Опасная граница

Падение централизованной власти в степи и Китае

Победа кыргызов привела не к созданию кыргызской империи, а к хаосу и анархии. Образование всех тюркских империй происходило при финансовой поддержке Китая. Кыргызы, дикие кочевники с окраин Сибири, не имели представления о том, каким образом осуществляется подобное взаимодействие, и не предприняли попыток установить его. Они также не пытались установить свое господство над другими степными племенами, покоренными уйгурами. Похоже, они удовлетворились награбленным в Карабалгасуне и отправились восвояси. Внутреннему порядку, который уйгуры поддерживали в степи, пришел конец. Племена получили возможность действовать по собственному разумению, но ни одно из них не имело достаточно сил, чтобы восстановить централизованную власть. Когда китайцы услышали о разгроме уйгуров, они с удовольствием констатировали факт гибели своих врагов, империя которых больше не возрождалась. Однако эта радость была преждевременной. Уничтожение уйгуров, какие бы неприятности они с собой ни несли, оставляло Китай незащищенным как от восстаний внутри страны (в подавлении которых уйгуры были столь полезны), так и от нападений киданей из маньчжурской степи, которые в период Тан сдерживались силами тюрков и уйгуров, подавлявшими своих кочевых соперников.

Неспособность кыргызов осуществлять политику экспансии поражает. В течение 300 лет сменявшие друг друга тюркские и уйгурские династии стремились к этой цели. Для тюрков установление связей с Китаем после атаки на жуаньжуаней стало приоритетной задачей. Уйгуры направили в Китай посланника сразу же после победы над тюрками, чтобы сообщить о разгроме последних и потребовать предоставления им выплат в рамках прежней даннической системы. Как тюрки, так и уйгуры понимали, что стабильность имперской конфедерации зависела от получения субсидий из Китая или добычи, захваченной при нападениях на него. На протяжении многих лет они превратили вымогательство в высокое искусство. Они защищали династию от внутренней оппозиции, чтобы не иссякал поток даннического шелка. Кыргызы же ограничились Орхоном, позволив степи разделиться на части и не обращая внимания на Китай. В Монголии началась анархия, которая не прекращалась 350 лет, пока к власти не пришли монголы.

Имперская конфедерация не являлась простой или естественной формой политической организации в степи. Для ее создания и сохранения требовалось наличие опытного и умелого руководства. У кыргызов оно отсутствовало. Кыргызы пришли из Южной Сибири, с верховьев Енисея. Там проходила самая северная граница степи, за которой начинались обширные леса, населенные охотниками и оленеводами. Исторически это был бедный, но самодостаточный в экономическом отношении край, находившийся в стороне от международных торговых путей. Кыргызы могли участвовать в торговле пушниной, которой славились северные леса, но у них не было столь сложной организации, как у тюрков или уйгуров, имевших давние связи с крупными центрами мировой цивилизации: Китаем, Согдом, Персией и Византией. Короче говоря, кыргызы были диким кочевым племенем, хотя и могущественным в военном отношении. Для них Карабалгасун сам по себе уже представлялся источником большого богатства. Единственным их желанием было захватить его. Неискушенные кочевники появлялись на границах Китая с похожими целями и ранее, но имелась существенная разница между ограблением китайского города и ограблением столицы уйгуров. Китайский город был продуктом оседлой аграрной цивилизации, которая могла восстановиться, используя собственные ресурсы. Столица уйгуров была торговым городом, основанным по приказу кочевых правителей. Она могла восстановиться только в том случае, если бы кыргызы воссоздали всю старую систему. Однако они не сделали этого. Карабалгасун вновь превратился в пастбище для овец.

Ситуация могла развиваться и по-другому, если бы кыргызы использовали старую уйгурскую знать в своем новом государстве. Уйгурские советники могли бы объяснить кыргызам, какие средства необходимы для сохранения даннической системы. Вместо этого уйгурские аристократы бежали на юг и стали руководителями двух оседлых оазисных городов-государств в Туркестане. Эти государства, Ганьчжоу и Кочо, предоставили уйгурам новую базу для продолжения их прежней деятельности как торговых посредников. Именно уйгуры, а не кыргызы, продолжали направлять посланников в Китай, торговать лошадьми и обменивать яшму на шелк. Хотя уйгуры и утратили военное могущество, необходимое для того, чтобы вымогать большие субсидии, они сохранили заметную роль в международной торговле. Как независимое государство Кочо просуществовало до эпохи монголов, на которых уйгуры оказали большое влияние. Не забыли уйгуры и о важности связей с Тан. В последние годы существования Танской династии их оазисные царства продолжали направлять посланников ко двору и даже предлагали Китаю военную помощь[207].

Кыргызы, несмотря на военные успехи, превратили Орхон в захолустье. Пятьдесят лет спустя они были изгнаны оттуда армиями киданей, поскольку именно кидани, выходцы из Маньчжурии, в конце концов извлекли выгоду из анархии в степи.

Тан приветствовала падение уйгуров. В 843 г. она атаковала и уничтожила уйгурские племена, которые бежали в поисках убежища на границу с Китаем. По счастливому стечению обстоятельств в то же время исчезла и угроза вторжения в Китай со стороны тибетцев, поскольку последний царь Тибета был свергнут и в его стране начались беспорядки. Кыргызы не выказывали каких-либо намерений нападать на Китай. На некоторое время могло даже показаться, что пограничные проблемы Тан сошли на нет. Однако это было не так. Крушение централизованной власти в Монголии и Тибете привело к росту влияния и самостоятельности мелких племенных вождей. Хотя и не представляя большой угрозы для Китая, эти вожди создавали достаточно проблем, чтобы заставить Тан поддерживать старые оборонительные укрепления вдоль границы.

Основная проблема, стоявшая перед Тан, но не признававшаяся ею, заключалась в том, что своим продолжительным существованием империя была обязана военной поддержке кочевников. Несмотря на заносчивость и жадность, уйгуры были верными союзниками, сыгравшими большую роль в подавлении восстания Ань Лу-шаня. Не желая признавать свою зависимость от номадов, Тан не смогла понять, что их падение лишило ее важной военной опоры, которая могла быть использована в крайних случаях. Конец уйгуров стал предвестником заката самой Тан.

Внутренние проблемы Китая не были чем-то новым для Тан. Еще до восстания Ань Лу-шаня северная часть империи была поделена между множеством самостоятельных военных правителей, которые признавали легитимность, но не власть двора в Чанъани. Со временем двор стал все более зависеть от доходов, получаемых на юге, в бурно развивающейся области на реке Янцзы. По мере роста налогов возрастали и волнения в этом регионе, хотя ко времени падения уйгуров династия еще могла противостоять атакам мятежников. Несмотря на это, в течение последующих 20 лет ситуация вышла из под контроля Чанъани. В 859–860 гг. предводитель мятежников Цю Фу смог объединить многочисленные банды грабителей в единую армию и начал создавать аппарат управления на южном берегу Янцзы. После ожесточенной борьбы Тан сумела подавить восстание, но командующий императорской армией вынужден был использовать несколько сотен уйгурских и тибетских наемных конников, чтобы укрепить свои войска[208].

Восстание было первым из целой серии мятежей на юге, включая бунты в гарнизонах. Наиболее известным из последних было восстание под предводительством Пан Сюня. Он был одним из военачальников на южной границе, когда, получив приказ остаться на дополнительный срок службы, его солдаты восстали. Двинувшись на север, они ограбили большую территорию в районе Янцзы и в 868–869 гг. перерезали канал, снабжавший Чанъань. Правительственные войска смогли подавить восстание только с помощью тюрков шато. Тюркский предводитель Чжуе Чи-синь командовал трехтысячным войском — т. е. тем самым количеством воинов, которое присылали Тан уйгуры для атаки на Ань Лу-шаня. Как и в случае с уйгурами, этот небольшой конный отряд сыграл решающую роль в ряде сражений. Предводителю тюрков было обещано почетное право использовать императорскую фамилию, и он стал известен как Ли Го-чан.

В обеих кампаниях танские военачальники опирались на иноземные войска. Правда, в отличие от уйгуров, тюрки проживали вблизи границы и использовали свою силу для того, чтобы получить территориальные уступки на севере. Тем не менее тюрки шато оказались более преданны Тан, чем большинство китайских военных наместников. Как и большинство степных кочевников, они не имели желания управлять всем Китаем. Они поддерживали Тан до самого конца. Эти варвары оказались самыми преданными сторонниками династии.

Падение Тан началось в 875 г., когда на юге произошло огромное восстание, возглавляемое Хуан Чао. В 880 г. восставшие заняли Лоян и Чанъань. Танский двор бежал в Сычуань. Годом позже контратаки танских войск остановили продвижение восставших, однако военачальники, опасаясь потерять армии, придерживались оборонительной стратегии. В отчаянии танский двор обратился к своему единственному надежному защитнику — тюркам шато, невзирая на то, что они нападали на другие племена, поддерживаемые Китаем. Под предводительством Ли Кэ-юна, сына прежнего шатосского лидера, тюрки сформировали 35-тысячную армию, выступившую против восставших в 883 г. Вместе с примкнувшими к нему войсками из китайских провинций Ли атаковал и уничтожил гораздо более многочисленные войска мятежников. Хуан Чао оставил Чанъань и отошел на юг. Несмотря на ряд последовавших поражений, он смог выстоять против новых танских атак. Двор опять обратился к Ли Кэ-юну, который в 884 г. двинулся на восток вместе с пятидесятитысячной армией. Потерпев ряд поражений и пережив несколько стихийных бедствий, Хуан Чао бежал с небольшим отрядом сподвижников, преследуемый тюрками. В конце концов, загнанный в ловушку, он кончил жизнь самоубийством, чтобы не позволить Ли получить награду за его пленение.

Ли была обещана должность военного наместника на большей части северных территорий. Такое обещание практически узаконивало его власть, поскольку Китай теперь был разделен на множество милитаризованных провинций под началом независимых правителей. Тюрки могли попросту устранить династию, чья власть более не распространялась за пределы столицы. Вместо этого они сохраняли видимость централизованной власти вплоть до 907 г., пока один из китайских военачальников официально не положил конец династии Тан[209].

Киданьская династия Ляо

Политическая ситуация на границах и внутри Китая после падения Тан по своему характеру напоминала ту, что имела место после падения Хань и захвата власти иноземными династиями. Анализируя события постханьского периода, мы предположили, что в такие периоды действовал определенный тип политической экологии[210], который устанавливал прогнозируемый порядок смены иноземных династий, обусловленный различиями их внутренней структуры. Предложенная модель позволяет выделить три основных типа иноземных династий, обусловленных их происхождением и организацией.

Степные кочевники. Базировались на северной границе Китая и использовали свою племенную военную организацию для того, чтобы стать правителями значительной части Северного Китая. Принимали на себя основную тяжесть борьбы с китайскими военачальниками и образовывали первые иноземные династии в Китае. Однако постоянные военные действия и неспособность создать устойчивую административную систему, а также трудности сочетания китайской и кочевой моделей управления приводили к быстрому их падению.

Консервативные маньчжурские пограничные государства. Начинали как небольшие царства на северо-востоке Китая, объединявшие степных кочевников, лесные племена, китайских земледельцев и горожан. Имели дуальную форму управления. Одна часть административного аппарата была представлена кочевниками, занимавшимися делами племен и военными вопросами, другая — китайскими чиновниками, ведавшими гражданскими делами. Обе части системы находились под контролем императора, который манипулировал ими в своих целях, используя, с одной стороны, китайские законы, чтобы ограничить самостоятельность кочевников, а с другой — военную организацию племен, чтобы предотвратить восстания гражданского населения. Этот тип дуальной организации был результатом длительного развития и мог появиться только в тех районах, где существовала относительная стабильность — т. е. вне зон основных конфликтов в Китае. Такие государства отличались консервативностью и возникали только после падения степных династий. Они были скорее «падальщиками», чем завоевателями, и в лучшем случае контролировали только часть Северного Китая. Хотя такие пограничные государства возникли как на северо-востоке, так и на северо-западе, те, что находились на северо-востоке, имели стратегическое преимущество, поскольку располагались гораздо ближе к равнинным территориям Северного Китая.

Агрессивные маньчжурские пограничные государства. Основывались вождями «диких» племен, происходивших из лесов или из степи. Первоначально находились в зависимости от граничивших с ними консервативных маньчжурских государств. Неспособность последних распространить свою власть на весь Северный Китай означала, что они в конечном итоге сталкивались с серьезными финансовыми проблемами, которые вызывали недовольство основной массы чиновников и армейских офицеров. Нецивилизованные и агрессивные пограничные племена извлекали выгоду из экономических трудностей и военной слабости консервативных государств, изгоняли их династическую элиту, гальванизировали государственные институты и начинали проводить агрессивную политику полномасштабной экспансии с целью подчинить себе весь Северный Китай. Они использовали уже сложившуюся дуальную организацию системы управления и привлекали для создания нового политического порядка большую часть старого правящего класса.

Династия Ляо, основанная киданями, представляет собой отличный пример маньчжурского завоевания. Она, хотя и просуществовала дольше Янь, основанной сяньбийцами-муюнами в IV в., была сходна с ней по форме. Ее политика в отношении степных племен и Китая показывает, каким образом подобные династии возникали и удерживали свою власть.

Кидани были кочевниками-скотоводами и представляли собой крупную силу в среде племен северо-востока на последнем этапе существования Тоба Вэй. Однако все многочисленные попытки создания ими независимого государства пресекались Китаем или степными империями, поскольку хозяева биполярного мира не желали мириться с появлением на границе новой державы. Иллюстрацией этому служит большое число безуспешных восстаний, предпринятых киданями против своих угнетателей в VI–IX вв. В 605 г. кидани напали на Китай и Суй разбила их с помощью тюркских войск. Позднее, в 648 г., кидани признали власть Тан и находились под контролем ее генерал-губернатора вплоть до 695 г. В 695 г. они восстали, так как не получили продовольственной помощи во время голода и их вожди посчитали себя обманутыми китайским правительством. Кидани двинулись на юг и начали закрепляться в районе современного Пекина. Хотя Китай и находился в состоянии войны с восточными тюрками, Тан временно объединилась с ними, чтобы в 697 г. разбить киданей. Китай атаковал армию киданей на юге, в то время как тюрки вторглись в их коренные земли на севере. Восстание захлебнулось, и кидани признали власть тюрков. Когда в 714 г. власть тюрков ослабела, кидани вновь перешли под контроль Китая. Местные киданьские вожди накапливали силы и в 730 г. объявили о своей независимости. В последующие 10 лет кидани отбивали атаки и Тан, и тюрков, но к 740 г. опять покорились Китаю — после того, как вооруженные силы Тан, находившиеся у границы, были существенно увеличены. Такая милитаризация границы вкупе с проблемами организации военных действий против киданей в 745 г. и привела к восстанию под предводительством Ань Лу-шаня, который командовал обороной Тан на северо-востоке. Кидани не возобновляли активных действий до тех пор, пока уйгуры не были уничтожены кыргызами[211].

Эта история неудавшихся восстаний очень типична. Пока степь и Китай были едины, они образовывали биполярный мир, в котором пограничные народы подпадали под власть той или другой стороны. Сохранение биполярного мира на границе было делом настолько важным, что, когда против китайских властей вспыхивали крупные восстания, они подавлялись кочевниками из центральной степи. Возникновение маньчжурского государства после падения централизованной власти в Китае и Монголии должно было состояться. Маньчжурские лидеры в течение 300 лет пытались основать такое государство, но в этом стратегически важном районе они могли надеяться получить власть только при отсутствии противостоящих внешних сил. В более спокойных районах, расположенных к северу, вдоль границы с Кореей, бохайцы в начале VIII в. уже создали царство, организованное по китайскому образцу. Государство Бохай оставалось независимым, поскольку располагалось на окраине как Китая, так и Монголии, войска которых подавляли своих потенциальных соперников на юге. Пока тюрки шато были заняты борьбой с мятежными китайскими военачальниками, а в степи после кыргызов установилось затишье, киданьские правители развернули процесс государственного строительства, которому суждено было заложить основы новой могущественной династии.

В конце IX в. кидани подразделялись на 8 племен под управлением верховного вождя из рода Яолянь. Верховный вождь обладал ограниченной властью, поскольку племена, объединенные под его началом, были достаточно независимыми. Время от времени, после военных поражений, руководство конфедерацией переходило от одного племени к другому. На уровне племен власть была еще более ограниченной, поскольку вождь их избирался на три года. Например, на протяжении четырех поколений в племени ила были избраны 12 вождей из большого рода Елюй. Наследование власти в основном проходило по боковой линии, и предполагалось, что братья и двоюродные братья должны были занимать этот пост по очереди. Большинство из них находились на нем всего один срок, однако Дела занимал этот пост в течение 27 лет. Это указывает, что сильная личность могла стать доминирующей в племенах киданей. Однако длительное правление Делы не привело к изменениям базовой структуры киданьской племенной организации, и в дальнейшем передача власти продолжала осуществляться по ротационному принципу. Если считать, вслед за китайскими хрониками, что кидани являлись потомками сяньби, то складывается впечатление, что на северо-востоке поддерживались стойкие традиции выборности правителя и местной племенной автономии[212].

Разрушение племенной политической системы у киданей началось во времена беспорядков, последовавших за падением уйгурской державы и дезинтеграцией империи Тан. Предводитель племени ила по имени Елюй Салади постепенно укреплял свою власть, расширяя экономическую базу подвластного ему племени. Он заключил брачный союз с соседним уйгурским племенем сяо, владевшим древними традициями металлообработки. Салади основал первые железоплавильни для производства орудий в киданьских землях, а его брат сыграл важную роль в развитии ткачества и постройке городов. Земледелие к тому времени уже было внедрено их отцом и сделало племя ила богатым.

Когда в 901 г. Абаоцзи, сын Салади, стал правителем племени ила, он использовал эту базу для расширения своей власти. В 902 г. он организовал масштабное нападение на границу Китая и, согласно источникам, захватил 100 000 голов скота и пленил 95 000 человек. В последующие годы он атаковал и разгромил соседние тюркские племена на востоке, чжурчжэней на севере, а также военачальника Лю Шоу-гуана на северо-востоке Китая. В начале 907 г. он объявил себя «императором» киданей[213]. Это означало резкий отказ от традиционной эгалитарной племенной структуры и стало возможным лишь благодаря тому, что Абаоцзи разрушил старую политическую организацию с помощью китайских советников и ресурсов, полученных из захваченных районов.

Сунские историки, враждебные киданям, рассказывают кровавую историю о том, как он превратил киданьскую конфедерацию племен в государство:

В то время население страдало от жестокостей Лю Шоу-гуана, и многие люди из провинций Ю и Чжо бежали к киданям. Абаоцзи воспользовался этим, пересек границу, атаковал и захватил города и взял в плен их жителей. Следуя системе округов и уездов династии Тан, он строил города и поселял в них пленников.

Китайцы сказали Абаоцзи, что «в Китае государь не меняется». Поэтому Абаоцзи прилагал огромные усилия для удержания господства над племенами и не соглашался на замену. По прошествии 9 лет племена обратились к нему с вопросом, почему он не уступает престол в течение столь длительного времени. У Абаоцзи не было другого выхода, как передать свои знамя и барабан (символы власти) другому. Однако он обратился к племенам: «Китайцы, которых я приобрел в течение 9 лет моего правления, весьма многочисленны. Я хотел бы создать свое независимое племя и управлять Китайским Городом[214]. Возможно ли это?»

Племя дало согласие.

Китайский город, который находился к юго-востоку от горы Тань, на реке Луань, отличался выгодным месторасположением, поскольку там добывали соль и железо… Земля там была пригодна для выращивания пяти видов хлебных злаков. Абаоцзи во главе китайцев занялся земледелием и построил город, дома и рынки по образцу провинции Ю. Китайцы были довольны этим и не помышляли о возвращении.

Абаоцзи понял, что может положиться на свой народ, последовал плану своей жены Шулюй и направил посланников к вождям племен, чтобы сказать им: «У меня есть соленое озеро, из которого вы едите [соль]. Однако племена знают только пользу от употребления соли в пищу, но не знают, что у соли есть хозяин. Справедливо ли это? Вы должны приехать и угостить меня».

Племена нашли это справедливым, и все собрались у соленого озера с быками и вином. Неподалеку от озера Абаоцзи укрыл в засаде воинов. Когда собравшиеся стали пьянеть, спрятанные воины вышли из засады и убили вождей племен. После этого Абаоцзи занял престол и более не сменялся[215].

Могущество Абаоцзи зиждилось как на имеющейся у него племенной коннице, так и на сельскохозяйственном производстве, организованном китайцами. В бойне, которую Абаоцзи устроил вождям племен, были устранены его возможные конкуренты. Китайские подданные, которых он приобрел, изменили государство, принеся с собой новые навыки земледелия и ремесел. Из их числа вышли также служащие оседлого административного аппарата киданей. В связи с тем что внутри Китая продолжались гражданские войны, пограничные государства всегда могли рассчитывать на приток беженцев или пленных, который способствовал развитию производства. Заботы племени ила об экономическом росте позволили ему стать более могущественным, чем другие племена, и постепенно установить над ними свой контроль.

Военные кампании Абаоцзи и его преемников являлись отражением консервативной стратегии, характерной для пограничных маньчжурских государств первой волны. Они никогда не проникали глубоко внутрь Китая и обычно присоединяли новые территории, заключая брачные союзы или захватывая уже полностью обессилевших соперников. В степи кидани использовали политику сдерживания, устанавливая контроль над соседними племенами и подрывая могущество отдаленных племен. Территориальный рост киданьского государства Ляо происходил относительно медленно, и каждое новое завоевание предпринималось после длительной разработки его плана.

Первые военные кампании киданей были направлены на соседние племена, а не на Китай. В 916 г. Абаоцзи нанес поражение ряду тюркских племен, включая тюрков шато, а в 924 г. его войска достигли покинутого уйгурами города на реке Орхон. Там он приказал соскоблить с древней каменной стелы надпись в честь уйгурского Бильге-кагана и заменить ее надписью о своих собственных деяниях[216]. Эти военные кампании сделали киданей фактическими хозяевами степи, но не степной империи. Проживая в пограничном государстве, тесно связанном с Китаем, они рассматривали Монголию как отдаленный и малозначительный регион. Они планировали свои кампании в степи лишь для того, чтобы избавиться от граничивших с ними опасных соперников. Кроме того, кидани были вынуждены вести войны с племенами в Маньчжурии. Лесные племена чжурчжэней и степные племена тюрков си (хи) были силой присоединены к их государству.

Трансформация киданей из конфедерации племен в бюрократическое государство, управляемое императором, была непростой задачей. Убив своих соперников — племенных вождей, Абаоцзи устранил сопротивление киданьских племен и кланов, однако давняя идея коллективного управления продолжала существовать внутри императорской фамилии. Хотя Абаоцзи сохранял стойкую преданность своей фамилии, он отказывался делиться верховной властью с ее членами, позволяя им занимать ответственные, но все-таки подчиненные посты в рамках государственной структуры. Его братья и другие ближайшие родственники, однако, по-прежнему симпатизировали традиционным племенным обычаям киданей ограничения власти вождей и наследования по боковой линии. Именно этот вопрос и стал основной причиной несогласия племен с новой, имперской, системой управления.

Активные возмущения начались только в 911 г., когда истекал традиционный трехлетний срок правления Абаоцзи, упразднившего племенную систему ротации власти. Дядья, племянники и двоюродные братья Абаоцзи организовали несколько заговоров и прямых выступлений против него — с целью захватить власть. Первые две попытки провалились, однако император простил братьев и даже назначил их на важные должности. В 913 г. они организовали широкомасштабное выступление, которое также закончилось поражением. Абаоцзи убил большинство из руководителей восстания, но не смог заставить себя убить братьев и в конце концов отпустил их. Последнее восстание произошло в 918 г. и закончилось с тем же результатом. Эти восстания показали, что принцип автократического правления приживался с большим трудом. Нежелание Абаоцзи наказывать братьев, участвовавших в восстании, возможно, было обусловлено тем, что он сознавал, что нарушил племенной закон киданей, лишив прав наследования родственников по боковой линии. Так или иначе, последние, как и их потомки, были навсегда исключены из числа наследников, хотя на протяжении всей истории династии предводители заговоров и восстаний в основном происходили из семейств отлученных от власти братьев, двоюродных братьев и дядьев правящего императора.

Борьба за введение принципа линейного наследования поддерживалась китайскими советниками, которые склоняли Абаоцзи к более решительному заимствованию элементов китайской культуры. В 916 г. он избрал девиз правления по китайскому образцу и назначил наследником своего старшего сына. Эти действия, а также официальное признание и одобрение конфуцианской философии были попытками нового императора укрепить свое положение с помощью идеологии, легитимизирующей его единоличное правление, поскольку обосновать подобный принцип исходя из эгалитарных племенных традиций киданей было невозможно. Например, когда допрашивали Сяди, дядю Абаоцзи, относительно его участия в восстании 913 г., он язвительно выразил традиционные племенные взгляды киданей на новое положение дел (возможно, слишком язвительно, поскольку вскоре после этого был умерщвлен): «Сперва я не осознавал, насколько велик Сын Неба. Затем Ваше Величество заняло престол. В окружении личной гвардии Вы необыкновенно облагородились и стали разительно отличаться от простого народа»[217].

Установив вначале контроль над несколькими китайскими городами в Ляодуне, добившись гегемонии среди киданей и покорив соперничавшие с ним племена в степи, Абаоцзи заложил основы государства Ляо. К концу своего правления он обратил внимание на земледельческие районы в корейском царстве Бохай, которое завоевал незадолго до своей смерти в 926 г.

Преемником Абаоцзи стал его второй сын Яогу (также известный как Дэ-гуан или Тай-цзун), который с помощью своей могущественной матери отстранил официально объявленного наследника — старшего брата, заняв вместо него императорский престол. Яогу продолжал экспансионистскую политику отца, воспользовавшись падением государств, основанных бывшими китайскими военачальниками на юге, и начал нападать на северо-восточные районы Китая.

В период правления Абаоцзи и Яогу государство Ляо развивалось и росло в относительной безопасности. Это продолжалось в течение 40 лет — до тех пор, пока его власть не распространилась на север Китая. Именно в это время династия усовершенствовала систему дуального управления, которая стала краеугольным камнем стабилизации в Китае. С самого начала Абаоцзи понимал, что не сможет управлять китайскими городами в Ляодуне таким же образом, каким он управлял киданьскими племенами. Для того чтобы извлечь пользу из своих завоеваний, ему были необходимы китайские чиновники, обладающие знаниями в области администрирования и сбора налогов. Поэтому китайские чиновники были оставлены на своих местах и продолжали действовать в рамках танской организационной системы. Однако Абаоцзи был человеком достаточно проницательным и видел, что окончательный переход на управление государством по китайскому образцу оттолкнет племенную часть населения, составлявшую костяк его армии. Дуальная организация позволила ему править новым государством единовластно, причем каждая группа управлялась в соответствии с привычными для нее законами и обычаями.

Такая система управления была создана сяньбийцами-муюнами при основании Янь, а затем унаследована Тоба Вэй. Ее повторное появление несколько столетий спустя было не результатом сознательного подражания, а, скорее, естественным решением проблемы, с которой сталкивались большинство основателей маньчжурских государств — организации единого государства, в которое входили бы как представители племен, часто ведших кочевой образ жизни, так и оседлое китайское население. Кочевники из центральной степи с их представлениями об иерархии не были способны эффективно решить эту проблему, поскольку колебались между использованием чисто китайского административного аппарата, который лишал их поддержки племен, и назначением на ответственные должности в Китае племенных вождей, что вело к развалу системы управления и экономическому краху. В Маньчжурии же правители, подобные Абаоцзи, могли опробовать социальные новации на сравнительно небольшой территории, а кроме того, поскольку у северовосточных племен не существовало наследственной аристократии, нуждались в китайских советниках и политической философии для того, чтобы оправдать узурпацию власти. Поначалу это был достаточно простой маневр, когда Абаоцзи попросил разрешения управлять китайским населением, которое он завоевал, как своим «независимым племенем», а затем привлек на службу китайских чиновников. После того как границы Ляо расширились, система стала более сложной, и в период правления Яогу была официально создана дуальная административная структура.

В старину уклад жизни киданей был простым, система служб своеобразной, а система управления простой, безыскусной и не запутанной терминами. Их возвышение было воистину стремительным. В 921 г. был издан эдикт, касающийся упорядочения чинов и званий. Когда Тай-цзун [Яогу] пришел к власти в Китае, он разделил правительственные учреждения на северные и южные. Кидани управлялись согласно их собственной системе, в то время как китайцы руководствовались своей системой. Киданьская система была простой и ясной. В китайской системе сохранялись традиционные термины. Правительственные учреждения государства Ляо были разделены на северные и южные. Северные занимались вопросами дворцов, юрт, племен, родов и зависимых государств, а южные рассматривали вопросы налогов и военных дел в китайских округах и уездах. Руководить в соответствии с обычаями в действительности означает достигать нужного[218].

Вероятно, самым странным аспектом этой дуальной организации (по крайней мере для китайцев) было то, что на всем протяжении истории династии императоры сохраняли привычку ежегодно покидать столицу и переезжать из одной временной ставки в другую. Китайские чиновники, таким образом, оставались руководить повседневной работой южных правительственных учреждений, а император и придворные занимались рыбалкой, охотой на тигров и медведей, посещали подчиненные племена или просто радовались пребыванию на свежем воздухе. Чиновники должны были периодически приезжать в эти временные ставки, чтобы участвовать в совещаниях двора.

Каждый год, в первой декаде первой луны, когда император отправлялся в путешествие, чиновники в ранге от первого министра и ниже возвращались в центральную столицу, где приступали к службе и разбирали дела, касающиеся китайцев, а также выпускали приказы о временном назначении на те или иные должности разных лиц. Они ожидали утверждения этих приказов после их обсуждения во временной ставке императора и затем издавали официальные имперские документы о назначении. Гражданских чиновников в ранге от окружного начальника, регистратора и ниже было разрешено избирать секретарскому совету без доклада императору. О назначении военных начальников следовало докладывать императору. В пятой луне, когда император наслаждался прохладой своей временной ставки, совещания проводились совместно с чиновниками северных и южных учреждений правительства. Таким же образом совещания проходили и в десятой луне, когда император проводил в своей временной ставке зиму[219].

В течение 40 лет Ляо в основном занималась военными кампаниями в Маньчжурии и степи. Абаоцзи никогда не предпринимал серьезных вторжений на территорию Северного Китая. С самого начала правления он вступил в союз с тюрками шато — наиболее влиятельными военачальниками на севере Китая, которые несли на себе основную тяжесть вооруженных конфликтов в этом регионе. В дальнейшем, когда шатосская династия Поздняя Тан (923–936 гг.) пала, кидани не предпринимали попыток завоевать Северный Китай, а, напротив, поддерживали правителей пришедшей ей на смену династии Поздняя Цзинь (936–947 гг.), которая впоследствии попала в зависимость от киданей. Ляосский двор защищал Цзинь от соперников, и в награду за это кидани получили небольшую территорию в Китае. Более агрессивное государство на их месте захватило бы всю территорию своего вассала. Кидани, однако, ограничились установлением системы непрямого контроля, поскольку, как и другие маньчжурские династии, целью которых было выжить в период анархии, они начали завоевывать Северный Китай только после того, как милитаризованные государства, основанные военачальниками, уничтожили друг друга.

Кидани не вторгались в Китай до тех пор, пока в 945 г. цзиньский двор не попытался разорвать с ними отношения. Вначале они почти не имели успеха и были наголову разбиты при деревне Байтуаньвэй, причем ляосский император был вынужден бежать с поля боя верхом на верблюде. Несмотря на эту неудачу, ляосцы в 946–947 гг. разгромили армии Цзинь и захватили цзиньскую столицу Кайфын. Однако уже через несколько месяцев они потеряли большую часть захваченных территорий в результате политических разногласий, возникших после смерти Яогу (императора Тай-цзуна), и местных восстаний, которые вынудили их отойти на север. Земли, на которых разворачивались боевые действия, оставались в руках местных военачальников, пока в 960 г. не была основана династия Сун[220].

Консервативный подход Ляо к завоеваниям в Китае наиболее явно проявился в ее взаимоотношениях с новой империей Северная Сун, которая захватила все небольшие царства в Китае, за исключением территорий, подконтрольных киданям, и объединила страну под властью национальной династии. Сун сумела захватить ряд важных царств, которые были союзниками киданей, и не встретила при этом существенного сопротивления. В 979 г., а затем и в 986 г. Сун нападала на самих киданей. Сунские атаки в обоих случаях были отбиты, причем во втором случае поражение сунцев было катастрофическим. В ответ на эти вторжения кидани, перешедшие к глухой обороне, признали в 990 г. новое тангутское царство Си-Ся, расположенное на северо-западе Китая, чье существование угрожало границам Сун. Баланс сил начал изменяться в пользу Ляо, и в 994 г. сунский двор направил к киданям два посольства для переговоров о мире, однако обоим было отказано в приеме. К 1004 г. кидани были уже достаточно сильны, чтобы контратаковать Сун, и это заставило сунцев просить мира на условиях Ляо. В 1005 г. мирный договор был подписан. Согласно ему, Сун должна была предоставлять киданям 20 000 кусков шелка и 100 000 лянов серебра ежегодно. Со своей стороны, кидани обещали признать старые границы. Этот договор положил конец борьбе между Сун и киданями на 100 лет[221].

Способность киданей выдерживать атаки Сун, а затем и контратаковать зависела от могущества их армии. При существующей дуальной системе управления военные дела находились в ведении северного канцлера, т. е. в сфере влияния племен. Несмотря на то что несколько китайцев стали военачальниками, представители китайской административной структуры не допускались к обсуждению военных дел. Все назначения в армии должны были утверждаться лично императором. Хотя войска, состоявшие из кочевников, составляли основу ляосской армии, они вместе с тем представляли угрозу для династии, поскольку находились под началом старой племенной знати. Именно эта племенная знать больше всех была недовольна единоличной властью императора. Абаоцзи и его преемники пытались уменьшить влияние племенных вождей, создавая постоянное воинское сословие из представителей различных племен (и даже китайцев), которое функционировало в качестве личной императорской гвардии и частей быстрого реагирования. Эти войска, известные под названием ордо, располагались в стратегически важных пунктах империи и в случае войны первыми подлежали мобилизации.

Тай-цзу [Абаоцзи] после восшествия на престол при поддержке племени ила разделил свое племя на Пять округов и Шесть округов, которые управлялись членами императорского клана. Но так как ему недоставало личной гвардии, были учреждены войска ордо. Все округа, уезды, дворы и отдельные подданные были разделены таким образом, чтобы усилить ствол и ослабить ветви. Этот принцип использовался и последующими поколениями; каждый новый правитель набирал свою гвардию ордо. Когда император вступал [в резиденцию], гвардейцы располагались рядом с ним, чтобы защитить его, а когда он выходил, сопровождали его. После погребения императора они охраняли его мавзолей. В случае военных действий опорные базы пяти столиц и двух областей быстро рассылали воззвания и собирали [войска] таким образом, что не было необходимости ожидать окончания мобилизации по уездам, округам и племенам, поскольку армия в 100 000 конных воинов уже была наготове[222].

В действительности армии ордо никогда не насчитывали 100 000 воинов, но всегда служили костяком гораздо большего по численности (вплоть до миллиона человек) войска, которое собиралось со всей страны. По мере расширения государства Ляо увеличивалась численность войск ордо и связанных с ними дворов, хотя некоторые новые ордо создавались заимствованием личного состава уже имевшихся[223].

Кидани создали более устойчивое государство, чем сяньбийцы-муюны в IV в. Учредив войска ордо и более жестко контролируя членов императорского клана, династия Ляо эффективно уменьшила могущество племенной знати. Кроме того, она сумела избежать, по крайней мере на первом этапе, финансовых проблем, поразивших предшествующую династию Янь. Правители Янь обнаружили, что содержание большого числа чиновников, необходимых для дуальной системы управления, ложится слишком тяжелым бременем на их сравнительно немногочисленных подданных. Ляо, вероятно, столкнулась бы с той же проблемой, если бы не получала от Сун крупных выплат в рамках даннической системы, установленной в соответствии с мирным договором 1005 г. Наконец, Ляо посчастливилось иметь целый ряд императоров-долгожителей, поэтому политические неурядицы, вызванные спорами вокруг вопроса о престолонаследии, происходили у киданей относительно редко.

Однако в отношении внешней экспансии стратегия Ляо и Янь была похожей. Это были маньчжурские династии, которые в условиях анархии сумели выжить и расширить свои владения, опираясь на консервативную военную политику. Иными словами, они очень умело защищались от нападения, но ограничивались относительно небольшими завоеваниями на севере Китая. Династия Ляо, опасаясь внутренних восстаний, оказалась неспособной удержать территории, захваченные ею у Цзинь, и признала власть Сун на большей части Северного Китая, хотя ее армии были сильнее сунских. Она стремилась к признанию тангутского царства Си-Ся, которое было выгодным союзником в борьбе против Сун и фактически признало власть киданей на северо-западе. Мирный договор с Сун, согласно которому Ляо признавала старые границы в обмен на денежные выплаты и поставку шелка, показал, что ляосский двор придерживался в основном оборонительной политики во взаимоотношениях с югом. «Окруженная с четырех сторон воинственными народами, [Ляо] припала к земле подобно тигру, которому ни один из них не посмел бросить вызов»[224].

В отношениях со степью и Маньчжурией кидани вели себя более агрессивно. Их контроль над пограничными племенами был политическим и военным. Они назначали вождями племен людей, лояльных династии, которые должны были выплачивать дань двору Ляо. Ляосские поборы и повинности часто бывали очень обременительными, и династия была непопулярна среди племенных подданных. Последние периодически восставали и убивали назначенных Ляо вождей. Подавив в 986 г. восстание чжурчжэней, ляосский двор осознал, какая опасность исходит от подвластных племен. Мирный договор с Сун, согласно которому ежегодно производились большие выплаты, позволял киданям направлять войска на север и оплачивать дорогостоящие военные экспедиции против пограничных племен и царств. Начиная с 1010 г. на протяжении 10 лет было организовано несколько военных кампаний против Кореи, которые, однако, не принесли заметных успехов. Кидани направляли армии против уйгуров на западе и против тюрков в степи. В 1029 г. было подавлено крупное восстание бохайцев, а также организовано несколько карательных рейдов против чжурчжэней. Эти военные кампании, как и предшествующие пограничные рейды, способствовали либо непосредственному подчинению племен, либо (в более отдаленных районах) принуждали их к признанию зависимости от киданей. Основным средством, используемым киданями в целях обороны, были многочисленные пограничные заставы. Даже когда династия вступила в длительный период спокойствия и процветания по окончании войн с Сун, северо-восточную границу становилось все труднее и труднее контролировать.

Гарнизоны, расположенные вдоль северо-восточной границы, были сосредоточены вокруг двух городов и 70 укрепленных пунктов, численность регулярных войск в которых достигала 22 000 человек. Самый большой гарнизон насчитывал 10 000 человек, в более мелких крепостях размещалось несколько сотен воинов. Солдат на службу набирали часто, и предполагалось, что они в основном будут сами обеспечивать себя продовольствием. Такие пограничные заставы находились и на северо-западной границе. С самого начала у династии возникли проблемы с содержанием оборонительных линий, поскольку условия службы на заставах были очень плохими. Один из министров, стремившийся реформировать эту систему, изложил состояние дел на границе в период между 983 и 1012 гг., когда династия еще находилась на вершине своего могущества.

В северо-западных областях во время сельскохозяйственных работ на каждого человека, участвующего в дозорной и караульной службе, приходится один обрабатывающий общественную землю и двое обслуживающих офицеров цзю. Обычно ни один из этих четырех взрослых мужчин не живет дома. Работы по содержанию и выпасу скота ложатся на плечи их жен и детей. В случае ограбления или неурожая они немедленно разоряются. Весной и летом им оказывается помощь посредством благотворительных акций [правительства]. Однако чиновники часто смешивают [правительственное зерно] с мякиной, тем самым увеличивая совершаемые в отношении их злоупотребления, и через несколько месяцев они вновь оказываются в бедственном положении… Более того, в связи с дезертирством и смертями солдаты для охраны границы постоянно замещаются лицами, непривычными к естественным условиям данной местности. Таким образом, день за днем все приходит в упадок, а набеги продолжаются месяц за месяцем, так что они постепенно доходят до полного изнеможения[225].

Ситуация не улучшалась. В докладе, представленном полвека спустя (около 1034–1044 гг.) и посвященном северо-восточной границе, говорилось следующее:

Недавно для охраны границы мы отбирали справных людей, способных обеспечить себя зерном. Путь длинен и труден, так что поездка занимает много времени. Когда они достигают мест расположения гарнизонов, припасы уже более чем наполовину израсходованы. Соответственно, скот и повозки обычно не возвращаются.

Семьи без взрослых мужчин, [способных нести воинскую службу], дают двойную цену за наем [человека, который бы отслужил за них], но эти люди боятся трудностей и убегают на полпути, таким образом, припасы для пограничных войск часто не могут быть доставлены. Если служащим на границе требуется ссуда, то проценты с нее увеличиваются в 10 раз. Дело доходит до того, что возвращение долга становится невозможным, даже если дети и поля продаются. Тем не менее, хотя имеют место постоянное дезертирство и высокая смертность в армии, на место выбывших набирают молодых и здоровых мужчин. Примерно так обстоят дела в отношении службы в пограничных гарнизонах к востоку от реки Ялу. Более того, бохайцы нюйчжэнь [чжурчжэни] и корейцы образуют союзы. Против них постоянно проводятся карательные экспедиции. Богатые вступают в армию, а бедные участвуют в дозорах и караулах. Помимо имеющих место наводнений и засух, бобы и просо дают плохой урожай, что ежедневно увеличивает страдания людей. Это происходит под действием обстоятельств[226].

Чжурчжэньская династия Цзинь завоевывает Северный Китай

Договор 1005 г. с Сун знаменовал собой начало периода стабильности в истории Ляо. Ляосский двор оставил надежды на какие-либо крупные завоевания и старался сохранить существующее положение. Для династии, построенной в результате завоеваний, это было серьезной проблемой, поскольку дуальная организация государства Ляо обходилась слишком дорого, даже с учетом денежных вливаний со стороны Сун. Все более интенсивные войны на северной границе истощали династию, так как одержанные там победы не приносили новых доходов. Так как армия и бюрократический аппарат существовали на средства государства, эта проблема встала чрезвычайно остро. Во второй половине XI в., несмотря на новый договор с Сун, подписанный в 1042 г. и значительно увеличивший объем выплат с юга, разразился финансовый кризис. Существенное сокращение налоговых сборов произошло, когда знатные кидани сделались крупными землевладельцами. Представители киданьской знати, которые до этого почти все время участвовали в военных действиях, в период длительного мира с Сун обзавелись собственностью и старались уклониться от уплаты налогов, пользуясь своей властью. Это ослабляло финансовую базу Ляо и все больше переключало внимание киданьской знати на личное обогащение. Расширение земельных владений киданей провоцировало также восстания среди китайских крестьян, которые изгонялись со своих земель или превращались в арендаторов. Разбой и бродяжничество оставшихся без земли крестьян стали столь распространенным явлением, что к 1087 г. правительство объявило, что ситуация во многих сельскохозяйственных районах вышла из-под контроля[227].

На границе в результате жесткого правления киданей участились восстания чжурчжэней и бохайцев. Беспорядки среди пограничных племен и ухудшающееся состояние пограничных гарнизонов на северо-востоке представляли для династии наибольшую опасность. Чжурчжэни, в частности, жаловались на злоупотребления чиновников и чрезмерность усилий, которые им приходилось прилагать для того, чтобы предоставить редкие меха и животных — дань двору Ляо. Такие племена всегда были ядром сопротивления династии, но они мало что могли сделать, пока кидани были хорошо организованы. Когда внутренняя слабость государства Ляо снизила его способность контролировать соседей, приграничные лидеры стали отделяться. Неповиновение чжурчжэней открыто проявилось в 1112 г., когда их вождь Агуда наотрез отказался танцевать по приказу ляосского императора, отправившегося на ежегодную рыбную ловлю в места обитания лесных племен. Это было актом неповиновения, равнозначным призыву к восстанию. В течение нескольких последующих лет Агуда собрал под свои знамена всех чжурчжэней и атаковал позиции Ляо.

Чжурчжэни жили к северу от коренных киданьских земель на реке Ляохэ. У них была смешанная экономика, в которой земледелие сочеталось с разведением скота, охотой и рыбной ловлей. Климат и почва не позволяли чжурчжэням достигнуть высокого уровня жизни, но, несмотря на свою бедность, они имели хорошую конницу. Кидани включили некоторых чжурчжэней в государство Ляо, они назывались «покорные» чжурчжэни, а их родичи, не находившиеся под контролем киданей, были известны под названием «дикие». Ранние сведения о чжурчжэнях указывают на наличие у них раздробленной политической структуры и отсутствие общего лидера. Отдельные личности приобретали влияние на местах, участвуя как посредники в спорах между деревнями, нередко приводивших к кровной вражде. Выделившиеся внутри рода лидеры избирались на должность боцзинь (богиле) и командовали родами во время войны. После возникновения киданьской династии Ляо власть в племенах чжурчжэней становится более централизованной. Клан Ваньянь, происходивший из корейских пограничных земель, подчинил своей власти другие «дикие» племена в течение XI в., осуществляя управление через совет племенных вождей, которые носили титул боцзиле. Основатель чжурчжэньской династии Цзинь Агуда был членом правящего рода Ваньянь и в соответствии с чжурчжэньской традицией наследования по боковой линии унаследовал власть от брата[228].

Агуда получил в наследство агрессивную, но плохо организованную конфедерацию племен. Когда чжурчжэни начали свои завоевания в Китае, они не имели ни письменности, ни административной системы для создания государства. Переход от восстания племен к завоеванию Китая был настоящим подвигом. Авторы официальной истории Цзинь, написанной в период Юань, приписывали возвышение чжурчжэней их воинственному характеру и суровым условиям жизни.

Причинами такого быстрого успеха явилось то, что обычаи чжурчжэней отличались жестокостью и это придавало им значительную силу, а также то, что эти люди отличались упорством и решительностью. Все братья, сыновья и племянники были искусными военачальниками, а все племена и основные роды состояли из добрых воинов. Кроме того, территория, занимаемая ими, была небольшой, а земля бедной — и не отличающейся плодородием. В мирное время они много работали на полях, чтобы обеспечить себя продовольствием. Во время войны они посвящали себя сражениям, чтобы захватить добычу. Они постоянно упражнялись физически, так что могли переносить и жару, и холод. Призыв и отправка воинов на войну были чем-то вроде семейного дела. Военачальники отличались храбростью и единодушием; воины были умелыми и обладали большой силой. Однажды возвысившись и превратившись из слабого племени в сильное, они с небольшим числом воинов смогли захватить в плен большое число людей[229].

Однако многие пограничные племена могли похвастаться крепкими родственными связями и хорошими бойцами. Быстрому успеху чжурчжэней вслед за их первой атакой на киданей в 1114 г. способствовало резкое снижение обороноспособности государства Ляо. Если бы ляосские воины упорно защищали свою династию, чжурчжэням не удалось бы вторгнуться в Китай. Однако Ляо пережила ряд крестьянских восстаний, которые ослабили ее и посеяли недовольство двором даже среди самих киданей. Когда граница подверглась нападению, ни киданьское племенное ополчение, ни императорские армии не оказали серьезного сопротивления. В 1115 г., всего год спустя после того, как Агуда начал первую военную кампанию, огромная по размеру императорская армия (по сведениям источников, 700 000 человек) была уничтожена в первом же сражении сравнительно немногочисленным войском чжурчжэней, в результате чего последние захватили большую часть территории Маньчжурии. Восточная столица Ляо покорилась чжурчжэням на следующий год, а члены императорского клана, служившие в соседних округах, капитулировали. В 1117 г. ляосская армия, находившаяся на северо-востоке, рассеялась, так и не вступив в бой[230].

Недовольство со стороны подчиненных киданям племен легко понять, однако разгром ляосцев на их родной территории, поражение огромных по численности армий и капитуляция членов императорского клана указывают на то, что династия утратила связь также со своим собственным народом. Уменьшение доходов от сельского хозяйства, отсутствие новых завоеваний и проведение политики, от которой выигрывала только дворцовая верхушка, означали, что киданьские племена больше не могли рассчитывать на вознаграждение за поддержку династии. Особенно это касалось войск передовой линии, защищавших северо-восточные рубежи и больше всего страдавших от пренебрежения двора делами пограничных гарнизонов. Чжурчжэни обещали этим воинам добычу, захваченную во время сражений, и новые завоевания. Такое поведение чжурчжэней было типично для племен завоевателей, поскольку их вожди в первую очередь искали союзников для будущих, еще более кровопролитных сражений.

Племенная организация чжурчжэней являлась основой их военной структуры. Завоеванные племена под командованием собственных командиров свободно входили в состав чжурчжэньского войска в качестве новых воинских частей. Первоначально армия чжурчжэней состояла из подразделений, насчитывавших 100 (моуке) и 1000 (мэнъань) человек. Агуда увеличил их численность, и в дальнейшем в каждом мэнъань насчитывалось 10 моуке по 300 дворов. Даже китайцы, перешедшие на сторону чжурчжэней, могли рассчитывать на получение племенных титулов и включение в эту структуру, лидеры которой составляли элиту чжурчжэньского государства. Таким образом, для многих вождей киданьских племен и для китайских чиновников чжурчжэньское завоевание предоставляло гораздо более радужные перспективы, чем подчинение власти агонизирующей династии Ляо, которая уже не могла вознаграждать их. По этой причине чжурчжэни гораздо успешнее, чем Сун, воспользовались расколом в правительстве Ляо. Сун не могла предложить киданьской знати подобных сделок, поскольку ее целью было разрушение Ляо, ради чего она «заигрывала» с чжурчжэнями, полагая их своими союзниками.

К 1126 г. чжурчжэни не только покорили Ляо, но и захватили весь север Китая. Их проникновение на территорию Ляо было столь стремительным, что его правильнее было бы назвать не завоеванием, а переворотом. Государственная структура Ляо осталась нетронутой, поскольку у чжурчжэней не было альтернативной модели управления и они просто заменили непопулярный двор, придерживавшийся оборонительной тактики, на более агрессивное руководство. Китаизированные чиновники из числа бохайцев и киданей модифицировали административную структуру Ляо таким образом, чтобы она соответствовала потребностям чжурчжэней. Многие чиновники из числа киданей оказались в выигрыше, поскольку новая династия укрепила высшие «эшелоны власти» бывшего киданьского государства и значительно расширила их, увеличив доходы чиновничества и создав новые административные должности.

Завоевание Северного Китая явилось тяжелым ударом для династии Сун, которая вынуждена была оставить эту территорию. Любопытно, что Сун поощряла чжурчжэньские атаки на киданей в надежде получить обратно китайские земли, удерживаемые Ляо. Этот союз не имел большого военного значения для чжурчжэней, поскольку военные неудачи Сун лишний раз доказали слабость южной династии. После победы над киданями чжурчжэни не позволили Сун присоединить принадлежавшие ей прежде земли, а в 1125 г. начали открытые военные действия против южан. В течение двух лет вся территория Северного Китая, включая сунскую столицу Кайфын, перешла в их руки. Эти кампании осуществлялись в первую очередь с помощью чжурчжэньской конницы, хотя чжурчжэни также очень быстро освоили сложные системы китайского вооружения и стали использовать пеших воинов для штурма городов. Как и предшествующие завоеватели, чжурчжэни не смогли изгнать Сун из Южного Китая даже после множества попыток, поскольку их конница оказалась неэффективной на болотистых рисовых полях юга. Чжурчжэньская династия Цзинь никогда не обладала флотом, достаточно сильным для того, чтобы бросить вызов владычеству Сун на водных путях, лежавему в основе оборонительной стратегии многих государств юга. Неудача в противоборстве с югом положила начало периоду сосуществования Сун и Цзинь, напоминавшему прежнее противостояние Сун и Ляо.

Чжурчжэни были гораздо более искусны в военном деле, чем в политике или в системе управления. Необходимость управлять всем Северным Китаем легла тяжелой ношей на плечи руководителей новой династии Цзинь. Вскоре чжурчжэни начали использовать на административной службе бывших чиновников Ляо — китайцев, бохайцев и киданей. Не имея опыта управления, они с готовностью переняли у киданей модель дуальной администрации. Для чжурчжэней она была особенно привлекательной, поскольку позволяла раздельно управлять племенами и китайским населением. На самом деле для Цзинь дуальная система управления была еще более удобна, чем для киданей в последние годы существования Ляо, когда различия между китайцами и киданями начали стираться. Кидани создали систему, которая была приспособлена для удовлетворения потребностей племен, ведших завоевательные войны, а чжурчжэни распространили ее по всему Северному Китаю.

Для Цзинь был характерен высокий уровень китаизации, которого она достигла за 120 лет. Чжурчжэни в гораздо большей степени, чем предшествующие им кидани или пришедшие им на смену монголы, переняли китайскую философию и методы управления. Ко времени монгольского завоевания династия Цзинь по своему характеру стала более китайской, чем Ляо в любой из периодов своей истории. Показатель этой культурной ассимиляции — диспут (по метафизическому вопросу о том, какие именно элементы, согласно китайской традиции, наиболее соответствуют его династии), который устроил цзиньский император, в то время как армии Чингисхана опустошали Северный Китай[231].

Причины интенсивной китаизации чжурчжэней были многообразны, однако в конечном итоге рост китайского влияния был связан с политической эволюцией их государства. Цзинь управляла всем Северным Китаем, а не его частью, как это делала предшествующая династия Ляо. Чжурчжэни были вынуждены использовать китайских советников и китайские структуры управления в гораздо большей степени, поскольку китайская территория составляла основную часть их империи. В то время как в Ляо соотношение численности китайцев и киданей составляло 3: 1, в государстве чжурчжэней оно достигало 10: 1. В гораздо более обширной империи Цзинь пограничные маньчжурские земли играли менее значительную роль, чем в государстве киданей, особенно после того, как большинство чжурчжэней расселились на исконно китайской территории. Расселение чжурчжэней означало исчезновение обособленного резервуара племенной культуры, которая могла бы противодействовать китайскому влиянию. Даже в период заката Ляо многие кидани все еще проживали в пограничном регионе, где (по иронии судьбы) они сменили чжурчжэней в качестве главных возмутителей спокойствия на границе. Восстания киданей стали одной из самых больших проблем для Цзинь на позднем этапе ее истории[232].

Еще одним важным фактором был низкий уровень культуры чжурчжэней на момент завоевания ими Северного Китая. Кидани до начала своей экспансии с территории Маньчжурии уже имели письменность и собственную административную систему. В течение жизни нескольких поколений киданьские лидеры создали пограничное государство, которое до некоторой степени объединило китайскую культуру с культурой племен. Таким образом, когда кидани стали продвигаться на северо-восток Китая, они имели за плечами почти вековой период самостоятельного местного развития. Под предводительством Агуды чжурчжэни были «вброшены» прямо в Северный Китай без прохождения подобного подготовительного периода. Их традиционные ценности, обычаи и даже язык были быстро утрачены в новой обстановке, особенно среди чжурчжэньской придворной знати, несмотря на периодическую реализацию правительством программ по защите культуры чжурчжэней и издание соответствующих указов. Однако это объяснялось не какой-то особой склонностью чжурчжэней (по сравнению с киданями) к заимствованию китайской культуры, а непригодностью их культурных традиций в новых, более сложных жизненных условиях. Чжурчжэни перенимали китайскую культуру потому, что она представляла собой единственную модель цивилизации, которая была им доступна.

Процесс заимствования Цзинь китайской культуры был частью политической борьбы за право осуществлять власть в государстве. После эпохи завоеваний большое число районов оказалось в руках чжурчжэньских военачальников. С 1123 по 1150 г. шла борьба за власть между группировками, близкими к императорскому двору, и военачальниками, которые обосновывали свое право на власть личными завоеваниями. Поскольку их притязания зиждились на обычном праве чжурчжэней, где подчеркивалась необходимость разделения власти внутри племенной системы, цзиньский двор посчитал выгодным постепенно переходить на китайский стиль управления, чтобы покончить с независимостью племен. Такая же борьба имела место при формировании и государства Янь у муюнов, и Ляо у киданей, но закончилась еще до их вступления в Китай. Чжурчжэни осуществили этот «переход», уже захватив власть в Китае. Двор быстро перенял китайские политические институты с их ориентацией на императора и таким образом укрепил династию за счет ослабления позиций вождей племен. Хотя династия Цзинь и нуждалась в войсках, создаваемых на племенной основе, как в надежной военной силе, она руководила ими напрямую через свой двор, а не через вождей племен в качестве посредников[233].

Централизация сопровождалась усилением роли китайской культуры. В период правления императора Даня (1135–1149 гг.) совет племенных вождей боцзиле был упразднен. Была проведена реорганизация правительства по образцу Тан и Сун, при дворе введены конфуцианские церемонии и ритуалы. Централизация достигла наиболее высокого уровня при четвертом цзиньском императоре Ляне (1149–1161 гг.), который был ярым приверженцем китайской культуры. В 1150 г. он положил конец системе дуального управления и казнил многих чжурчжэньских военачальников, включая тех представителей императорского рода, которые ему сопротивлялись. В 1153 г. он перенес столицу на юг, чтобы лучше контролировать китайскую территорию, перенял целый ряд ритуалов китайского двора. Он также отменил ряд ранее изданных законов, являвшихся составной частью кампании по «чжурчжэнизации», направленной на сохранение традиционных чжурчжэньских обычаев и начатой в 1126 г. В 1158 г. император Лян развернул огромное строительство в столице Северной Сун — городе Бянь (Кайфыне), где, по его замыслу, должен был находиться центр великой объединенной империи после завоевания юга. Работы над проектом прекратились с убийством императора в 1161 г., после провала военной кампании против Сун. Чжурчжэньская знать велела вычеркнуть имя Ляна из официального списка императоров.

Пятый цзиньский император Юн, или У-лу (1161–1189 гг.), попытался кардинально изменить политику своего предшественника, которая отталкивала от династии представителей племен. Он поощрял охоту, способствовал более широкому использованию чжурчжэньского языка, увеличил долю чжурчжэней в составе органов управления и наделял землей чжурчжэньских простолюдинов[234]. Однако эта политика потерпела крах, поскольку процесс китаизации зашел слишком далеко. Структура системы управления полностью следовала китайской модели, что было выгодно императору. «Трайбализация» правительства в любом случае означала передачу власти местным племенным вождям, а взять курс на такие перемены центральное правительство было не готово. Многое делалось для возрождения чжурчжэньской культуры, однако традиционные племенные обычаи мало что значили для чжурчжэней, живших в Китае. Формальное возвращение к племенным обычаям не могло привести к каким-либо фундаментальным изменениям. Если не для самих китайцев, то для иноземцев Цзинь представлялась типичной китайской династией по своему характеру и системе управления. Однако внешняя политика Цзинь весьма отличалась от традиционной китайской политики. Для того чтобы поддерживать разобщенность кочевников, проживавших вдоль северной границы, она вела с племенами политические игры. Когда династия неожиданно оказалась перед угрозой самого серьезного в истории вторжения степных племен на территорию Китая — монгольского нашествия под предводительством Чингис-хана, она использовала для обороны от агрессоров всю свою военную силу. Цзинь отказалась признать условия мира, по которым должна была выплачивать дань кочевникам, что ранее на протяжении длительного времени делали династии Хань, Тан и Сун. Хотя монголы, возможно, и рассматривали Цзинь как китайское государство, она таковым не являлась. Чжурчжэни стойко, хотя в конечном итоге и безрезультатно, более четверти века обороняли Северный Китай от атак монголов, пока их династия не была уничтожена в 1234 г.

Расколотая степь

Завоевание Северного Китая иноземными династиями поставило кочевников Монголии в невыгодное положение. Эти династии были знакомы с политикой и обычаями племен, имели многочисленную конницу и успешнее вели дела с номадами, чем национальные китайские династии. Одним из их важных преимуществ была дуальная организация системы управления,

которая позволяла устанавливать в пограничных районах особые законы и практики делопроизводства, а также освобождала армию от контроля китайских чиновников, позволяя военачальникам проводить более активные военные действия. Однако главное отличие, вероятно, находилось в области психологии. Китайские династии рассматривали кочевников как нечто чужеродное, подобное скорее птицам и зверям, чем людям, и полагали их действия и социальную организацию необъяснимыми. У иноземных династий взгляд на вещи был шире, поскольку их государства с самого начала включали в себя не только китайское население городов и сел, но и народы из пограничных лесов и степей. Племенная организация и кочевое скотоводство составляли в недавнем прошлом часть их собственного жизненного уклада. Иноземные династии знали слабые места степных племен.

Это отличие ярче всего проявилось в изменении стратегии нападений на степь. Иноземные династии не ставили своей целью выигрывать генеральные сражения, а стремились захватить как можно больше людей и скота. Поскольку население степи и ее экономика были мобильны, власть вождей кочевников можно было подорвать только путем массового изъятия у них человеческих и материальных ресурсов. Китайские династии редко проводили подобную политику, поскольку она означала расселение врага на территории империи и давала ему возможность наносить вред государству. Для иноземных династий такое положение дел не представляло большой опасности, поскольку для контроля над племенами была выработана система дуального управления. Такая же гибкость демонстрировалась и в торговле. Китайские династии часто отказывали кочевникам в праве торговать или накладывали на них строгие ограничения. Переговоры о регулярно действующих рынках были источником вечных разногласий. Иноземные династии, напротив, не препятствовали торговле и не закрывали границу, поэтому степные племена, видимо, имели возможность торговать без затруднений. Подобный подход ликвидировал основную причину набегов и подрывал традиционные основы власти степных вождей.

Иноземные династии в зависимости от характера угрозы придерживались различных типов оборонительной политики. Тоба Вэй полагалась на сильные гарнизоны, расположенные на границе, которые использовались для нападения на жуаньжуаней и предотвращения вторжений на территорию Китая. Она также старалась способствовать распрям среди жуаньжуаней, чтобы расколоть их политически. Киданьская Ляо и чжурчжэньская Цзинь (на первом этапе своего существования) не имели особых проблем с кочевниками, поскольку степь находилась в состоянии анархии и в ней отсутствовала централизованная власть. Они применяли тактику зональной обороны, включая в состав империи племена, обитавшие вблизи границы, и использовали их в качестве буфера, сдерживавшего атаки племен из отдаленных районов. Те племена, которые непосредственно подчинялись Ляо или Цзинь, находились под строгим контролем, что порождало недовольство и частые восстания в пограничных землях. В отношении племен, обитавших вдалеке от границы, проводимая политика была более гибкой. Ляо и Цзинь обычно использовали внутреннее противоборство в среде номадов и лишь изредка возводили в степи крепости с целью их устрашения. Кидани и чжуржэни всячески поддерживали мелкие племена, чтобы уничтожать более крупные, а затем предавали своих временных союзников. Сутью ляосско-цзиньской политики было поддержание состояния анархии и предупреждение появления в степи какой-либо могущественной фигуры.

Монголы впервые упоминаются в исторических источниках именно в качестве жертв чжурчжэньской политики «разделяй и властвуй». Они были одним из многочисленных племен на севере Гоби, которые могли причинить беспокойство южным соседям. Во всех этих племенах имелись честолюбивые лидеры, мечтавшие захватить власть в степи. Потенциальными соперниками монголов были, например, татары, кереиты, найманы, меркиты и онгуты. Границу сторожили не только чжурчжэни. От Памира до Тихого океана вся степная граница находилась в руках могущественных иноземных династий племенного происхождения, костяк армий которых составляла конница. На западе находился Туркестан, управляемый каракитаями. Это государство было основано киданьским князем, который привлек местных тюрков-кочевников для защиты стратегических оазисов в этой области. Ганьсуйский коридор и Ордос находились под властью тангутского царства Си-Ся. Разбогатевшее на торговле, оно могло похвастаться многочисленными городами-крепостями и отлаженной системой обороны. К востоку от Ордоса, на землях Южной Монголии и Маньчжурии, протянулись гарнизоны и крепости чжурчжэней, которые защищали династию Цзинь от набегов и оказывали поддержку союзным им племенам. Потенциальные лидеры кочевников сталкивались на своих южных рубежах не с одним, а с тремя могущественными государствами.

Чжурчжэни, стремясь контролировать северные племена, часто делали им подарки и приглашали их вождей посетить Китай. Если поощрительная политика не имела успеха, они применяли силу. Когда Хабул-хан стал первым влиятельным монгольским лидером, он был приглашен к цзиньскому двору и принят по-царски. Позднее, решив, что он представляет слишком большую опасность, чжурчжэни задумали избавиться от него и в 1137 г. организовали военный поход против монголов. Чжурчжэньская армия глубоко проникла на монгольскую территорию, но нигде не обнаружила кочевников. Когда припасы экспедиционных войск подошли к концу и пора было возвращаться в Китай, монголы неожиданно атаковали цзиньцев и разбили их. Вскоре после этого Хабул-хан умер, и власть перешла к его племяннику Амбагаю. Татары выдали Амбагая чжур-чжэням, которые казнили его в Китае. Монголы перегруппировали свои силы под предводительством Хутулы, сына Хабул-хана, и в отместку совершили набег на границу. В 1143 г. чжурчжэни предприняли контратаку на монголов, но успеха не имели. Монголы находились слишком далеко от Китая, чтобы их можно было легко преследовать, а лучшие цзиньские войска были брошены на войну с империей Сун. В 1147 г. один из цзиньских генералов посоветовал заключить мирный договор с монголами в качестве наилучшего решения пограничного вопроса. Частью этого соглашения было согласие Цзинь убрать ряд крепостей, которые угрожали монголам, и выплатить им дань. На первый взгляд это выглядело как крупное поражение Цзинь и переход ее внешней политики на традиционные китайские рельсы, но это было не так. Просто Цзинь вела против монголов более тонкую «игру чужими руками».

Сразу же после подписания мирного договора монголы атаковали татар для того, чтобы отомстить за смерть Амбагая, положив этим начало длительным междоусобным войнам. Однако монголы страдали от внутренних разногласий, в ходе которых Хутула и большинство его братьев были убиты. Цзиньскому двору было известно, что у монголов имелось много завистливых соседей, которые могли посодействовать их падению. Чжурчжэни воспользовались этим и в 1161 г. заключили союз с татарами для проведения совместной военной экспедиции против монголов. Одержанная победа возвысила татар и заставила чжурчжэней искать для борьбы с ними новых союзников, которыми стали кереиты. В 1198 г. войска кереитов, монголов и чжурчжэней объединились, чтобы уничтожить татар[235].

Эти события наглядно иллюстрируют чжурчжэньскую политику «разделяй и властвуй». Это была долговременная стратегия, которая позволяла оказывать интенсивное давление на набирающие силу конфедерации племен. Чжурчжэни поддерживали вождей слабых племен с целью ограничить могущество сильных. При всяком удобном случае они меняли своих союзников и уничтожали наиболее опасные кочевые конфедерации, часто задействуя для этого те самые племена, которые разгромили несколькими десятилетиями ранее. В отношении монголов такой период составлял 25 лет, в отношении татар — 37 лет. Осуществление подобной политики требовало от цзиньских императоров и их окружения пристального наблюдения за кочевым миром. Конечно, эта политика имела и свой потенциальный недостаток: поддержка более слабого соперника в борьбе с более сильным могла обернуться для чжурчжэней появлением нового лидера, которого им было бы не под силу остановить с помощью традиционных племенных междоусобиц.

Указатель основных имен

Бохай (X в.)

Царство на границе Кореи

Разгромлено киданями

Кидани (X–XI вв.)

Кочевые племена в Маньчжурии

Основали династию Ляо на северо-востоке Китая в начале X в.

Кидани (XII в.)

Кочевые племена в Маньчжурии

Государство, уничтоженное соседями-чжурчжэнями в начале XII в.

Кочевые племена, оставшиеся в маньчжурских степях

Оседлые кидани стали важным компонентом чиновничества в государстве Цзинь

Кыргызы (X в.)

Изгнаны киданями с территории, ранее занимаемой уйгурами

Монголы (XII в.)

Небольшое племя в Монголии

Притеснялись чжурчжэньской династией Цзинь

Си (X–XI вв.)

Тюрки-кочевники, соседи киданей

Основной объект военных кампаний Ляо в степи

Чжурчжэни (X–XI вв.)

Лесные племена в Северной Маньчжурии

Завоеваны киданями

Чжурчжэни (XII в.)

Лесные племена в Северной Маньчжурии

Двинулись на юг и завоевали киданьскую династию Ляо

Основали династию Цзинь

Шато (X в.)

Тюрки, вступавшие в союз с уйгурами, а затем с двором Тан

Основали династию Поздняя Тан (923–936 гг.)

Смещены киданями

Каракитаи (1143–1211 гг.) Государство в Туркестане

Основано бежавшими представителями императорского клана киданей

Ляо (907–1124 гг.)

Киданьская династия на северо-востоке Китая

Си-Ся (990–1227 гг.)

Тангутское царство на северо-западе Китая

Сун (Северная 960–1127 гг.; Южная 1127–1279 гг.)

Китайская национальная династия, ставшая преемницей Тан

Правила на большей части территории Китая в свой «северный» период

Чжурчжэньская династия Цзинь ограничила ее власть Южным Китаем

Цзинь (1115–1234 гг.)

Чжурчжэньская династия, правившая на большей части территории Северного Китая

Абаоцзи

Основатель киданьской династии Ляо

Агуда

Основатель чжурчжэньской династии Цзинь

Ли Кэ-юн

Вождь тюрков шато

Оказывал военную помощь династии Тан

Лян (Дигунай)

Четвертый император Цзинь (1150–1161 гг.)

Проводил политику «китаизации»