенности, которая проявилась в более поздних кампаниях, когда обладавшие большой военной силой чжучжэни были вынуждены нападать не потому, что это было выгодно с военной точки зрения, а ввиду крайней экономической необходимости. Великая эпоха маньчжурских завоеваний была результатом скорее экономической нестабильности, нежели четкого военного планирования.

Хотя пограничные набеги были обычным делом, атака чжурчжэней на Фушунь стала первым серьезным конфликтом между Нурхаци и Мин. В ответ Китай отправил против чжурчжэней в 1619 г. экспедиционный корпус численностью 80 000–90 000 человек. Нурхаци разгромил его при Сарху, что повлекло за собой капитуляцию городов Ляодуна, и к 1621 г. вся территория полуострова к востоку от реки Ляохэ оказалась в руках чжурчжэней. Впервые власть Нурхаци распространилась на бывшие минские провинции, и ему пришлось заняться незнакомым делом — налаживанием административной системы на коренных китайских землях. Именно в связи с этим и появилась дуальная форма организации управления, которая была создана не по плану, а методом проб и ошибок. По форме новая структура напоминала модель организации, созданной сяньбийцами-муюнами и киданями, поскольку предшествующие маньчжурские династии сталкивались с теми же проблемами, что и чжурчжэни, и находили аналогичные решения, когда захватывали территорию Ляодуна.

Захват Ляодуна не встретил всеобщей поддержки со стороны чжурчжэньской знати. До 1619 г. Ляодун представлял собой пограничье, на которое совершались набеги с целью захвата рабов и добычи. Поскольку знамена имели право присваивать себе всю захваченную добычу, они нуждались в постоянной территории для набегов. Несмотря на то что включение Ляодуна в состав чжурчжэньской империи увеличило ее размеры, набеги на эту территорию стали невозможны, а доходы от налогов шли теперь имперскому правительству, а не знаменам. Вторым предметом недовольства была неплеменная форма управления, используемая Нурхаци в Ляодуне. Традиционно новые подданные распределялись между знаменами в качестве дополнительных стрел, увеличивая личный состав каждого знамени и усиливая возглавлявшего его бэйлэ. Нурхаци нарушил эту традицию, объявив, что, поскольку весь Ляодун населен китайцами, с его жителями будут обращаться как с подданными государства, не имеющими отношения к племенным знаменам, а китайские чиновники останутся на своих местах, чтобы исполнять незнакомые кочевникам административные функции. Это явилось двойным ударом по бэйлэ. Им было отказано в праве на добычу и захват пленников, которые являлись основным источником дохода. Более того, китайские подданные и территория должны были оставаться под единоличным контролем Нурхаци. Таким образом, государство чжурчжэней создало модель дуальной организации, которая предполагала, что нечжурчжэньские подданные будут лояльны ему, не являясь частью его племенной основы.

Оппозиция новой политике проявилась открыто, когда Нурхаци перенес столицу на юг, в бассейн китайской реки Ляохэ, т. е. за пределы территории племен. Первоначально она была перенесена в Сарху, а затем в Ляоян (Мукден). Кроме того, Нурхаци потребовал, чтобы вслед за столицей на юг переместились и знамена. Его племянник Амин, сын Шурхаци, самый своенравный из бэйлэ, открыто бросил вызов Нурхаци, поначалу отказавшись занять предписанную ему территорию. Некоторые из сыновей Нурхаци вместе с сочувствующими им амбанями планировали захватить престол и вернуться к старым порядкам. Нурхаци раскрыл заговор и, чтобы удержать власть, отреагировал незамедлительно. Казнив некоторых из своих старых советников, он, чтобы уменьшить силу бэйлэ, отобрал у них многие китайские семьи, пожалованные им ранее. Экономическая независимость знамен была еще раз подорвана в 1622 г., когда Нурхаци объявил, что отныне вся добыча, взятая во время набегов, будет распределяться поровну между всеми 8 знаменами. Это было сделано для того, чтобы предотвратить усиление какого-то одного из знамен. Во исполнение приказа амбаням было предписано лично наблюдать за распределением трофеев и вести их строгий учет.

Политика Нурхаци по отношению к китайским подданным первоначально по форме напоминала его политику по отношению к чжурчжэням. Хотя китайцы и не входили в систему знамен, Нурхаци нуждался в их труде, чтобы развивать сельскохозяйственное производство. Он попытался переманить земледельцев из степи Ляоси, управляемой Минами, на земли чжурчжэней, обещая им лучшую жизнь: «Если вы пойдете внутрь [Китая], ваш император, поскольку он плох, не будет заботиться о вас. Если вы пойдете в Гуан-нин, монголы примут вас. Но есть ли у них зерно или одежда? Если вы придете в Ляодун на востоке, я дам вам землю и буду хорошо обращаться с вами. Приходите в Ляодун»[321]. Эта бесхитростная пропагандистская кампания провалилась, потому что условия жизни в Ляодуне на самом деле не были такими уж хорошими, а гражданские беспорядки в Китае еще не довели людей до такого состояния, чтобы они готовы были уйти. В прежние эпохи массовый переход населения к правителям «варварских» государств происходил только тогда, когда действующая в Китае система управления полностью рушилась. В такие периоды инородческие пограничные государства обеспечивали лучшую защиту от бродячих вооруженных отрядов и голода. Состояние дел в минском Китае еще не достигло этой критической точки.

Нурхаци начал правление в Ляодуне, предполагая, что проживающие там китайцы могут быть интегрированы в чжурчжэньское государство так же, как прежде были интегрированы чжурчжэни, монголы и пограничные китайцы. После неприятностей с бэйлэ Нурхаци, должно быть, видел в китайцах полезный противовес влиянию племен. Однако, как только он приказал китайским и чжурчжэньским семьям, проживавшим вдоль границы, переселиться в общие деревни, вспыхнули острые разногласия (план переселения был предложен китайцами, чтобы избежать депортации). Хотя чжурчжэням и китайцам было приказано обрабатывать землю совместно, чжурчжэни обращались с китайцами как со своими слугами, а не как с равноправными работниками. Китайцы, проживавшие в Ляодуне, были разочарованы таким отношением и в 1623 г., после неурожая, восстали. Хотя восстание и было быстро подавлено, оно серьезно напугало чжурчжэней, поскольку китайцы применяли тактику тайного отравления своих соседей-чжурчжэней. Эти отравления убедили Нурхаци, что его планы по ассимиляции китайцев не сработали. Поэтому он стал проводить политику сегрегации, направленную на разделение чжурчжэньской и китайской общин, создавая специальные чжурчжэньские поселки и обособленные чжурчжэньские кварталы в городах. Письмо Нурхаци к руководителям знамен, в котором он описывает новую политику в области правовых вопросов, дает представление о его резком, безыскусном стиле. В позднейшие эпохи этот стиль был смягчен цинскими историками, которые пытались подретушировать образ основоположника великой династии в китайских хрониках.

Давайте сделаем так, чтобы все наши бэйлэ и чиновники жили счастливо. Если нынче я разгневан и плюю в ваши лица, так это потому, что вы неверно судите преступников. Почему вы позволяете китайцам, занимающим высокие посты, быть равными вам? Если маньчжур совершил какое-либо преступление, обратите внимание на его заслуги. Спросите, что он сделал. Если имеется какой-нибудь небольшой предлог, используйте его как основание, чтобы простить его. Если же китаец совершил какое-либо преступление, заслуживающее смертной казни, или он не трудится так усердно, как обязан, или своровал что-либо, почему бы не убить его и всех его потомков и родственников вместо того, чтобы освобождать его после побоев? Тех же китайцев, которые были с нами со времен Фэйала, судите, как чжурчжэней. Как только приговор вынесен, вы не можете снова изменить его. Он подобен мулу, который не знает дороги назад. Вы, восемь бэйлэ, тайно прочтите это письмо бэйлэ и чиновникам различных знамен. Не допускайте, чтобы люди услышали это. Знаете ли вы, что они [китайцы] отравили наших женщин и детей в Яо-чжоу после ухода наших войск?[322]

Основы маньчжурской дуальной системы управления с ее разделением чжурчжэньской и китайской администраций родились вместе с первым опытом управления Ляодуном. Эта политика пришла на смену старой племенной модели управления, которая не годилась для руководства китайским населением в китайских провинциях. Нурхаци добился включения в свое государство небольших племен чжурчжэней и монголов, а также групп китайцев, проживавших вдоль границы, однако многочисленность китайцев Ляодуна и опасность восстания с их стороны убедили его в необходимости проведения новой политики. Разделение чжурчжэней и китайцев не было вызвано, однако, расовыми предрассудками, поскольку в письме, цитируемом выше, говорится, что старые китайские семьи, которые находились в союзе с чжурчжэнями еще до завоевания Ляодуна, нужно рассматривать как равные семьям чжурчжэней. По-видимому, это была политическая стратегия, направленная на сохранение власти небольшого числа завоевателей над гораздо большим числом китайцев.

В соответствии с новыми правилами китайцам и монголам было запрещено носить оружие, тогда как чжурчжэни были обязаны носить его. Были созданы отдельные чжурчжэньские кварталы в городах. Китайские чиновники, которым были пожалованы должности для управления китайским населением, были переведены на низшие ступени иерархической лестницы. Последняя мера озлобила многих из них, ведь они переходили на сторону чжурчжэней в надежде сохранить прежние звания и должности. Они оставались лояльными во время восстания 1623 г., поднятого местными китайскими крестьянами, однако новые притеснения со стороны чжурчжэней подтолкнули их к восстанию, которое вспыхнуло в 1625 г. Этот бунт, как и предыдущий, был быстро подавлен чжурчжэнями. Многие мятежные чиновники лишились своих должностей. Масштабы чисток, однако, были ограниченными, поскольку чжурчжэни нуждались в китайском опыте управления и участии китайского населения в обработке земли и ратной службе. Когда, вслед за восстанием 1625 г., большое число китайцев бежало, Нурхаци предостерег своих командиров от массовых убийств. «Если жители Ляодуна восстали и бежали, они совершили преступление. Но зачем убивать их? Берите их в солдаты, и пусть китайцы сражаются с китайцами. Это пойдет на благо чжурчжэням»[323]. Чжурчжэни учились искусству управления, но делали это медленно.

Раннее государство Цин

Нурхаци скончался в 1626 г. после безуспешной атаки на Ляоси, во время которой войска Мин использовали против чжурчжэней пушки. Он оставил своим наследникам небольшое пограничное государство, все еще плохо организованное и отягощенное проблемами государственного роста, которые было не так-то просто решить. Он очень умело манипулировал политическими силами племен для создания системы знамен и был достаточно умен, чтобы централизовать власть, обеспечивавшую контроль над этой системой. Однако его взгляд на мир был скорее местечковым, нежели имперским. Даже после провозглашения себя ханом Нурхаци не был способен отделить интересы чжурчжэньского государства от интересов чжурчжэньских племен, за исключением тех случаев, когда под угрозой находилась его личная власть. Поэтому его успехи в завоевании Китая и управлении знаменами были ограниченны. Хотя Нурхаци в борьбе против соперников и стремился централизовать власть, он все еще был приверженцем идеи совместного племенного правления. В своем завещании он призывал к созданию общей конфедерации, управляемой советом с периодически сменяющимся руководителем. По иронии судьбы в этом призыве слышится ностальгия по маньчжурской клановой форме правления, с которой Нурхаци так яростно боролся при жизни. Его сыну Хунтайцзи удалось достичь большего и превратить чжурчжэньское племенное ханство отца в «маньчжурское» государство, способное бросить вызов Китаю.

После смерти Нурхаци началась борьба за власть, которая выявила все противоречия в политической организации чжурчжэней. На протяжении всей своей жизни Нурхаци ориентировался на племена. Он пытался контролировать чжурчжэней путем роспуска прежних племенных союзов или путем их реорганизации. Однако он делал это для сохранения своей личной власти, а не в рамках единого плана действий по созданию постоянного централизованного правительства. В своем завещании Нурхаци предлагал, чтобы управление осуществлялось советом из восьми бэйлэ, каждый из которых командовал бы знаменем. Они должны были собираться вместе и принимать коллективные решения, причем каждый должен был по очереди становиться руководителем совета. Такой совет существовал с 1621 г., однако, поскольку Нурхаци твердо удерживал бразды правления в своих руках, он не играл большой роли. Передача власти совету племен была весьма популярной у многих бэйлэ, поскольку она означала возврат к старым племенным формам правления и обещала каждому бэйлэ большую власть и автономию. Бэйлэ были готовы с радостью отказаться от любых общечжурчжэньских имперских планов, чтобы укрепить собственное положение, как они это сделали пятью годами ранее, когда выступили против оккупации Нурхаци Ляодуна. В ближайшей перспективе уже маячили разделение территории ханства на несколько частей и превращение каждого руководителя знамени в независимого правителя.

Хунтайцзи, самый младший из «старших бэйлэ», был противником развала государства и быстро захватил верховную власть, воспользовавшись раздорами среди бэйлэ. Согласно завещанию Нурхаци, каждый из трех сыновей императрицы Сяо-ле — Доргонь, Додо и Ацзиге — должен был получить по знамени. «Старшие бэйлэ» опасались, что, если эти три брата будут действовать совместно со своей матерью, которая оставалась вдовствующей императрицей, они захватят власть в государстве. Этот страх усиливался слухами о том, что Нурхаци выбрал своим наследником Доргоня. В ответ «старшие бэйлэ» принудили Сяо-ле к самоубийству и передали знамена только Доргоню и Додо. Хунтайцзи забрал себе дополнительное знамя, став, таким образом, командующим простым и окаймленным желтыми знаменами. Он привлек на свою сторону (или вынудил перейти) Дайшаня, самого старшего из бэйлэ, который был предводителем простого красного знамени, и его сына Йото, который возглавлял окаймленное красное знамя.

Они согласились поддержать кандидатуру Хунтайцзи на ханский престол. Самый старший сын Сяо-ле, Ацзиге, в борьбе за власть не участвовал, поскольку ему отказали в получении знамени. В то же время Додо и Дайшань[324] были слишком молоды, чтобы эффективно использовать подчиненные им знамена. Таким образом, Амин, двоюродный брат Хунтайцзи, соглашавшийся признать Хунтайцзи правителем только в обмен на независимость своего окаймленного голубого знамени, оказался в изоляции. В отличие от своего отца Нурхаци Хунтайцзи имел представление об управлении империей, что ясно видно из письма, в котором он отвергает план Амина по отделению: «Если я разрешу ему [Амину] уйти, то тогда и два красных, два белых и одно простое голубое знамена смогут пересечь границу и жить вне наших пределов. Тогда я останусь без страны, и чьим императором я буду? Если я последую этому предложению, империя развалится на части»[325]. Избрание Хунтайцзи ханом было лишь первым шагом к созданию настоящего имперского государства, в котором все племена должны были полностью подчиняться династии. Проводимая им политика централизации включала в себя три основных пункта: отстранение от власти «старших бэйлэ», увеличение численности и полномочий китайских чиновников и уменьшение самостоятельности знамен.

Если бы «старшие бэйлэ» действовали совместно, они смогли бы отстранить Хунтайцзи от власти. Для того чтобы воспрепятствовать этому, Хунтайцзи срочно отстранил «старших бэйлэ» от руководства знаменами и упразднил в 1629 г. чередование бэйлэ на посту главы совета империи. Его первой жертвой стал Амин, сын Шурхаци. Амин всегда был самым непокорным бэйлэ еще во времена Нурхаци. Сыновьям последнего он приходился двоюродным братом и не имел среди них большой поддержки. После того, как он скверно руководил войсками в кампании против Китая (1630 г.), Амин был лишен знамени. Им завладел Хунтайцзи, ставший отныне предводителем трех из 8 чжуржэньских знамен. В следующем году он выступил против своего единокровного брата Мангултая, который был арестован, смещен с должности и умер в тюрьме спустя два года. Мангултай был посмертно обвинен в измене, что привело к аресту и казни всей его семьи. Последний из «старших бэйлэ», Дайшань, спас свою жизнь, предложив в будущем передать всю верховную власть Хунтайцзи. Однако даже он не избежал чистки, устроенной Хунтайцзи. Он был обвинен в неповиновении, но помилован. Таким образом, «старшие бэйлэ» были либо умерщвлены, либо окончательно запуганы. Когда в 1636 г. Хунтайцзи официально провозгласил себя императором, открытой оппозиции его власти среди племенной знати уже не существовало.

Однако Хунтайцзи не просто устранил своих соперников — он также изменил структуру управления, чтобы навсегда уменьшить политическое влияние вождей племен. Для этого он стал опираться на растущую прослойку китайских чиновников, которая была предана новому маньчжурскому государству и его лидеру, а не бэйлэ. Эти чиновники могли достичь успеха только в том случае, если управление в чжурчжэньском государстве строилось не столько на племенных традициях, сколько на основе централизованного бюрократического аппарата. Китайские чиновники были лучше знакомы с искусством государственного управления, чем соперничавшие с ними представители племен, и предпочитали имперскую модель государственной власти. Хунтайцзи осознал, что китайцы могут стать важным противовесом племенным чиновникам знамен, и поэтому усиливал как их военную мощь, так и влияние в государстве. Первое китайское знамя было создано в 1630 г., второе — в 1637 г.; к 1639 г. уже существовало четыре, а к 1642 г. — 8 китайских знамен. После маньчжурских завоеваний на территории Внутренней Монголии были созданы и монгольские знамена. Это коренным образом изменило значение первоначальных чжурчжэньских знамен, которые все еще были закреплены за отдельными бэйлэ. Новые знамена подчинялись непосредственно имперскому правительству, а их предводители не имели той автономии, которая была у предводителей чжурчжэньских знамен. Таким образом, правительство могло использовать их, чтобы удержать чжурчжэньских бэйлэ в повиновении.

Официальное объявление о создании династии Цин в 1636 г. продемонстрировало возросшие амбиции и организационную зрелость государства Хунтайцзи. Годом ранее Хунтайцзи запретил использование терминов «чжурчжэни» и «[династия] Цзинь». Оба названия, как он считал, напоминали о том времени, когда его народ был небольшим племенем и управлялся крохотной династией. Династия «Великая Цин», повелевающая народом, которой отныне стал именоваться «маньчжурами», претендовала на большее. Подготовка к этим грандиозным переменам началась еще в 1629 г., когда была создана канцелярия на китайский манер. В том же году прекратилось чередование бэйлэ на посту главы совета империи. Вместе с созданием в 1631 г. системы «шести палат» появились новые места для китайских чиновников. Провозглашая создание новой династии, Хунтайцзи учредил и надзирающий орган для контроля за «шестью палатами» и бэйлэ. Были созданы также три ведомства по ведению внутридворцовых дел: ведомство по составлению записей, кадровое ведомство и собственно секретариат.

Все эти административные изменения передавали власть непосредственно в руки императора в ущерб бэйлэ и другим чжурчжэньским чиновникам. Значение маньчжурских знамен было уменьшено до роли важных «подпорок» маньчжурского государства, частью которого они являлись, но которое уже не контролировали. Дуальная организация, отделившая китайское население от маньчжуров, также могла быть использована императором для того, чтобы лишить племенных вождей независимого доступа к источникам обеспечения и сделать их лояльными политике двора.

Китайские чиновники помогали Хунтайцзи уменьшить силу знамен, разрабатывая реформы, нацеленные на централизацию политической и экономической власти в руках императора. В одном из проектов они предлагали разрушить саму основу независимости знамен и выдвигали требование, чтобы добыча, захваченная во время пограничных военных кампаний, уже не делилась поровну между знаменами, а поступала непосредственно хану, который распределял бы ее так, как сочтет нужным. По иронии судьбы первоначально Нурхаци настаивал на равном распределении добычи между 8 маньчжурскими знаменами, чтобы предотвратить возвышение одного из них, однако теперь, поколение спустя, Хунтайцзи намеревался изменить эту политику, чтобы сделать знамена более зависимыми от престола и уменьшить их автономию. То, что Хунтайцзи опирался на китайских чиновников и институты, созданные на китайский лад, оказалось в этом деле чрезвычайно полезным. Однако маловероятно, чтобы в ту эпоху имела место существенная китаизация маньчжурского двора. Например, китайцы, составляя докладные записки для маньчжурских чиновников и периодически вставляя туда философское обоснование достоинств автократии, старались выразить свои мысли в упрощенной форме: так, один из авторов предупреждал, что «если десять овец имеют девять пастухов… то, думаю, через несколько лет обязательно начнутся беспорядки и разлад, и положение станет неуправляемым»[326].

Войны, которые вел Хунтайцзи, были широкомасштабным продолжением политики набегов и захвата пленных, проводившейся Нурхаци для финансирования государства и армии. Оборонительные сооружения Мин на северо-востоке, особенно в стратегическом Шань-хайгуаньском проходе, взять штурмом не удалось. Для того чтобы нападать на Китай, маньчжуры нуждались в сотрудничестве с монголами, с территории которых можно было осуществлять успешные атаки. Поэтому внешние сношения имели решающее значение для успеха маньчжуров. Проблема Хунтайцзи заключалась в том, что маньчжурские армия и аппарат росли быстрее, чем расширялась экономическая база государства Цин. Кроме этого, постоянно не хватало продовольствия, которым можно было заплатить за поддержку соседних монгольских племен. В 1627–1628 и 1635–1636 гг. на территории Маньчжурии отмечался голод. Серебро, которого во времена Нурхаци было в избытке, стало дефицитным металлом, и члены маньчжурской администрации вместо регулярного жалованья получали рабов. Таким образом, военная стратегия и тактические задачи маньчжуров определялись в основном необходимостью получения дополнительных ресурсов, а не генеральным планом завоевания и присоединения новых территорий. Кратковременные военные успехи доставляли средства, необходимые для финансирования маньчжурского государства, и побуждали Хунтайцзи начинать одну военную кампанию за другой в надежде, что династия Мин рухнет прежде, чем Цин.

Первые дипломатические шаги Хунтайцзи после захвата власти были направлены на получение денег. В 1627 г. он попытался договориться с китайцами о мире в обмен на золото и серебро. Минское правительство, учитывая нанесенное маньчжурам годом ранее поражение, отказалось рассматривать это предложение. Хотя Мин и потеряла изолированный район Ляодуна, ее оборонительные сооружения на северо-востоке оставались крепкими. Неспособность маньчжуров преодолеть пограничные укрепления Мин (по сравнению с более ранними успехами монголов) означает, что маньчжурские войска не были слишком сильными. Получив от Китая отказ, Хунтайцзи вторгся в Корею. Корейский король согласился снабжать маньчжуров серебром и тканями, позволив таким образом Хунтайцзи в том же году возобновить атаки на минскую границу — но все они были отбиты.

Поскольку прямые нападения на защитные сооружения Мин в Ляоси оказались безуспешными, Хунтайцзи в 1629 г. попросил помощи у своих монгольских союзников, надеясь использовать их территорию как плацдарм для атак на Китай. Это было первое из многочисленных вторжений маньчжурских войск через территорию Монголии. Оно наглядно продемонстрировало стратегическую важность позиции, занимаемой монголами. Еще в 1619 г. Нурхаци подписал договор с пятью халха-монгольскими племенами Внутренней Монголии в целях создания наступательного союза против Мин. Десятью годами позже Хунтайцзи подписал такое же соглашение с монгольским племенем харачинов[327]. Эти договоры имели большое значение по двум причинам: во-первых, маньчжурам нужна была монгольская территория в качестве базы для набегов на Китай, а во-вторых, монголы представляли угрозу для экспансии самих маньчжуров. Монголы располагались по флангам маньчжурского государства и могли напрямую атаковать его или просто помочь китайцам, отказав маньчжурам в лошадях и в праве передвижения по своим землям. К счастью для маньчжуров, монголы были раздроблены, а минский двор слишком консервативен для того, чтобы вести политические игры с племенами.

Китайско-монгольский союз стал реальной угрозой, когда Лигдан-хан (правил в 1604–1636 гг.) попытался в 1620-е гг. объединить монгольские племена под своим руководством. Он был предводителем монгольского племени чахаров, внуком Тумэнь-хагана и представлял собой самую старшую линию Чингисидов в Монголии. Однако со времен Алтан-хана титул хагана утратил былой авторитет. Лигдан-хан попытался вернуть себе власть, которая была у его предшественников, с помощью силы, чтобы создать в степи новую империю. Это поставило его в оппозицию к большинству монгольских племенных вождей, которые довольствовались положением иждивенцев, живущих за счет минских субсидий. Чахары были единственным крупным монгольским племенем, отказавшимся присоединиться к даннической системе и, следовательно, не заинтересованным в ее сохранении. Вожди других степных племен рассматривали чахаров как угрозу существовавшему status quo и активно противились любой попытке объединения монголов. Некоторые племена вместе с маньчжурами составили оппозицию Лигдан-хану.

Хотя чахары были враждебны Китаю, династия Мин осознавала все выгоды дружбы с ними в качестве противовеса маньчжурам. После того как в 1618 г. пал Ляодун, Мин фактически заключила союз с Лигдан-ханом. Такие союзы со степными кочевниками оберегали династии Хань и Тан от внешних угроз и внутренних восстаний, однако Мин не сумела воспользоваться преимуществами союза с чахарами. Например, когда в 1621 г. старый пограничный чиновник Ван Сян-цзянь предложил, чтобы минское правительство ежегодно выделяло 1 000 000 лянов серебра на поддержание монгольского буферного государства, блокирующего Шаньхайгуаньский проход, это предложение было отвергнуто, а принята идея повторного завоевания прилегающего к проходу района (хотя Мин и продолжала производить выплаты чахарам). Лигдан был зависим от этих денежных вливаний из Китая, с помощью которых он финансировал свои притязания на власть. Когда в 1628 г. выплаты были прекращены, чахары прекратили войны в степи и возобновили нападения на Китай. В течение года Лигдан утратил контроль над степью, и в 1629 г. маньчжуры смогли использовать монгольскую территорию в качестве плацдарма для широкомасштабного нападения на Китай, предпринятого с помощью тумэтов и харачинов. Близорукая пограничная политика лишила Мин единственной силы, способной сдерживать маньчжуров.

Маньчжуры использовали распри среди монголов с целью организации наступательного союза против чахаров. В 1632 г. они внезапно атаковали чахаров и разгромили их, вынудив Лигдана со своими людьми бежать на запад. Через два года маньчжуры опять напали на чахаров и нанесли им поражение. Лигдан-хан умер от оспы в следующем, 1635 г., и с его смертью окончательно прекратилось сопротивление маньчжурам в Южной Монголии. Все пограничные монголы от Маньчжурии до Ганьсу были включены в систему знамен. Избавившись от оппозиции на западе, Хунтайцзи укрепил свой титул императора. Теперь маньчжуры могли сосредоточиться на Китае и атаковать по всей границе.

Единство монголов всегда представляло смертельную угрозу планам маньчжуров. Если бы кто-то из монгольских вождей сумел организовать единый фронт, то маньчжуры, окруженные с запада и юга, пали бы жертвой внешнего вторжения или просто прекратили свое существование, лишившись объектов для набегов. Поэтому политические отношения с монголами были для Хунтайцзи так же важны, как отношения с Мин. Отчасти это объяснялось финансовой несостоятельностью маньчжуров и их потребностью в набегах. Маньчжурские земли могли прокормить местное население, но не могли удовлетворить потребности союзных монгольских племен. Таким образом, добыча из Китая и серебро из Кореи шли на оплату богатых даров монголам, чтобы склонить последних к сотрудничеству. Маньчжуры шли на эти расходы, чтобы предотвратить объединение монголов под руководством Лигдана и не дать Мин заменить пассивные даннические договоры наступательным альянсом. Маньчжуры помогали монголам даже за счет собственных подданых. Зерно, которого всегда недоставало Цин, в первую очередь направлялось союзным монгольским племенам на западе, обеспечивавшим маньчжуров лошадьми и соглашавшимся (за плату) прекратить отношения с Китаем. Автор одного документа, написанного вскоре после заключения маньчжурско-монгольского союза, жаловался: «К настоящему времени [1633 г.] маньчжурские чиновники полностью продали все зерно, чтобы купить лошадей. Поэтому не осталось никакой пищи, и население страдает уже несколько лет»[328].

Хотя присоединение монголов усилило военную мощь маньчжуров и обеспечило последним важные стратегические преимущества, Цин по-прежнему не могла прорваться через ключевые оборонительные позиции Мин в Шаньхайгуаньском проходе. Почти ежегодные нападения на Китай стали обычным делом, однако своей целью они имели грабеж, а не завоевание. В 1638 г. вновь было совершено вторжение в Корею, целью которого было увеличение размеров получаемой дани и обеспечение Маньчжурии зерном. Военные походы на север привели к покорению диких и слабоорганизованных племен, населявших маньчжурскую лесную зону. Однако все это были операции, направленные лишь на сохранение status quo. Подобно стратегиям других династий-«падальщиков», стратегия Цин состояла в поддержании военной мощи и эффективной организации для того, чтобы воспользоваться политическими беспорядками в Китае. Шанс представился в 1644 г., год спустя после смерти Хунтайцзи, после неожиданного краха династии Мин и последовавшего вслед за ним развала пограничной оборонительной системы.

Указатель основных имен

Восточные монголы

Монгольские племена в Северной и Южной Монголии

Управлялись представителями рода Чингисидов

Основу составляли племена чахаров и тумэтов

Ойраты (западные монголы)

Монгольские племена в области Алтая и Тянь-Шаня

Управлялись представителями нечингисидских родов

Урянхайцы

Кочевые племена вдоль северо-восточной границы Китая

Состояли из племен доянь, фу-юй и тай-нин

Чжурчжэни

Лесные племена Северной Манчьжурии

Объединены Нурхаци в начале XVII в.

Алтан-хан

На протяжении 40 лет (1507–1582 гг.) вождь монгольского племени тумэтов

Внук Даян-хана

Установил даннические взаимоотношения с двором Мин

Аруктай

Вождь восточных монголов в ранний период существования Мин

Убит ойратами в 1434 г.

Даян-хан

Вождь восточных монголов (правил в 1488–1533 гг.)

Восстановил власть и авторитет Чингисидов в Монголии

Лигдан-хан

Вождь монгольского племени чахаров (правил в 1604–1636 гг.)

Представлял самую старшую ветвь Чингисидов в Монголии

Не сумел объединить монголов против маньчжуров

Нурхаци

Объединитель племен чжурчжэней (1559–1626 гг.)

Заложил основы династии Цин

Хунтайцзи (Абахай)

Преемник Нурхаци (правил в 1626–1643 гг.)

Реорганизовал государственную структуру и провозгласил создание династии «Великая Цин»

Изменил название «чжурчжэни» на «маньчжуры»

Эсэн

Вождь ойратов (правил в 1439–1455 гг.)

Объединил Монголию, захватил в плен императора Мин

Мин (1368–1644 гг.)

Император Хун-у

Первый император династии Мин (правил в 1368–1398 гг.)

Изгнал монголов из Китая

Император Юн-ло

Второй император династии Мин (правил в 1402–1424 гг.)

Проводил успешные кампании в степи против монголов

Перенес столицу в Пекин