Опасная граница

Маньчжурское завоевание Китая

Минский Китай столкнулся не только с маньчжурскими и монгольскими набегами на границу. Плохое государственное управление и возрастающие налоги, взимаемые для финансирования деятельности правительства, истощали его внутренние ресурсы. Наиболее серьезными последствиями этого были восстания крестьян, которые разразились на северо-западе страны после голода 1620-х гг. Для разгрома повстанческих армий были направлены войска, и военные действия вскоре нанесли экономике региона такой же экономический урон, как и предшествующие стихийные бедствия. Северо-запад стал гноящимся очагом смуты, который имперские армии сумели блокировать, но не смогли уничтожить. Ли Цзы-чэн, известный как Одноглазый Ли, встал во главе одной из наиболее мощных армий восставших. В 1641 г. он обосновался в Хэнани, и его силы росли так стремительно, что уже на следующий год он одержал крупную победу, захватив древний столичный город Кайфын. Его тактика была жестокой, но эффективной: он открыл плотины на реке Хуанхэ, чтобы затопить защитников города, уничтожив при этом сотни тысяч людей и разорив всю округу. Оттуда он двинулся на север, блокируя или захватывая на своем пути все стратегические территории, имевшие значение для обороны столицы. Пограничные крепости и гарнизоны были бесполезны в борьбе с восставшими, пришедшими с юга. Минский император осознал, что столица вскоре падет и, подавленный мыслями о предстоящем крахе империи, кончил жизнь самоубийством. Ли Цзы-чэн вступил в Пекин в качестве главы недавно провозглашенной династии Шунь[329].

Правление Ли было коротким. Административный аппарат династии Шунь состоял в сущности лишь из самого Ли, его советников и военачальников, т. е. не включал никого, кто имел бы опыт государственного управления — слишком молниеносной была военная кампания против Мин. Армия восставших не отличалась дисциплинированностью и после нескольких недель спокойствия обратилась к грабежам и убийствам горожан. Ли столкнулся также с угрозой со стороны минской пограничной армии, расположенной в Шаньхайгуаньском проходе и возглавляемой У Сань-гуем. У Сань-гуй не смог направить войска к Пекину до того, как город пал, но его армия была по-прежнему боеспособна. Ли попытался склонить его к быстрой капитуляции, предлагая деньги, а затем и угрожая безопасности семьи У Сань-гуя. Ни один из планов не сработал, и войска Шунь приготовились к атаке на гарнизон У Сань-гуя. У Сань-гуй тем временем заключил союз с маньчжурами, объединив свои силы с маньчжурскими войсками в обмен на княжеский титул в правительстве Цин. Маньчжурская армия быстро продвинулась по Шаньхайгуаньскому проходу и успела как раз вовремя, чтобы помочь У Сань-гую в решительном сражении с войсками Ли. Шуньская армия бежала, бросив Ли, и последний был вынужден оставить Пекин. Маньчжуры вошли в город 1 июня 1644 г. и провозгласили власть династии Цин. Дисциплинированные цинские войска восстановили порядок в городе. Многие части китайской армии были реорганизованы и вместе с войсками знамен отправились на завоевание остальных районов Китая уже от имени новой династии. Хотя на юге и сохранялись сторонники Мин, цинские завоевания продвигались с удивительной быстротой, и к 1652 г. все области Китая, за исключением самых южных, находились в руках Цинов. К 1660 г. Цинам уже принадлежал весь Китай, только остров Тайвань оставался минским, да сохранялось еще несколько южных полуавтономных районов, находившихся в руках китайских перебежчиков, таких как У Сань-гуй.

Маньчжурское завоевание Китая представляло собой типичную стратегию династии-«падальщика» и продемонстрировало скорее организационные, чем военные успехи маньчжуров. На протяжении правления Хунтайцзи маньчжуры беспрепятственно нападали на Китай, но оказались неспособны удержать города вне Ляодунского полуострова или уничтожить войска Мин, охранявшие столицу. Ли Цзы-чэн, напротив, завоевывал целые провинции, захватывал стратегически важные города и крепости и легко разбивал минские армии в открытых сражениях. Именно он, а не маньчжуры, положил конец династии Мин. Однако, как и многие военачальники, возвысившиеся в период падения централизованной власти в Китае, Ли направил свои усилия почти исключительно на военные действия. Когда Мин пала, новый шуньский правитель оказался не в состоянии восстановить порядок (т. е. выполнить основную задачу любого правительства). Маньчжуры избежали этой неудачи. Борьба, которую вели Нурхаци и особенно Хунтайцзи за то, чтобы подчинить интересы военно-племенной верхушки интересам государства, обладающего бюрократической структурой, обеспечила организационную стабильность маньчжурской империи. Маньчжуры имели хорошо организованную армию, которая подчинялась приказам, и небольшую, но хорошо развитую бюрократическую систему, готовую управлять китайской территорией. После того как Ли Цзы-чэн выполнил грязную работу, почти уничтожив династию Мин, маньчжуры разгромили его — но не потому, что обладали большей военной мощью, а потому, что были лучше организованы. Союз с У Сань-гуем обеспечил их обученными китайскими войсками, без помощи которых они не в состоянии были взять столицу. После первого значительного поражения армия и правительство Шунь распались. Шуньская армия, легко управляемая в период успехов, была не готова извлекать уроки из поражений[330].

После захвата Пекина маньчжуры сразу столкнулись с проблемой престолонаследия, поскольку в 1643 г. Хунтайцзи умер, не назвав имени наследника. У маньчжуров не было четкой традиции «автоматического» наследования, и они обращались к различным, часто противоречившим друг другу обычаям, которые могли обеспечить поддержку целому ряду кандидатов. Так, например, существовала традиция избрания самого способного члена императорской фамилии голосованием в совете. В своем завещании Нурхаци приказал собрать такой совет после его смерти. Это было не открытое пространство для дискуссий, а место борьбы за власть между хорошо известными всем собравшимся соперниками, где различные группировки проталкивали своих кандидатов.

Наиболее сильным претендентом был Доргонь (1612–1650 гг.). Четырнадцатый сын Нурхаци, он был волевым человеком и талантливым полководцем. Во время предшествующей борьбы за власть он и его братья (сыновья императрицы Сяо-ле) стали жертвами политики Хунтайцзи, направленной на консолидацию власти, но во время правления Хунтайцзи Доргонь стал влиятельной фигурой в маньчжурском государстве. Еще одним крупным претендентом на трон был старший сын Хунтайцзи Хаогэ. Он обосновывал свои притязания тем, что его отец был правителем и он как старший сын должен был унаследовать престол. Опять возникла та же проблема, которая была настоящим бичом многих маньчжурских и степных династий: претенденты по боковой линии выступали против наследников по прямой. В рядах маньчжурской знати произошел раскол. Сяньбийцы-муюны и кидани, а также тюрки имели давние традиции наследования по боковой линии, согласно которым власть законно переходила от старшего брата к младшему до тех пор, пока поколение братьев не заканчивалось. Наличие большого числа взрослых деесобных сыновей Нурхаци делало наследование по боковой линии привлекательным. Этому предложению, естественно, противились сподвижники Хаогэ, которые объявили, что традиция требует, чтобы престол наследовал сын последнего правителя. Эту идею поддерживали китайские чиновники, которые признавали законным только линейное наследование. Признание линейного принципа также подразумевало исключительное династическое право для Хунтайцзи и его потомков, обеспечивавшее им преимущество перед другими сыновьями Нурхаци и их потомками. Смерть Хунтайцзи потому и имела столь важное политическое значение, что после нее маньчжуры должны были выработать престолонаследные правила новой династии, которые на тот момент не были установлены.

Борьба за престол в основном велась с опорой на маньчжурские знамена. Хотя Хунтайцзи и подчинил знамена имперскому правительству, выбор наследника по-прежнему оставался племенным делом. В период междуцарствия знамена приобретали большое значение, поскольку каждое знамя подчинялось только собственному предводителю. Все претенденты на престол, как, впрочем, и другие крупные политические деятели, контролировали знамена. В критической ситуации число знамен, поддерживающих того или иного претендента, определяло вероятную военную силу последнего, которая, в свою очередь, подкрепляла право на власть. Таким образом, собрание, посвященное выборам преемника Хунтайцзи, могло положить начало междоусобной войне как раз в то время, когда маньчжуры более всего нуждались в единстве.

Собрание с самого начала зашло в тупик, поскольку Доргонь и Хаогэ контролировали примерно равное число знамен. Другие предводители знамен предложили компромиссное решение, которое заключалось в том, чтобы провозгласить императором пятилетнего сына Хунтайцзи — Фулиня, Доргоня назначить первым регентом, а Цзиргалана (брата Амина) — вторым регентом. Чтобы удовлетворить далеко идущие амбиции Доргоня, ему отдали второе знамя, являвшееся одним из знамен Хунтайцзи. В результате Доргонь стал нетитулованным правителем маньчжурского государства. Он лично командовал двумя знаменами — как раньше император. Партия Хаогэ добилась того, что право наследовать престол теперь имели только сыновья Хунтайцзи, но это достижение стоило Хаогэ трона. Маньчжурская знать стремилась выработать этот компромисс для того, чтобы избежать междоусобной войны и воспользоваться выгодами от распада Китая. После того как разногласия, по крайней мере временно, были преодолены, Доргонь двинулся к Пекину и возвел на трон Фулиня под именем императора Шунь-чжи.

Ведя завоевательные войны против еще не покоренных территорий Китая, Доргонь продолжил политику Хунтайцзи по централизации маньчжурского государства, избавляясь от рудиментов коллегиального управления, которое импонировало вождям племен, и расширяя сферу деятельности китайской бюрократии. Вначале Доргонь выступил против самого слабого из предводителей знамен — второго регента Цзиргалана. Как и его брат Амин, Цзиргалан имел с остальными бэйлэ очень дальние родственные связи, и в конце 1644 г. Доргонь понизил его в должности — до помощника регента, а затем, в 1647 г., отправил в отставку. После смерти своего брата Додо, которого он назначил на место Цзиргалана, Доргонь стал единоличным регентом, при этом под его непосредственный контроль перешло третье знамя. В 1648 г. Доргонь арестовал Хаогэ, который, как и большинство арестованных претендентов на маньчжурский престол, скончался спустя год. Будучи полновластным, хоть и нетитулованным, правителем, Доргонь продемонстрировал свою власть при распределении территорий, захваченных в районе Пекина. Он пожаловал лучшие земли подчиненным ему белым знаменам, хотя это означало пренебрежение к традиционному порядку старшинства, по которому предпочтение отдавалось личным желтым знаменам императора.

Как и Хунтайцзи, Доргонь усилил централизацию власти при дворе (как для того, чтобы править Китаем, так и для противодействия влиянию знамен). Он сохранил большую часть минских административных институтов и даже оставил на своих местах мелких чиновников старой династии, контролируя их с помощью цинских официальных лиц (в основном представителей китайских знамен) — как в провинциях, так и при дворе. Любопытно, что эта политика подверглась нападкам как со стороны китайских чиновников, так и со стороны представителей маньчжурских знамен. Китайцы протестовали против того, что маньчжуры монополизировали реальную власть. Маньчжуры же, входившие в систему знамен, жаловались, что Доргонь отдает предпочтение китайцам.

Интересы представителей маньчжурских знамен и государства Цин были различны с самого начала. Маньчжурская племенная знать стремилась к быстрейшему получению выгод и противилась любым политическим шагам, уменьшавшим ее независимость, даже если они были необходимы для развития империи. Именно знать протестовала против завоевания Нурхаци Ляодуна и перенесения столицы на юг. Именно она сопротивлялась созданию Хунтайцзи бюрократического аппарата, укомплектованного китайскими чиновниками, и присоединения к цинской армии знамен, состоящих из неманьчжуров. Каждый правитель, включая Нурхаци, стремился оградить имперское правительство от давления со стороны племен. Сохранение Доргонем минских чиновников и учреждений было логическим продолжением этой политики. Племенная знать рассматривала цинский административный аппарат как орудие для расширения своего господства в Китае. Имперское руководство отвергало такой взгляд и пыталось, в свою очередь, сделать маньчжурские знамена орудиями династии. Вследствие этого противоречия имперское правительство видело в представителях китайских знамен лояльных чиновников, жизненно необходимых цинской власти. Дело в том, что китайское население в целом полагало и называло представителей китайских знамен маньчжурами, а маньчжурские племена считали их самозванцами, которые украли плоды победы у «настоящих», племенных маньчжуров — как раз к этому и стремилось цинское правительство.

Династия Цин происходила из Маньчжурии, но она была полна решимости освободиться от давления со стороны представителей знамен, которые ограничивали имперскую власть. Добиться этого можно было, опираясь на китайских чиновников, служивших противовесом племенным маньчжурам. Заимствование Цинами столь большого числа китайских учреждений после падения Пекина иногда рассматривается как доказательство их быстрой китаизации. Пока при дворе спорили о том, в какой степени можно перенимать китайский стиль управления, не ослабляя позиции маньчжуров, партии, участвовавшие в спорах, больше интересовались самой властью, чем ее формой. Племенные традиции были на руку старой маньчжурской знати и способствовали сохранению ее значения при новом режиме. Китайские же учреждения были предназначены для сохранения имперской автократии, которая не допускала разделения власти, и их заимствование освобождало двор из-под контроля племен. Верхушка империи постоянно ограждала себя от притязаний племен и прилагала все усилия, чтобы стать имперской династией, призванной управлять как Китаем, так и маньчжурами.

Проблема выбора между автономией и централизацией становилась особенно острой в периоды кризисов, связанных с наследованием власти, когда представители имперской знати были вынуждены искать поддержки у знамен. Однако каждый вновь избранный правитель неизбежно начинал там, где заканчивал его предшественник, каждый раз оставляя знаменам все меньше власти. Никогда это не проявилось так явно, как в период очередного витка централизации после неожиданной смерти Доргоня в 1650 г.

После смерти Доргоня вновь вспыхнула борьба за власть, поскольку он не оставил преемника, а его партия оказались не способна в одиночку удержать в своих руках бразды правления. Первоначально регентом был назван Цзиргалан, однако в 1653 г. он утратил этот пост, уступив сторонникам нового императора Шунь-чжи, ратовавшим за то, чтобы император правил единолично. Принятие Шунь-чжи властных полномочий ознаменовало значительные структурные изменения в политике династии. Предшествующие правители маньчжуров были людьми с богатым опытом ведения племенных дел и организации военных действий и могли обоснованно утверждать, что сами проложили себе путь наверх. Они достигли вершин власти благодаря как своему таланту, так и происхождению, и это отвечало требованиям маньчжурской традиции избирать в качестве правителя наиболее талантливого вождя среди представителей одного поколения. Шунь-чжи был первым из маньчжурских правителей, который получил власть по чисто формальным критериям. Избранный в качестве компромиссного кандидата после смерти Хунтайцзи, он был ребенком, не имевшим собственного опыта и не успевшим проявить никаких способностей, а реальным правителем, стоящим за троном, был Доргонь. Когда Шунь-чжи начал править от собственного имени, Цин отбросила племенные традиции и окончательно приняла более сложную систему управления, при которой власть императора определялась почти исключительно занимаемым им положением. Знати, стремившейся к завоеваниям, противостоял маньчжурский император, который удерживал и сохранял власть, манипулируя придворными группировками и бюрократическими структурами правительства.

В глазах племенной знати политика Шунь-чжи имела откровенно прокитайский характер. Он благоволил китайским советникам и китайским учреждениям, а также содержал евнухов. Многим его действия казались действиями китаефила, который утратил маньчжурские корни. Действительно, Шунь-чжи мало интересовался такими традиционными маньчжурскими развлечениями, как охота, скачки или стрельба из лука. Гораздо больший интерес он проявлял к религии и к своим дворцам и паркам. Он следовал линии прежних маньчжурских правителей и пытался заставить агрессивную маньчжурскую знать поступиться независимостью и подчиниться трону. Использование минской административной практики и привлечение на службу китайских чиновников было самым простым путем для достижения этой цели. Поскольку Шунь-чжи правил именно благодаря тому, что занимал должность императора, автократическая структура минской администрации была для него очень привлекательна.

Примером такого рода политики является участие дворцовых евнухов Шунь-чжи в делах правления. После захвата Пекина маньчжурам досталось огромное число евнухов, которые служили старой династии. В конце эпохи Мин многие из них обладали значительной властью и богатством, полученным за службу в качестве тайных осведомителей и помощников императора. Маньчжуры (и многие китайцы) относили падение Мин частично на счет злоупотреблений евнухов. Доргонь строго запретил службу евнухов во дворце во время своего регентства. После прихода к власти в 1653 г. Шунь-чжи вновь вернулся к политике использования евнухов, создав штат личных слуг, известный как «тринадцать приказов», в котором было большое количество евнухов. Приказы были созданы для того, чтобы оградить императора от давления как со стороны племенных знамен, так и со стороны чиновничества. После смерти Шунь-чжи подвергся жестокой критике за воссоздание этого коррумпированного учреждения эпохи Мин. Однако именно этому учреждению, избавленному от евнухов, суждено было стать в дальнейшем одним из наиболее характерных институтов цинской императорской власти, поскольку оно оказалось очень полезным орудием в руках правителей дворцового типа, к которому принадлежали цинские императоры.

Шунь-чжи не забывал, что для руководства дуальной организацией не следует полагаться исключительно на поддержку китайцев. Даже заимствуя все большее количество китайских институтов при дворе в целях централизации власти, он защищал привилегии маньчжуров. Когда в 1656 г. китайские чиновники горько пожаловались на жестокость законов о поимке и возвращении беглых рабов, попросив смягчить их, «китаизированный» император не на шутку рассердился. Он упрекнул китайцев в том, что они ничего не знают о проблемах маньчжуров и о том, что последние обладают правом иметь рабов в качестве привилегии за участие в военных действиях:

Таким образом, у нас нет выбора, кроме как установить очень жестокие законы. Они могут тяжело сказываться на китайцах, но, если мы не будем решительно пресекать беззакония, укрыватели станут еще более наглыми, а количество беглых умножится. Кто тогда будет служить нам? Как мы выживем? Неужели никто не беспокоится о трудностях маньчжуров? Императоры предшествующих династий обычно управляли только китайцами, но я управляю и маньчжурами, и китайцами и должен обеспечить тем и другим то, что им положено[331].

«Гнилые китайские манеры» — с помощью этой популярной фразы маньчжуры могли критиковать любой политический шаг по направлению к централизации власти и лишению племен независимости. После смерти Шунь-чжи в 1661 г. его противники намеренно представляли все «китаецентристские» аспекты политики императора в гипертрофированном виде. Это стало очевидно во время так называемого регентства Обоя (1661–1669 гг.), когда знаменная знать предприняла последнюю отчаянную попытку сохранить и приумножить свое влияние в правительстве Цин под лозунгом возвращения к традиционным маньчжурским обычаям.

Когда умер Шунь-чжи, старая вдовствующая императрица и ее маньчжурские сторонники, предводители знамен, обнародовали поддельное завещание, в котором император якобы денонсировал свою прежнюю политику как плохо продуманную и опасную для интересов маньчжуров. Его семилетний сын (чьим основным достижением на тот момент была победа над оспой) был наречен императором Кан-си и возведен на престол. Правительство осталось в руках вдовствующей императрицы и четырех маньчжурских регентов. Один из этих регентов, Обой, проявил незаурядные способности и большие амбиции. Он быстро стал лидером среди регентов, а затем и фактическим диктатором, заняв позицию, схожую с той, которую занимал ранее Доргонь. Регенты представляли собой новое поколение маньчжурской правящей элиты. Все они отличились в качестве военачальников низшего ранга при завоевании Китая, но никогда не занимали крупных постов. Активно участвуя в политике знамен, никто из них не являлся членом императорского клана, и именно они наиболее пострадали от политики централизации, проводимой Доргонем и Шунь-чжи. Под лозунгом возвращения правительства к маньчжурским ценностям Обой попытался обеспечить маньчжурской военной знати постоянную и главенствующую роль в руководстве Китаем[332].

Первым шагом, сделанным регентами, было запрещение «тринадцати приказов» на том основании, что евнухам не место в маньчжурском правительстве. Однако регенты вынуждены были признать, что император нуждается в штате личных слуг, и вернулись к древней маньчжурской практике использования рабов для ведения дворцового хозяйства. Первоначально эти рабы обрабатывали сельскохозяйственные угодья и ухаживали за домами знати, однако уже с 1638 г. начался рост их влияния и они превратились в помощников императора, объединенных в рамках учреждения, известного как Управление императорского двора. Таким образом регенты восстановили институт личных слуг императора, заменив евнухов рабами в надежде, что последние будут залогом сохранения маньчжурской племенной традиции при дворе.

Затем регенты атаковали заимствованные у Мин бюрократические структуры. Они отменили институты, в которых преобладали китайцы, такие как Главный секретариат и академия Ханьлинь с ее системой экзаменов по набору чиновников. Вместо них были восстановлены три ведомства по ведению внутридворцовых дел, впервые созданные Хунтайцзи и укомплектованные маньчжурами. (По иронии судьбы Хунтайцзи в свое время учредил эти внутренние ведомства как средство для ослабления знамен. В то время предводители маньчжурских знамен рассматривали их как китайские, но в более поздний период нововведения Хунтайцзи уже воспринимались как традиционно маньчжурские).

Регенты также делегировали значительные полномочия Совещательному совету князей и министров. Первоначально это был совет маньчжурской знати, который затем долго находился в состоянии упадка, частично из-за того, что был заполнен лицами неманьчжурского происхождения, лояльными императору. При Обое все, кроме маньчжуров, были оттуда изгнаны, и совет стал играть ключевую роль в руководстве военными делами. Это делалось для того, чтобы сохранить монополию маньчжуров в военной сфере. Подобно институту рабов при Управлении императорского двора, Совещательный совет князей и министров был задуман как постоянная политическая опора маньчжурской знати. Чтобы подчеркнуть важность союза с монголами, регенты восстановили значение Управления по делам чужеземцев, утраченное при Шунь-чжи.

Все эти шаги преподносились как возвращение к исконным маньчжурским ценностям, которые должны были уберечь династию Цин от тлетворного китайского влияния. В действительности это была попытка возрождения традиций маньчжурского коллегиального правления в правительстве Цин. Попытка провалилась, потому что было слишком поздно возрождать давно умершие традиции и потому что Обой обрек себя на поражение, воспользовавшись своей властью для сведения старых счетов с предводителями других знамен.

Обой стремился восстановить справедливость в отношении принадлежащего ему окаймленного желтого знамени, которая была попрана Доргонем при завоевании Пекина более 20 лет тому назад. Когда Доргонь распределял участки земли вокруг столицы между маньчжурскими знаменами, он нарушил традиционный порядок старшинства, отдав лучшую землю своему простому белому знамени, а не окаймленному желтому знамени императора. Обретя власть, Обой потребовал, чтобы знамена поменялись землями, несмотря на возражения чиновников, указывавших на огромные трудности, которые при этом возникнут. Обмен землями состоялся в начале 1667 г. и потребовал переселения около 60 000 представителей знамен и еще большего числа китайцев, которые на них работали. Это предприятие объединило могущественных предводителей других знамен против Обоя, и они стали поддерживать партию, которая ратовала за отмену регентства. Именно использование власти в мелких, сиюминутных интересах всегда ослабляло маньчжурские знамена перед лицом императорской власти. Хотя маньчжурская знаменная знать поддерживала идею участия племен в делах правления, на практике ее различные группы не могли сотрудничать друг с другом. Позднее император Кан-си воспользовался раздорами между предводителями знамен, чтобы избавиться от всех институциональных изменений, осуществленных Обоем.

Кан-си принял бразды правления в начале пресловутого обмена землями в августе 1667 г. Несмотря на официальное прекращение регентства, Обой продолжал действовать как диктатор, назначая своих сторонников на всевозможные посты в правительстве. Однако наряду с этим набирал власть и император, который в 1669 г. сместил Обоя и арестовал его. Последний умер в тюрьме. Партия, поддерживавшая Обоя, была отстранена от дел правления, а многие ее представители казнены. Кан-си удалил значительную часть знаменной знати с ключевых постов в правительстве, и она никогда в дальнейшем не играла самостоятельной роли в спорах о престолонаследии. Однако влияние предводителей знамен в племенной политике было трудно уничтожить полностью, поскольку они продолжали оставаться вассалами принцев из правящего дома Цин и в этом качестве сыграли важную роль в следующей передаче власти в 1723 г. Лишь во времена правления императора Цянь-луна эта последняя связь власти с племенами была оборвана и представители знамен стали подчиняться непосредственно императору.

Кан-си продолжил политику, направленную на централизацию, и открыл эпоху полного перехода власти в руки императора. Он уничтожил власть предводителей знамен, хотя и сохранил структуру некоторых учреждений, созданных Обоем. Например, продолжило свою работу Управление императорского двора. Оно являлось внеиерархическим учреждением и находилось под личным контролем императора, так и не став центром влияния маньчжурских племен на двор. Управление превратилось в крупный государственный институт, который способствовал укреплению императорской власти как над маньчжурами, так и над китайцами. Важен был не личный состав Управления (евнухи или рабы), а его функции. Рабы были связаны с императором так же тесно, как и минские евнухи, и никогда не были выразителями интересов племен. Кан-си также восстановил Главный секретариат и другие минские учреждения, перенятые Доргонем и служившие личным интересам императора. Совещательный совет князей и министров, который задумывался Обоем как основа для сохранения власти племенной знати в правительстве, был очищен от сторонников опального регента и низведен до уровня организации, занятой решением вопросов, не представляющих большой важности.

Кан-си победил в длительной борьбе между имперским правительством и предводителями знамен. Победа, однако, заслонила другую потенциально смертельную угрозу для династии. Эта угроза заключалась в существовании могущественных китайских военачальников на юге Китая. Последние перешли на сторону маньчжуров при падении династии Мин. Они и их китайские войска сыграли решающую роль в завоевании Цинами Южного Китая, впервые в китайской истории обеспечив маньчжурской династии контроль над всей территорией страны. За это Цин пожаловала им титулы и отдала под их начало южные провинции, которые они помогали завоевывать. Формально находясь под властью цинского императора, они продолжали командовать собственными войсками и собирать налоги в свою пользу, а также руководить местной администрацией. Они также получали значительные субсидии из казны Цин, хотя нередко действовали наперекор чиновникам империи, назначаемым в этот регион[333].

Наиболее могущественным китайским военачальником был У Сань-гуй, бывший командующий обороной Шаньхайгуаньского прохода, который способствовал маньчжурам в захвате Пекина. В 1659 г. У Сань-гуй надежно закрепился в Юньнани и стал управлять почти всем Юго-Западным Китаем. Кан-си попытался решить проблему южных военачальников, не позволяя им передавать посты по наследству и переводя их на должности руководителей стратегически менее важных районов. У Сань-гуй отказался передать власть и в 1674 г. поднял восстание. К нему присоединились другие местные военачальники. Вспыхнуло так называемое восстание Саньфань, известное также как «война трех князей-данников». Это восстание охватило весь юг Китая от юговосточного побережья до Сычуани на западе и Шаньси на севере. Маньчжуры, столь ревностно боровшиеся с коррупцией в государственном и правительственном аппарате, не смогли разглядеть грозную опасность вторжения с юга. Цинскую столицу Пекин охватила паника. Некоторые маньчжуры даже предлагали покинуть Китай и укрыться в более безопасной Маньчжурии. У людей, хорошо знавших историю, могло возникнуть довольно мрачное сравнение с наступлением Северной Сун в XI в., когда под контролем киданей остался лишь мизерный участок земли в Китае, или с изгнанием Минами монгольской династии Юань в XIV в. С позднетанского времени юг был самым густонаселенным и высокопродуктивным районом Китая; теперь он находился в руках восставших.

Кан-си принял жесткие меры, подавил панику в столице и организовал систему обороны, включавшую в себя укрепление флангов и других стратегически важных районов, чтобы предотвратить распространение восстания на север. Первоначально он использовал маньчжурских командующих и знаменные войска, которые были под началом членов императорской фамилии. Однако они потерпели неудачу, разрушив миф о своей непобедимости и убедив императора в том, что он не может полагаться в защите династии только на маньчжуров. Тогда Кан-си обратился к войскам зеленого знамени, солдатами и военачальниками которого были лояльные трону китайцы. Они действовали успешнее, чем армии восставших, и постепенно переломили ситуацию. К 1677 г. повстанцы были оттеснены в горы на юго-западе страны, однако окончательная победа над ними не была достигнута вплоть до 1681 г., когда умер У Сань-гуй.

Завершение этого восьмилетнего противостояния наконец позволило династии Цин установить прямой контроль над всем Китаем, в пределах которого у нее уже не существовало соперников. Провал военного маньчжурского руководства и эффективное использование войск зеленого знамени также указывали на консолидацию государственной системы Цин. Ни предводители знамен, ни старые китайские союзники уже не могли считать себя независимыми от власти Кан-си. Маньчжурские представители знамен, в частности, не могли больше считаться военным оплотом империи, так как не справились с возложенными на них обязанностями. Отныне и навсегда маньчжуры могли сохранять свое положение только поддерживая династию и надеясь получить благосклонность императора. Теперь Кан-си также мог назначать китайцев на гражданские и военные посты по своему усмотрению. Именно он примирил традиционную китайскую бюрократию с властью маньчжуров. Борьба с восстанием также обеспечила Кан-си закаленными в боях войсками и хорошо отлаженной военной машиной. Впервые с момента падения Пекина династия Цин обратила свое внимание на Внутреннюю Азию.

Пограничная политика Цин

Как и другие иноземные династии, маньчжуры были народом, искушенным в вопросах пограничной политики. Стратегия Цин демонстрирует четкое понимание слабостей племенной организации в степи и возможностей их использования. Традиционной маньчжурской стратегией было поддержание анархии среди кочевников в Монголии таким образом, чтобы последние не могли организоваться и стать угрозой для Северного Китая. Маньчжуры усовершенствовали эту стратегию, одновременно поддерживая кочевников в состоянии раздробленности и сохраняя некоторую форму прямого контроля над ними со стороны Китая. Проведение столь успешной политики было обусловлено способностью маньчжуров к манипуляции степными племенами, а также необычной политической структурой, сложившейся в степи в конце минского периода.

Договор 1571 г. между Алтан-ханом и Мин принес в степь порядок. В рамках даннической системы значительное число мелких князей, принимавших в ней участие, получили постоянный источник доходов. Эти князья происходили из рода Чингисидов, потомков Даян-хана, и каждый из них властвовал на небольшой части территории Южной Монголии. Предшествующие китайские династии направляли помощь кочевникам через единого правителя степи, который монопольно распределял ее среди своих подданных. В таких условиях предводители небольших племен были вынуждены играть второстепенную роль в более крупной и сложной политической системе. Алтан-хан не пытался создать такую монополию, и каждый мелкий правитель устанавливал собственные связи с двором Мин. Это существенно мешало достижению политического единства. Каждый местный вождь ревностно оберегал свою независимость и не желал утрачивать непосредственную связь с Китаем, получая взамен положение вассала в объединенной степной империи. Династия Мин использовала эту систему пассивно, отказывая в установлении даннических отношений тем монголам, которые доставляли трудности Китаю.

Политика Цин по отношению к монголам была более хитроумной. Цины переманили на свою сторону монгольскую племенную знать, предоставив ей большие субсидии в рамках даннической системы, чем Мин, и закупая монгольских лошадей. Маньчжуры также заключили ряд брачных союзов, которые связали монголов с маньчжурской знатью. Мин об этом никогда не помышляла. Наконец, маньчжуры выступили в качестве защитников монгольских князей от захватнических планов Лигдан-хана. Союз с маньчжурами сохранил status quo чингисидской знати и предотвратил создание государства кочевников у китайской границы. Кульминацией этой политики стало включение племен Внутренней Монголии в маньчжурское государство в 1634 г.

Цинское правительство реорганизовало племена Южной Монголии, включив их в систему знамен. Знамена были организованы по племенному признаку; по существу, старые племена стали новыми знаменами. Традиционные монгольские вожди получили посты в цинской администрации. Они сохранили власть над своими людьми, прикрепленными к определенным территориям. Племенное население было размещено в знаменных округах группами по 50 семей. Такая политика вновь подтвердила привилегии консервативной знати Чингисидов, которая была обязана маньчжурам сохранением своей власти. В то же время она уменьшила возможность возникновения волнений и беспорядков, разделив монголов на множество мелких групп, которым было запрещено переходить с места на место или выбирать себе новых предводителей. Был обнародован целый список суровых наказаний, предусмотренных для вождей, допустивших бегство своих подчиненных или укрывательство беглых. В 1662 г. эти законы были еще более ужесточены, даже оставление территории знамени в целях охоты стало считаться преступлением. К 1670 г. во Внутренней Монголии существовало 49 знамен, каждое из которых состояло примерно из 23 стрел. Судьба предводителей знамен и стрел полностью зависела от династии Цин. Цинский двор мог штрафовать, смещать с должности и всячески наказывать монгольских племенных начальников (и в действительности делал это). Таким образом, еще более ослаблялись связи между местными кочевниками и их вождями. Аристократию связывали с двором Цин брачные союзы, а также различные взаимные обязательства, позволявшие монгольским лидерам считать себя частью цинской знати. Утверждая власть консервативной и неамбициозной знати, маньчжуры препятствовали появлению враждебных политических сил. Южные монголы, за исключением одного чахарского вождя, сохранили верность Цинам во время восстания Саньфань[334].

Система стрел и знамен позволяла Цин контролировать Южную Монголию без особых затрат и свести к минимуму прямое вмешательство в ее внутренние дела. Однако династия сознавала, что слишком большая военно-административная раздробленность монголов затрудняет использование их военной силы. Поэтому, когда в 1674 г. в Южном Китае разразилось восстание, Цины реорганизовали 49 монгольских знамен в 6 дивизий. Это облегчило проведение военных кампаний, поскольку каждая дивизия была обязана сама поддерживать себя в состоянии боевой готовности. Поскольку династия строго контролировала руководителей дивизий, они никогда не превращались в независимые политические организации. Цин извлекала максимальную политическую выгоду из этой системы, так как деление на знамена ослабляло южных монголов, а система дивизий в то же самое время обеспечивала династию военными резервами.

Присоединение Южной Монголии было завершено за 10 лет до того, как маньчжуры захватили Пекин. Северная Монголия оставалась вне контроля Цинов. Разделенная между несколькими воюющими между собой халха-монгольскими ханствами, она не представляла угрозы для династии, однако стала объектом пристального интереса со стороны Цин в связи со своей слабостью. Цин рассматривала Северную Монголию как ключевой для защиты северных рубежей империи регион и строила свою пограничную политику на удержании халха-монголов в маньчжурской сфере влияния.

Существовали четыре основные угрозы власти Цин во Внутренней Азии, которые стали причиной серии войн, продолжавшихся с перерывами на протяжении всего последующего столетия и закончившихся присоединением к Китаю обширных территорий Внутренней Азии в целях обеспечения безопасности цинских границ:

1) непрекращающиеся конфликты среди халха-монголов обрекали их на междоусобную рознь и насильственные смены власти;

2) русская экспансия в Сибирь и Маньчжурию начала оказывать давление на границы Монголии;

3) тибетский буддизм с его церковной иерархией и монастырями, рассеянными по всей территории Монголии, вооружил в целом лояльных монголов альтернативной политической структурой и лозунгами для восстаний;

4) джунгарские племена, чьи территории граничили с Монголией, представляли непосредственную военную угрозу для халха-монголов. У джунгаров имелись сила и желание включить Северную Монголию в состав новой степной империи, которая бросила бы вызов власти Цин над Южной Монголией и продвинулась бы к границам самого Китая.

Все эти четыре угрозы сплелись воедино во время долгой борьбы за власть во Внутренней Азии между Цинами и джунгарами, продолжавшейся вплоть до 1755 г. Поскольку Китай и Россия в итоге стали двумя господствующими силами в сердце Азии, основное внимание исследователей всегда было уделено их первым конфликтам и договорам. Это создало впечатление, что джунгары были лишь небольшим раздражителем на фоне взаимоотношений двух великих держав. Однако с точки зрения внутриазиатской границы главным соперником Цин были джунгары. Продвижение маньчжуров во Внутреннюю Азию и их политика в отношении России во многом определялись необходимостью отвечать на угрозы со стороны джунгаров. Только после разгрома этой последней степной империи политическая активность во Внутренней Азии стала исключительно русско-китайским делом.

Джунгары — последняя степная империя

После смерти Эсэна в середине XV в., когда Южная Монголия оказалась под властью восточных монголов, ойраты почти сошли со сцены истории китайского пограничья. Однако неудача Эсэна не привела к немедленному распаду ойратской конфедерации в других регионах. Ойраты продолжали удерживать контроль над Северной Монголией, а сын Эсэна даже восполнил некоторые территориальные потери конфедерации, атаковав на западе казахов и установив контроль над стратегически важной долиной реки Или. Отсюда ойраты осуществляли управление городами-оазисами Восточного Туркестана и контролировали торговые пути, проходившие через регион. Эта отдаленная, но удивительно крепкая империя, чье существование продолжалось около столетия, правила Северной Монголией до 1552 г., когда после нескольких поражений от восточных монголов уступила Каракорум Алтан-хану. Это заставило ойратов отойти на Тарбагатай, который являлся их родиной. Отступление ойратских племен привело к распаду конфедерации и в дальнейшем к ее реорганизации.

Степь к западу от Алтайских гор долгое время была центром второстепенных кочевых империй. Эта территория была родиной юэчжей и усуней во времена сюнну. Она же была центром Западного Тюркского каганата, а затем местом обитания каракитаев. В монгольский период она являлась очагом восстаний против власти Юань в степи. Кочевые государства к западу от Алтайских гор пользовались преимуществами караванной торговли, осуществлявшейся через территорию Туркестана, и эксплуатировали ресурсы небольших оазисных городов, лежащих на юге. Хотя эти государства редко достигали того уровня богатства и могущества, который имели государства, образованные кочевниками вдоль китайской границы, они все же располагали ресурсами, достаточными для поддержания необходимой стабильности. Часто успешно присоединяя западные территории, такие кочевые государства редко распространяли свою власть до границ Китая, несмотря на крупные военные успехи. Им было трудно сделать это по двум причинам. Во-первых, кочевники в Южной и Северной Монголии противились натиску своих западных «кузенов» и нередко просили у Китая помощи, чтобы противостоять им. Во-вторых, осуществляя походы на восток, вожди западных монголов так далеко отрывались от коренных земель, что появлялась опасность возникновения мятежей в их тылу. Эти проблемы препятствовали попыткам западных тюрков и ойратов установить контроль над китайской границей. Однако отдаленность от Китая выполняла также защитную функцию: даже самые могущественные кочевые государства в Монголии предоставляли независимость или автономию районам к западу от Алтая, поскольку присоединение этих районов обходилось дороже, чем предполагаемые выгоды от их эксплуатации.

После смерти Эсэна конфедерация Дёрбен-Ойрат состояла из четырех главных племен: чоросов, дёрбетов, хошотов и торгоутов. В конце XVI в. она подверглась сильнейшему давлению со стороны соседей. На западе ойратов окружали племена казахов и узбеков, которые под предводительством Шейбани-хана находились на вершине своего могущества, на востоке — восточные монголы, которые во времена правления Алтан-хана вытеснили их из Каракарума на запад к Кобдо. Позднее, между 1619 и 1621 гг., ойраты были полностью изгнаны халха-монголами из Северной Монголии, а город Кобдо стал центром государства Алтан-ханов (Алтын-ханов). В итоге дёрбеты и торгоуты отступили на северо-восток[335] к верховьям Иртыша. Эти переселения стали причиной начала в 1625 г. военных конфликтов между племенами ойратов, значительно ослабивших их. Под давлением чоросов, которые уступили свои земли халха-монголам, торгоуты в 1627–1628 гг. начали широкомасштабную миграцию на запад. Они прошли через казахские земли и около 1632 г. достигли низовьев Волги, где стали известны под именем калмыков. Хошоты переселились восточнее, установив контроль над

Кукунором и Восточным Тибетом. Чоросы овладели Тарбагатаем, включив дёрбетов и подвластных им хойтов в состав новой Джунгарской конфедерации. Таким образом, можно сказать, что джунгары воссоздали западномонгольское государство: вожди чоросов, дёрбетов и хойтов являлись потомками Эсэна[336].

Главной силой во Внутренней Азии джунгары стали лишь во времена правления Батура-хунтайджи. Отец Батура, Хара-Хула, реорганизовал конфедерацию после междоусобной войны 1625 г. После его смерти в 1634 г. Батур, придя к власти, начал расширять джунгарские территории. Он возобновил отношения с русскими, которые были его соседями на севере и одновременно врагами казахов. Сразу после заключения соглашения с русскими джунгары в 1635 г. атаковали и разгромили казахов, захватив множество пленных, среди которых был и сын казахского хана Джехангир. В 1638 г. Батур помог предводителю хошотов Гушри-хану в нападении на Тибет, которое привело к свержению в 1642 г. последнего царя Тибета и возведению на престол далай-ламы в качестве главы государства и тибетской церкви. В 1643 г. Батур снова нанес поражение казахам. Помимо военных кампаний, Батур с помощью брачных союзов добился сотрудничества со многими монгольскими племенами и заключил с ними мирные соглашения. Джунгары стремились также развивать земледелие и ремесленное производство, которые приобрели особенную значимость после того, как на реке Имиль был воздвигнут каменный город Кубаксерай[337], ставший столицей джунгарского ханства. Этому стремлению к диверсификации социально-экономической базы способствовали дипломатические и торговые отношения с Москвой.

Не позднее 1616 г. произошел обмен посольскими миссиями с московитами, а в 1618 г. был заключен договор с рядом северо-западных племен. Ойраты стремились заручиться поддержкой русских в борьбе с казахами и халха-монголами, а русские надеялись укрепить свои фланги во время продвижения в Сибирь. По мере того как джунгары восстанавливали свое могущество, взаимоотношения с русскими приобретали все большее значение. После заключения в 1635 г. первого официального соглашения с Русским государством джунгары получили в свое распоряжение золотых дел мастеров и других ремесленников, а также подарки для Батура. Единственной крупной проблемой в отношениях между джунгарами и русскими был статус некоторых пограничных племен, которых обе стороны объявляли своими данниками. Эти разногласия иногда приводили к вооруженным конфликтам (в 1649 г. джунгары атаковали русскую территорию), однако обычно улаживались в ходе переговоров[338].

Хотя сама по себе Сибирь не имела большого значения для джунгаров, исторически сложилось так, что у них были налажены с ней крепкие торговые отношения. До XVI в. Сибирь управлялась монгольскими ханами, собиравшими дань мехами и другими лесными богатствами, значительная часть которых экспортировалась на юг через джунгарские земли. Быстрая экспансия московитов в Сибирь привела к свержению этих ханов, и сбор дани в виде мехов перешел в руки русских. Хотя московиты и не встретили сильного сопротивления при покорении Сибири, им было бы трудно защищать занятые территории от согласованных и продолжительных атак, подобных тем, которые осуществляли джунгары против своих врагов-кочевников. Договор о дружеских отношениях с джунгарами был необходим московитам, особенно в связи с тем, что в XVII в. Россия не имела возможности покорить расположенные рядом казахские земли и Хивинское ханство. Учитывая интересы джунгаров, московиты избегали вторжений в высокогорные степные районы, пригодные для скотоводства. Джунгаров это вполне устраивало, поскольку их политические интересы были сосредоточены в другом направлении: они стремились в Тибет, восточные оазисы, на границу Китая и в казахские степи.

К 1630-м гг. расстановка сил в регионе изменилась в пользу джунгаров, поскольку их соседи были дезорганизованы. Минский Китай стоял на краю гибели и был занят борьбой с внутренними восстаниями. Большинство восточных монголов в Южной Монголии были присоединены к маньчжурам, что привело к изоляции халха-монголов. В то же время на западе нападения джунгаров заставили казахов перейти к обороне. Наладив политические отношения с Тибетом, джунгары получили возможность распространять свое влияние через сеть буддийских монастырей, которые связывали воедино весь монгольский мир.

Имперские амбиции Батура достигли своей высшей точки во время созыва им в Джунгарии межплеменного съезда, на котором в 1640 г. было провозглашено создание всемонгольской конфедерации. На съезде присутствовали представители всех монгольских племен, даже враждебных ранее халха-монголов и далеких калмыков, за исключением монголов, находившихся под контролем Цин. Они согласились сформировать объединенную монгольскую конфедерацию, которая противостояла бы вторжениям извне и мирным путем урегулировала бы внутренние споры. Тибетский буддизм был объявлен официальной религией монголов, а практика шаманизма осуждена. Хотя подобный союз и просуществовал недолго, он показал, что джунгары стали основной силой среди кочевников Внутренней Азии. Находясь далеко от китайской границы, они могли составить серьезную конкуренцию новым маньчжурским правителям Китая в борьбе за власть над центральной частью Монголии[339].

После смерти Батура в 1653 г. у джунгаров начался период политической нестабильности. Сын Батура, Сенге, унаследовал престол, однако ему активно противодействовали два его единокровных брата, Сэцэн-тайджи и Цзобта-батур. Они вступили в союз с недовольным вождем хошотов и чуть было не развязали в 1657 г. междоусобную войну. Сенге добился временного успеха в 1661 г., разгромив противостоящую ему группировку хошотов. Основной проблемой внешней политики Сенге был конфликт с русскими в Сибири и Алтан-ханами в Кобдо по поводу сбора дани мехами (ясака) с лесных племен. Джунгары решили этот вопрос, завоевав государство Алтан-ханов в 1667 г. и вернув себе территории, утраченные ими в Северной Монголии полвека назад. В том же году Сенге атаковал русское поселение (острог) Красноярск с целью закрепить за собой право собирать дань с племен, на которые претендовала Москва (в частности, с качинцев и енисейских кыргызов).

Сэцэн-тайджи и Цзобта-батур попытались захватить в 1671 г. власть путем убийства Сенге, однако Галдан-Бошокту, младший брат Сенге, убил их и сам занял престол. Ранее Галдан побывал в Тибете в качестве монаха и в борьбе со своими единокровными братьями получал широкую поддержку от далай-ламы, а также от хошотов, чьи войска воевали на его стороне. Утвердившись на престоле, Галдан выступил против прежних союзников из числа хошотов и в 1676 г. убил их хана, чтобы установить над этим племенем и принадлежащими ему землями непосредственный контроль. В результате многие хошоты бежали в Ганьсу, где стали бесконечной головной болью для правительства Цин, которое было занято подавлением восстания Саньфань на юге Китая. Сразу после победы над хошотами Галдан двинулся на юг, чтобы взять под свой контроль мусульманские оазисы. Он восстановил ойратскую конфедерацию в прежнем виде, и в нее не вошли лишь торгоуты, обитавшие на берегах Волги.

Джунгары завоевали мусульманские оазисы, воспользовавшись междоусобными распрями, имевшими место в регионе. Города-государства этой области формально находились под властью древнего рода чагатайских ханов, однако наиболее влиятельными политическими фигурами в них были предводители двух соперничавших ветвей рода Махдум-зада (рода накшбандийских суфиев, известных как ходжи, базировавшихся в Кашгаре и Яркенде). В 1677 г. чагатайский хан Исмаил выступил против суфийской элиты и принудил кашгарского ходжу Хазрата Афака бежать. Хазрат Афак обратился за помощью к Галдану, захватившему в 1679 г. расположенные по соседству оазисы Хами и Турфан, а в 1680 г. — Кашгар. Исмаил был заключен в тюрьму, и таким образом наступил конец власти последних Чингисидов в Туркестане. Галдан назначил Хазрата Афака правителем джунгарского протектората в Кашгарии, территория которого вскоре расширилась до Яркенда[340].

Джунгарская политика непрямого управления оазисными государствами имела долгую предысторию. Со времен династий Хань кочевники эксплуатировали ресурсы Туркестана, манипулируя местными правителями. И хотя в некоторых случаях этот контроль основывался на потенциальной угрозе разрушения номадами изолированных оазисных государств, в нем имелся и положительный аспект. Международную торговлю с Китаем традиционно осуществляли купцы из Туркестана, которые нуждались в охране караванных путей, а также в поддержке со стороны могущественных кочевых правителей для проникновении на китайские рынки. Использование Галданом ходжей в качестве политического инструмента было джунгарским продолжением этой традиции. В результате туркестанских завоеваний Галдан приобрел целый ряд выгод — налоговые поступления, резервные фонды и торговлю, не обременив себя при этом административными функциями на завоеванных землях. Назначая мусульманских духовных лиц представителями джунгарской власти, он создавал буфер между исламским населением Туркестана и монголами-буддистами из северных степей.

Экспансии, предпринятой джунгарской империей под предводительством Галдана, Китай противостоять не мог, поскольку в то время династия Цин была занята ожесточенной борьбой с У Сань-гуем и саньфаньским восстанием. Однако, хотя Кашгария и находилась вне сферы традиционных китайских интересов, завоевание джунгарами оазиса Хами создавало опасность для западных окраин провинции Ганьсу, захваченной перед этим хошотами, бежавшими от Галдана. Стремительное возвышение новой степной державы на границе Китая представляло явную угрозу для Цин. В памяти искушенных в истории маньчжуров сохранились воспоминания о том, как государство их предшественников чжурчжэней пало под ударами монгольских племен, объединенных под началом Чингис-хана, пока династия Цзинь была занята войной с империей Сун на юге.

Хотя Галдан и захватил огромную территорию, он все еще не имел контроля над центральной частью монгольских земель. Впрочем, цинская власть в этом регионе была отнюдь не прочной. Поскольку войска и внимание Цинов были сосредоточены почти исключительно на юге, маньчжуры были неспособны обеспечить контроль над Монголией и не имели достаточно сил для предотвращения там восстаний. Когда в 1675 г. чахарский князь Барни поднял восстание и двинулся на Мукден, маньчжуры были вынуждены выставить против него армию, состоявшую из поваров и слуг. К счастью для династии Цин, этот сброд смог разбить чахаров[341].

Шестью годами позднее (в 1681 г.) Галдан попытался разжечь распри между восточными монголами, предложив союз хорчинскому князю (старейшему союзнику маньчжуров). В письме к нему он вопрошал: «Должны ли мы стать рабами тех, кем мы привыкли повелевать? Империя — это наследство наших предков»[342]. Хотя хорчинский князь и переслал это письмо Кан-си, угроза интересам Цин была очевидной. Она, помимо всего прочего, заключалась в том, что Галдан, ловко манипулируя связями с высшим духовенством Тибета в Лхасе, обеспечил себе влияние среди монголов-буддистов, находившихся под контролем Цин. Используя военные или религиознополитические средства, Галдан мог перетянуть восточных монголов на свою сторону — прежде всего халха-монголов на севере.

Во времена правления Галдана Северная Монголия принадлежала племенам халха-монголов, которые были разделены на три самостоятельных ханства: Дзасакту-ханов, Тушету-ханов и Сэцэн-ханов (четвертые, кобдоские Алтан-ханы, были завоеваны джунгарами). Кроме ханств, существовало еще буддийское духовенство под руководством джебдзундамбы-хутухты — наиболее важной религиозной фигуры в Северной Монголии. С 1639 г. должность джебдзундамбы-хутухты занимали лица, принадлежавшие к линии официально признанных «перерожденцев» (хубилганов). Глава буддистов обладал значительным состоянием и многочисленными подданными. Хотя он и не имел подконтрольной ему территории, его могущество и богатство равнялись таковым у любого из ханов.

Экспансия джунгаров, Цин и Московского государства привела к тому, что халха-монгольские ханства оказались окруженными со всех сторон агрессивными соседями. В связи с тем что территория ханств имела стратегическое значение, она стала ареной борьбы за власть во Внутренней Азии, причем Цины старались противостоять всем остальным соперничающим державам. Для маньчжуров Монголия представляла собой оборонительный форпост, обеспечивавший защиту северной границы Китая от нападений. Власть джунгаров в этом районе угрожала интересам Цин, поскольку отсюда джунгары могли нападать на Северный Китай и перетягивать на свою сторону южных монголов, подчиненных Цинам. Захват этого региона московитами также был неприемлем для Цин, особенно после того, как маньчжуры узнали о проникновении русских в бассейн Амура. Независимость Северной Монголии вполне устраивала Китай, но ханства были настолько раздроблены, что их шансы противостоять вторжению были минимальны.

Галдан открыто выступил против династии Цин в Монголии после конфликта, который возник между Дзасакту-ханом и Тушету-ханом. Цинский император Кан-си попытался разрешить конфликт путем переговоров, начатых в 1686 г. на межплеменном съезде, где присутствовали представители Галдана и далай-ламы. Халха-монголы согласились уладить разногласия, однако, воспользовавшись инцидентом, во время которого джебдзундамба-хутухта (брат Тушету-хана) оскорбил представителя далай-ламы несоблюдением принятого протокола, Галдан заставил более слабого Дзасакту-хана возобновить конфликт. В 1688 г. Галдан направил своего брата с небольшим отрядом джунгаров на помощь Дзасакту-хану. В ответ на эту провокацию Тушету-хан атаковал Дзасакту-хана и убил его вместе с братом Галдана. Это привело джунгаров в неописуемую ярость, и они вторглись в Монголию с тридцатитысячным войском, которое быстро разбило Тушету-хана и вынудило его бежать в Китай вместе с джебдзундамбой-хутухтой. Вслед за этим джунгары двинулись на Керулен и захватили огромное количество скота и другой добычи, вызвав бегство десятков тысяч халха-монголов в районы Южной Монголии, контролируемые маньчжурами, где Кан-си обеспечил беженцев провизией и деньгами. Теперь джунгары непосредственно противостояли маньчжурам в борьбе за власть над Монголией.

Продвижение джунгаров в Монголию создало военные и дипломатические проблемы для Цин. Цины опасались, что Галдан может вступить в военный союз с русскими против Китая. Маньчжуры уже имели конфликт с Москвой в связи с набегами казаков в Приамурье. Открытые враждебные действия имели место в 1685 и 1686 гг., когда русские строили крепость в Албазине, а цинские войска дважды сжигали ее. Неясно, собирались ли русские помочь джунгарам войсками, однако они, вероятно, поставляли последним оружие и порох (или мастеровых для их производства). Хотя маньчжуры и доказали свое военное превосходство над русскими на Амуре, цинское правительство стремилось заключить договор с Москвой с тем, чтобы не допустить возможный русско-джунгарский союз. Цинские послы быстро достигли взаимопонимания с русскими, и в 1689 г. был подписан Нерчинский мирный договор. В обмен на обещание нейтралитета маньчжуры гарантировали русским право на торговлю и урегулировали приграничный спор в районе Амура. Стратегия Цин победила, поскольку на следующий год, когда Галдан постарался заключить союз с русским царем, его предложения были отвергнуты[343].

Еще одной дипломатической целью Кан-си было добиться поддержки или хотя бы нейтралитета со стороны тибетского буддийского духовенства. «Великий пятый» далай-лама обладал огромным влиянием на всей территории Монголии, и Кан-си надеялся добиться его поддержки в вопросе об организации новых мирных переговоров между монголами. Переговоры не продвигались, поскольку «великий пятый» был мертв, хотя правивший от его имени регент[344] скрывал данный факт и утверждал, что далай-лама пребывает в уединении. Регент не только отверг предложение Кан-си, но, будучи сторонником Галдана, убеждал цинского императора согласиться с требованиями джунгаров. В то время как Кан-си переиграл Галдана, предотвратив заключение им союза с русскими, Галдан заручился поддержкой, по крайней мере формальной, наиболее важного духовного лица в буддийско-монгольском мире.

Конечной целью дипломатических усилий Кан-си было распространение прямого контроля Цин на племена халха-монголов. Последние оставались самостоятельными до вторжения Галдана. Первоначально джебдзундамба-хутухта искал поддержки у московитов, чтобы противостоять джунгарам, однако в конце концов последовал за халха-монгольскими князьями на территорию Цин. В связи с частыми джунгарско-халхаскими войнами и уроном, нанесенным восточным монголам вторжением Галдана, союз между джунгарами и халха-монголами был маловероятен. Однако, если бы джунгары укрепили власть над Северной Монголией и предприняли шаги для примирения с халха-монголами, отношение к ним со стороны последних могло измениться. Воспользовавшись незавидным положением халха-монголов, Кан-си принял их как беженцев и в 1691 г. включил в монгольскую систему знамен. Вожди халха-монголов пошли на это в основном потому, что были запуганы Галданом. Кан-си прибыл в Долон-нор, чтобы официально признать их подданство. Халха-монголы были разделены на 32 знамени в соответствии со своей численностью и традиционным племенным делением. В отличие от знамен Внутренней Монголии халха-монголы имели только одну или две стрелы в каждом знамени. Представители племенной знати всех уровней сохранили свое прежнее положение в новой системе, получив назначение на должности предводителей знамен и стрел под контролем Цин[345].

Эти дипломатические шаги показывают, что в XVII в. политическая ситуация в степи стала более сложной и многофакторной. Прежние маньчжурские династии беспокоились почти исключительно о том, чтобы поддерживать степные племена в состоянии разобщенности. Лесные районы Сибири и Амура никогда не играли существенной роли в этом взаимодействии, Тибет также не оказывал большого влияния на Монголию. Распространение власти московитов на Сибирь и включение Монголии в сферу интересов тибетского духовенства нарушили старую расстановку сил. Цинская политика на северных и западных рубежах отныне не могла ограничиваться только племенами Монголии. Чтобы проводить эффективную политику в Сибири, маньчжуры были вынуждены теперь общаться с далеким правительством России, полностью находившимся вне сферы их культурного воздействия, с правительством, отказывавшимся признавать традиционные китайские формы дипломатии. Компромиссы, на которые пришлось пойти Цин в контактах с русскими, были продиктованы необходимостью изоляции джунгаров. Участие Цин в тибетской политике было обусловлено той важной ролью, которую тибетский буддизм играл в Монголии. Буддийская церковь стала альтернативной политической организацией, которая ослабила племенные и региональные связи. Племенные вожди, такие как Галдан, использовали буддийское духовенство для распространения своего влияния на единоверцев вдоль границы Китая. Это духовенство могло стать инициатором восстания монголов, недовольных грубым обращением со стороны маньчжуров. В любом случае пограничная политика Цин все больше втягивала Китай в дела Внутренней Азии — гораздо больше, чем когда бы то ни было ранее, даже в период существования династии Юань.

Усилия Цин по обороне Монголии были неожиданно облегчены самими джунгарами, так как Галдан столкнулся с восстанием, поднятым его племянником Цэван-Рабтаном, сыном Сенге, и временно ослабил давление на Монголию. Эта междоусобная война началась как раз в тот момент, когда могущество джунгаров достигло апогея, и была типичным образцом войн за престолонаследие, погубивших многие кочевые государства. Галдан утверждал, что занимает престол на законных основаниях, ссылаясь на принцип наследования власти по боковой линии — от старшего брата к младшему. Однако джунгары часто применяли и принцип прямого наследования от отца к сыну, поэтому сыновья Сенге представляли угрозу существующей власти. Галдан убил старшего сына Сенге в 1688 г., однако младший брат убитого, Цэван-Рабтан, смог бежать вместе с небольшой группой своих сторонников. Пока Галдан воевал в Монголии, Цэван-Рабтан добился влияния в Джунгарии и организовал восстание против своего дяди. Галдан временно приостановил вторжение в Северную Монголию. Он вернулся домой в 1689 г., чтобы заняться племянником, однако оказался неспособным уничтожить его. Впрочем, тогда, по-видимому, это событие было расценено как незначительный эпизод — по сравнению с грандиозными завоеваниями в Монголии, которые Галдан возобновил на следующий год.

Во время кампании 1690 г. Галдан не встретил серьезного сопротивления в Северной Монголии и провел лето на Керулене. Затем он двинулся в Южную Монголию и был уже на расстоянии 700 ли от Пекина, когда в урочище Улан-Бутун встретился с цинской армией под командованием одного из братьев Кан-си. Маньчжуры, в распоряжении которых была артиллерия, предвкушали победу, однако Галдан выбрал удачную позицию для обороны и укрыл свою армию за спинами верблюдов, одетых в войлочные доспехи, которые сделали маньчжурские пушки неэффективными (хотя не ясно, сколько верблюдов выжило). Командующий цинскими войсками согласился на переговоры и заключил перемирие, по условиям которого Галдану было разрешено беспрепятственно уйти вместе с добычей. Кан-си пришел в ярость от малодушия своей армии и сместил ответственных за провал операции военачальников.

Несмотря на победы в Монголии, стратегическое положение Галдана было весьма уязвимым. Цэван-Рабтан стал проводить более активную политику в Джунгарии, лишив своего противника территориальной базы и поддержки племен. Галдан оказался в изоляции. Внутренние раздоры в разгар военной кампании против Китая исторически всегда оказывались фатальными для предводителей кочевников. Дело усугублялось тем, что Кан-си успешно включил племена халха-монголов в состав империи Цин, разрушил планы Галдана по заключению союза с русскими и готовился лично повести цинские армии против джунгаров. Галдан отошел на запад с целью восстановления своей власти в Джунгарии. Вплоть до 1694 г. он не нападал на Монголию, на сей раз из-за нехватки продовольствия, так как, по сведениям источников, в его землях свирепствовал голод. Он опять предложил союз хорчинскому князю, чтобы атаковать халха-монголов с двух сторон. Хорчинский князь передал эту информацию Кан-си, который приготовил Галдану ловушку, подговорив хорчинов согласиться с предложением джунгаров.

Зная о планах Галдана, Кан-си сформировал для борьбы с джунгарами экспедиционный корпус. Маньчжурское происхождение Кан-си отражалось в его отношении к кочевникам северной степи. Он критиковал китайских военачальников за их добровольное невежество относительно природных условий Монголии, которое привело к поражению столь многих армий:

Природные условия в северных областях можно понять, только когда путешествуешь по ним лично; во время движения ты должен обратить пристальное внимание на особенности транспортировки и снабжения. Ты не можешь просто строить догадки по этому поводу, как это делалось при династии Мин. К сожалению, даже сейчас китайские чиновники знают об этом регионе довольно мало. Генералы Боцзи и Сунь Сы-гэ во время кампании 1696 г. против Галдана думали, что достаточно будет уделить внимание военным вопросам, а вопросы снабжения переложить на кого-нибудь другого. Когда на следующий год я проезжал из Байта на север, я видел останки воинов, которые умерли от голода, находясь в составе своих армий в том походе, и приказал похоронить их близ дороги[346].

Личное знакомство с природными условиями Монголии было редкостью среди китайских военачальников во времена правления национальных династий, поскольку служба на границе и знание обычаев кочевников не ценились в обществе. Опытные пограничные чиновники посылали в столицу глубокие и содержательные докладные записки, касавшиеся кочевников, но эти записки обычно игнорировались при дворе, и такие чиновники редко выдвигались на ответственные политические должности. Широкомасштабными военными кампаниями чаще всего руководили люди, сведущие скорее в дворцовой политике, чем в сложных проблемах руководства армией. За исключением нескольких императоров, таких как танский Тай-цзун или минский Юн-ло, китайские правители видели в землях к северу от границы terra incognita — единственный регион в Восточной Азии, который неуклонно отвергал китайские представления о мировом порядке.

Иноземные императоры гораздо лучше понимали особенности северных пограничных народов. Помимо прочего, это объяснялось тем, что они любили посещать данный регион. Кан-си с большим удовольствием участвовал в степных кампаниях, рассматривая их как прекрасную возможность отдохнуть от условностей дворцовой жизни и пекинского протокола.

Когда человек оказывается за пределами Великой стены, воздух и земля обновляют его дух: человек сходит с проторенной дороги и вторгается в дикую страну; видит горы, густо покрытые лесами, «зелеными и плотными, как стоящие хлеба». По мере того как он продвигается на север, перед ним открываются все новые виды, его глаза охватывают сотни верст, вместо чувства скованности появляется ощущение свободы[347].

Весной 1696 г. Кан-си стремительно двинул цинскую армию на север и принялся преследовать Галдана, вероятно, опираясь на разведывательные данные, полученные от Цэван-Рабтана, который направил свои войска на восток. Застигнутый врасплох, Галдан ускользнул от первой колонны имперских войск, но тут же попал в ловушку ко второй в районе Чжао Модо. Здесь войска Галдана были уничтожены, а многие из тех, кто выжил, присоединились к Цэван-Рабтану. Сам Галдан бежал вместе с небольшой группой своих сподвижников на Алтай. На следующий год Кан-си продолжил его преследование. Эта экспедиция больше напоминала охоту, чем войну, и закончилась самоубийством Галдана. Воспользовавшись своим присутствием в западных землях, Кан-си снова взял под контроль Хами.

В поражении Галдана часто видят закат джунгарской империи. На самом деле это было не так. Успех Кан-си, во многом обусловленный его полководческим талантом, не был бы столь решительным без помощи Цэван-Рабтана, который изолировал Галдана и лишил его поддержки со стороны джунгарских войск. После битвы в Чжао Модо Цэван-Рабтан занял господствующее положение в Западной Монголии и не дал Галдану оправиться от поражения. С точки зрения джунгаров, Цэван-Рабтан просто манипулировал маньчжурами и воспользовался их помощью в междоусобной войне против своего дяди. Джунгарская империя вовсе не была разрушена и сохранила внутреннюю структуру. Кан-си не предпринимал попыток завоевать ее.

После смерти дяди Цэван-Рабтан был признан бесспорным правителем джунгаров. Заключая соглашение с маньчжурами в интересах свержения дяди, Цэван-Рабтан следовал политике, напоминающей стратегию внутренней границы, когда слабейшая из сторон во время междоусобной войны в степи искала союза с Китаем для уничтожения своего соперника. Такие союзы обычно заключались, когда слабейшая из партий оттеснялась непосредственно к границам Китая и официально подчинялась ему, получая в обмен на это субсидии, право торговать и, в некоторых случаях, военную помощь. Такое взаимодействие с Китаем не обязательно означало реальное подчинение, и кочевники часто разрывали вассальные отношения после окончания междоусобной войны. Цэван-Рабтан никогда не вступал в официальный союз с Китаем, однако он, подобно прежним кочевым правителям, использовал вооруженные силы Китая для завершения междоусобной войны в степи. За свою победу он заплатил утратой Северной Монголии к востоку от Алтая, которая отныне находилась под непосредственным контролем Цин.

Даже после побед Кан-си угроза Северной Монголии со стороны джунгаров оставалась одной из главных проблем цинской пограничной политики, поскольку маньчжуры рассматривали эту территорию как базовую линию своей обороны. Они заставляли халха-монголов выделять людей для охраны ключевых участков границы, сохранять постоянную боеготовность и поддерживать систему почтовой связи с перекладными лошадьми, которая обеспечивала быструю доставку новостей с границы прямо в Пекин. Такие меры предосторожности были оправданны, поскольку цели Цэван-Рабтана были схожи с целями Галдана: он намеревался вернуть себе Северную Монголию, создав стратегические условия, необходимые для отделения халха-монголов от цинской империи.

Конфликт между джунгарами и Цин по поводу Северной Монголии вылился в позиционное противостояние. Джунгары старались занять настолько выгодную стратегическую позицию, чтобы Монголия сама упала к их ногам. Нападения, сражения, действия политиков — все было направлено на достижение контроля над Монголией, однако настоящих, действительных сражений в самой Монголии было немного. Значительное влияние на положение дел в ней оказывали события в Тибете, Туркестане и Сибири. Цин пыталась противостоять комплексной угрозе, вмешиваясь в политические процессы, происходящие далеко за пределами Монголии, и не позволяя джунгарам добиться стратегического преимущества. Подобно двум мастерам-шахматистам, Цэван-Рабтан и Кан-си часто были озабочены скорее шагами своего противника, чем достижением немедленного результата.

Цэван-Рабтану приходилось уделять внимание не только восточному, но и западному фронту. Здесь его соперниками были казахи — большая кочевая конфедерация, сложившаяся в широкой степной полосе между озером Балхаш и рекой Урал к северу от Каспийского моря. В конце XVI в. казахи продвинулись на юг и захватили города Ташкент и Туркестан у узбеков — народа, в значительной своей части перешедшего к оседлости. Туркестан стал столицей казахских ханов, стоявших во главе союза трех довольно самостоятельных орд (жузов). Центром конфликта между джунгарами и казахами длительное время был вопрос о контроле над долиной реки Или, где Цэван-Рабтан собирался построить столицу. Этот территориальный спор подогревался резкими религиозными противоречиями между буддистами-джунгарами и мусульманами-казахами.

Поражение Галдана от Цин было радостной новостью для казахов, которые продемонстрировали презрение к джунгарам, убив их послов и захватив торговые караваны. В 1698 г., через год после захвата власти, Цэван-Рабтан ответил на этот вызов, нанеся казахам сокрушительное поражение. Однако, несмотря на то что джунгары постоянно побеждали казахов-мусульман на западе (так же, как их предшественники ойраты начиная со времен Эсэна), они не обнаруживали большого интереса к расширению своих владений в западном направлении. Для кочевых империй, ориентированных на Китай, Западный Туркестан всегда представлялся второстепенной целью. После завоевания он неизменно отделялся и образовывал самостоятельную государственную единицу, как это происходило во времена Первой Тюркской империи или после смерти Чингис-хана. Традиционно ориентированные на Китай империи редко распространяли свою власть западнее хребтов Тянь-Шаня и Памира. Джунгары организовывали военные походы на запад только в ответ на провокации казахов или в том случае, если на границе с Китаем складывалось совершенно безвыходное положение.

После казахской кампании Цэван-Рабтан в основном поддерживал мирные отношения с соседями. Он не имел достаточной военной силы, чтобы открыто выступить против Монголии. Таким образом, его целью было увеличение политического и экономического могущества джунгаров. Согласно сведениям китайских источников, под властью Цэван-Рабтана находилось около 600 000 кочевников, или 200 000 юрт[348]. Выгодное географическое положение позволяло им использовать древние караванные трассы для торговли с Индией, Китаем, Тибетом и Россией. Большинство торговцев, использовавших эти трассы, были не джунгарами, а тюрками-мусульманами из оазисов (русские обычно называли их «бухарцами», хотя они не обязательно являлись выходцами из Бухары). Джунгарский контроль над торговыми путями давал купцам большие преимущества. Джунгары защищали «бухарцев» от произвола со стороны соседних государств и сократили пошлины на торговлю сибирскими мехами, рабами и солью. Пользуясь защитой джунгаров, купцы платили пошлину в размере 1/20 от общей стоимости товара, тогда как русские власти, например, требовали со своих купцов уплаты 1/10 части стоимости; купцы, действовавшие от имени джунгарского хана, пошлин не платили вовсе. Джунгарские торговцы также поставляли китайские товары в Россию и другие страны. Мирные отношения с соседями несомненно способствовали росту караванной торговли. Получив контроль над торговыми путями, Цэван-Рабтан мог богатеть, не прибегая к военным вторжениям с целью грабежа[349].

Помимо обложения налогом подчиненных джунгарам городов-государств, Цэван-Рабтан увеличил число ремесленников и земледельцев в степи, вывозя их из оазисов, расположенных на юге. Ремесленники, прикрепленные к джунгарским поселениям, производили ткани и железо. За счет пастбищ были расширены сельскохозяйственные угодья в долине реки Или. Русские посланники были поражены увиденными полями пшеницы, проса и риса, а также большим разнообразием фруктов. Развитию аграрного сектора всегда препятствовали скорее политические, нежели природные обстоятельства. Вложения в сельское хозяйство всегда были рискованным делом в связи с возможностью нападения кочевников: однажды уничтоженное, оно не могло быстро восстановиться. Однако, когда имелась сильная централизованная власть, контролировавшая степные районы, сельское хозяйство могло процветать. Джунгары также увеличили возможности производства железа и тканей[350].

Цэван-Рабтан, организуя военные кампании против Цин, хорошо понимал, что джунгары смогут завоевать Монголию и отбить все последующие контратаки маньчжуров лишь при условии, если тамошние монгольские племена займут сторону джунгаров или по крайней мере будут сохранять нейтралитет. Это объяснялось тем, что маньчжуры весьма зависели от монгольских войск в деле охраны границы во Внутренней Азии, так как именно монголы обеспечивали Цин конницей, необходимой для эффективного ведения войны в открытой и пустынной степной зоне. Цинский двор осознавал потенциальную угрозу со стороны монголов и уделял особое внимание контролю над ними в рамках системы знамен. Для достижения успеха Цэван-Рабтану необходимо было проводить эффективные военные кампании и наступательную внешнюю политику, чтобы получить поддержку со стороны племен, находившихся под властью Цин. Самым эффективным способом заручиться их поддержкой было установление контроля над тибетской церковью, которая распространила свое влияние во всем монгольском мире.

Политическое значение буддизма как связующего звена между Тибетом и монголами начало возрастать еще во времена Юань, но только в эпоху поздней Мин эта религия широко распространилась в степи. Наиболее важным политическим событием в процессе «буддизации» стало обращение в 1578 г. в буддизм Алтан-хана. Он был стойким последователем далай-ламы и школы гелугпа (известной также как «желтошапочники»), помогая ее приверженцам занять лидирующее положение по отношению к другим конкурирующим направлениям тибетского буддизма. «Желтошапочники» отвечали ему взаимностью и тесно связали свою судьбу с монголами, признав в 1601 г. правнука Алтан-хана четвертым далай-ламой. Школа гелугпа достигла вершины своего могущества под руководством «великого пятого» далай-ламы (1617–1682 гг.), который был возведен в ранг верховного религиозного и светского правителя Тибета в 1642 г., после того как хошоты под предводительством хана Гушри сместили последнего тибетского царя. Исполнение обязанностей главы светской власти в значительной степени осуществлялось регентом, который обладал широкими полномочиями и имел резиденцию в Лхасе. Богатства монголов текли в Тибет в виде пожертвований на строительство монастырей и поддержку духовенства. Буддизм стал основной религией всего монгольского мира. Тибетские тексты были переведены на монгольский язык, и во многих местах были построены монастыри, ставшие новыми центрами власти, ослабившими племенные различия. Тибетское духовенство играло ключевую роль в монгольской политике, так же как монгольские богатства и военная сила имели решающее значение для Тибета.

Во время правления Галдана джунгары и маньчжуры ожесточенно боролись за поддержку со стороны далай-ламы. Первоначально в этом противостоянии победил Галдан, благодаря тесным связям с религиозным руководством в Лхасе. Однако после его смерти Кан-си попытался привести к власти в Тибете лояльного Китаю правителя. Он способствовал заговору, организованному хошотским Лацзан-ханом (внуком Гушри), который захватил власть и в 1705 г. сверг регента, формально связав Тибет союзным договором с двором Цин. Лацзан-хан оказался в центре религиозно-политического скандала, когда сместил шестого далай-ламу и возвел на его место молодого человека, который, по слухам, являлся его собственным сыном[351]. Поскольку далай-лама был официально признанным перевоплощением своего предшественника, большинство тибетцев посчитали такие действия противозаконными. Цинский двор приказал сослать смещенного далай-ламу в Китай, однако по дороге он умер. Вскоре в Восточном Тибете выступила оппозиция, которая провозгласила настоящим перевоплощением и преемником умершего шестого далай-ламы маленького мальчика. Лацзан-хан был поставлен в затруднительное положение, поскольку наиболее ярыми сторонниками юного далай-ламы были хошоты из области Кукунор. Они открыто объявили себя противниками Лацзан-хана и укрыли новопровозглашенного далай-ламу в 1714 г. на своей территории. В ситуацию вмешались маньчжуры, которые потребовали, чтобы ребенок был направлен в Пекин, однако хошоты отказались сделать это. Опасаясь восстания и возможного захвата хошотами Тибета, Кан-си двинул против них войска. Сражение не состоялось, и в качестве компромиссного решения ребенок был помещен в монастырь Кумбум, находившийся под охраной маньчжуров[352].

Эта запутанная история дала Цэван-Рабтану шанс расстроить пограничную политику Цин. Пользуясь разногласиями, возникшими по вине Лацзан-хана в Тибете и среди монголов, он намеревался захватить Тибет и возвести юного седьмого далай-ламу на престол в Лхасе. Это привело бы к получению джунгарами поддержки от кукунорских хошотов и тибетского духовенства. Обосновавшись в Тибете, джунгары могли бы свободно атаковать Северную Монголию с двух сторон и использовать буддийскую церковь для борьбы с Цинами.

Цэван-Рабтан начал строить свои планы, как только стало известно о раздорах среди хошотов. Активные боевые действия развернулись в 1715 г., когда джунгары атаковали Хами. Они не смогли захватить город — не в последнюю очередь потому, что Кан-си усилил оборону региона в связи с опасностью восстания хошотов. Джунгарское нападение имело две цели: проверить оборону маньчжуров на линии ее самых отдаленных форпостов и отвлечь внимание от Тибета, где джунгары планировали начать свое основное наступление. В 1717 г., после того как главные монастыри Тибета согласились помочь джунгарам в борьбе с Лацзан-ханом, джунгарское войско численностью в 6000 человек под командованием Цэрэн-Дондупа выступило из Хотана в направлении Лхасы. Трудный путь через Северо-Западный Тибет был выбран для того, чтобы нападение было внезапным. Джунгары также отправили 300 вооруженных всадников к монастырю Кумбум, чтобы освободить седьмого далай-ламу и возвести его на престол в Лхасе.

Основные силы джунгаров благополучно прошли через Тибет, однако налет на Кумбум провалился. Цэрэн-Дондуп решил продолжить начатую акцию, несмотря на неудачу. Он выиграл несколько сражений и захватил Лхасу. Лацзан-хан был убит. Значение этой победы оказалось не столь внушительным из-за того, что тибетцы были недовольны отсутствием далай-ламы, которого джунгары обещали возвратить на престол, но не смогли выполнить свое обещание. Цэрэн-Дондуп вскоре был вынужден поддерживать свою власть силой оружия. Его войска ограбили Лхасу и ряд монастырей, что привело к многочисленным жертвам среди местного населения.

Маньчжуры были встревожены падением своего ставленника в Тибете. В ответ они в 1717 г. атаковали джунгарскую территорию, но большого успеха не достигли. В следующем году Кан-си отправил семитысячную армию для нападения на джунгаров в Тибете. Цэрэн-Дондуп уничтожил это войско, хотя и сам понес тяжелые потери. В 1720 г. джунгары столкнулись с новой волной агрессии Цин, когда Кан-си приказал двум армиям — из Сычуани и Кукунора — выступить в западном и южном направлениях соответственно. Войска из Сычуани беспрепятственно прошли маршем на Тибет, готовясь захватить Лхасу, так как джунгары в этот момент отступили на север, чтобы противостоять армии, шедшей из Кукунора. Цинская армия состояла в основном из хошотов и прочих монголов, собственно маньчжурских войск в ней было немного. Кан-си заручился поддержкой своих монгольских подданных, согласившись восстановить на престоле в Лхасе седьмого далай-ламу. По иронии судьбы это обеспечило цинскому двору политическое преимущество, которого первоначально добивались джунгары. Чтобы предотвратить отправку джунгарами подкреплений Цэрэн-Дондупу, еще две армии были использованы для атаки против Цэван-Рабтана. После столкновения с южной армией Цэрэн-Дондуп дал приказ об отступлении, и остатки джунгарских войск повернули домой. Маньчжуры вошли в Лхасу вместе с седьмым далай-ламой и установили протекторат над Тибетом.

С уходом джунгаров из Тибета во Внутренней Азии воцарилось полное скрытой враждебности затишье, поскольку Цэван-Рабтан лишь поджидал благоприятный момент, чтобы нанести Цин ответный удар. События на границе Джунгарии и России открыли для него новые возможности. Петр Великий от российских послов узнал, что в Яркенде находятся месторождения золота, и в 1715 г. отправил вооруженную экспедицию для обнаружения и разработки месторождений[353]. К несчастью, экспедиция прибыла в Джунгарию как раз в тот момент, когда Цэван-Рабтан подготовил войска для нового нападения на границу Цин. Русские были изгнаны. В 1719 г. для исследования озера Ямыш[354] прибыла новая экспедиция. Галдан-Цэрэн, сын Цэван-Рабтана, наголову разбил русских, несмотря на преимущество последних в огнестрельном оружии[355].

Цэван-Рабтан был не против соглашения с русским царем. Заинтересованность русских в добыче золота могла создать основу для взаимовыгодного сотрудничества, направленного против Китая, которое помогло бы джунгарам восстановить свое могущество после поражения в Тибете. После завершения предварительных переговоров к царю с официальным предложением в 1721 г. был направлен джунгарский посол. Он предложил открыть для русских золотоискателей свободный доступ на территорию Джунгарии в обмен на заключение антиманьчжурского союза. Петр в принципе был согласен с этим предложением и предложил джунгарам военную и иную помощь в обмен на официальное подчинение их России и право вести разработку золота на их территории. Цэван-Рабтан нуждался в союзе с русскими для того, чтобы остановить новое продвижение Цин в Туркестане, поскольку в 1722 г. Китай захватил Урумчи. Несмотря на имеющуюся угрозу со стороны Китая, некоторые джунгары были противниками союза с русскими на том основании, что подчинение, которого требовал царь, было неприемлемо. Неизвестно, однако, было ли такое условие чем-то большим, чем простой формальностью. Рабтан, конечно, не обнаружил никакого желания поступиться независимостью. Исторически так сложилось, что в Китае и в России существовала традиция требовать от кочевников официального подчинения в качестве предварительного условия для установления с ними дипломатических отношений, даже если на практике это условие не выполнялось. Монголы и другие степные народы были искушены в вопросах признания формы и отрицания содержания в тех случаях, когда им это было выгодно. Споры по поводу союза с Россией продолжались, когда в Джунгарию дошла весть о кончине Кан-си[356].

Смерть маньчжурского императора-долгожителя в декабре 1722 г. изменила политическую обстановку во Внутренней Азии. Принц Инь-ди, которого прочили в преемники, в это время руководил военной кампанией против джунгаров и, находясь вдали от столицы, был вынужден уступить престол своему брату, ставшему императором Юн-чжэном. Будучи квази-узурпатором, Юн-чжэн не желал, чтобы его брат продолжал успешную военную кампанию, опираясь на закаленные в боях войска. Поэтому он склонил на свою сторону некоторых соратников Инь-ди, чтобы внести раскол в пограничную армию Цин. Вслед за этим он отозвал Инь-ди и вывел цинскую армию из региона. Воспользовавшись сложившейся обстановкой, восстали хошоты. Цинские войска вернулись и безжалостно подавили восстание, а область Кукунора была официально присоединена к империи.

Цэван-Рабтан оказался не способен восстановить контроль над кукунорскими монголами, поскольку восстание не было скоординировано, а джунгары были заняты войной с казахами на западе. В этой кампании джунгары доказали, что они все еще представляют значительную силу во Внутренней Азии. Они успешно атаковали города Ташкент и Туркестан и раскололи казахов на три группы. Власть джунгаров распространилась на Западный Туркестан и степные территории вплоть до озера Баркуль. Некоторые предводители казахов из Большой и Средней Орды, так же как и многие киргизы, признали власть джунгаров. Цинский двор был настолько занят внутренними проблемами, что предложил джунгарам перемирие, которое было подписано в 1724 г. Этим шагом китайцы непреднамеренно сорвали заключение русско-джунгарского союза. После победы над казахами и заключения перемирия с Китаем джунгары уже не столь пристально интересовались переговорами с русскими. Интерес к ним со стороны России также пропал после смерти Петра Великого в 1725 г.

Цэван-Рабтан умер в 1727 г., преемником стал его сын — Галдан-Цэрэн. Цинское правительство восприняло эту смерть как шанс вернуться к политике противостояния с джунгарами, поскольку его внутренние проблемы с передачей власти к тому времени уже были решены. Перед тем как начать войну с джунгарами, Юн-чжэну было необходимо нейтрализовать русских, имевших много претензий к Нерчинскому договору. (Именно упадок караванной торговли и сложности во взаимоотношениях с Китаем заставили Петра Великого думать о разрыве отношений с маньчжурами и союзе с джунгарами.) Подписанием широкомасштабного Кяхтинского договора в 1728 г. Цин разрешила многолетние споры с Россией и создала основу для русско-китайских отношений на последующие 100 лет. Эти договоры определили линию монгольской границы, обеспечили установление дипломатических отношений между двумя империями и способствовали развитию регулярной торговли. Как и при заключении Нерчинского договора, к новому соглашению маньчжуров подтолкнуло желание изолировать джунгаров[357].

Несмотря на существовавшую при дворе оппозицию, которая не одобряла дорогостоящие военные действия на границе, для борьбы с джунгарами были снаряжены две армии. Северная базировалась в горах Алтая, южная — в Хами. Набеги и взаимные дипломатические выпады начались в 1730 г. В следующем году джунгары, устроив небольшую провокационную атаку, выманили северную армию из ее форпоста в Кобдо. Попавшись на крючок одного из древнейших тактических приемов степных кочевников — ложного отступления, командующий цинской армией неожиданно оказался перед лицом огромной джунгарской военной машины. Кочевники уничтожили северную армию, которая потеряла 4/5 своего личного состава. Маньчжуры покинули Кобдо, а на юге в связи с угрозой джунгарского наступления был оставлен Турфан[358].

Это поражение пробило брешь в северной линии обороны маньчжуров и позволило джунгарам напрямую атаковать Монголию. Они пересекли Алтайские горы, ограбили халха-монголов и уничтожили крепости Цин. В связи с тем что халха-монголы уже длительное время были вынуждены отдавать рекрутов для охраны границы, содержать войска, дислоцированные в Монголии, и поставлять цинской армии лошадей, их лояльность по отношению к династии была довольно сомнительной. Только организованное сопротивление Сайн-Ноян-хана (Цэрэна) не позволило джунгарам полностью опустошить Северную Монголию. Джунгары снова вторглись в Монголию в 1732 г., однако в ожесточенной битве при Эрдэни-цзу Цэрэн остановил их натиск. Джунгары, однако, отступили без значительных потерь, поскольку остальные цинские военачальники не сделали ничего, чтобы оказать им сопротивление. Тем не менее маньчжуры отвоевали Улясутай, и война вступила в стагнационную фазу, во время которой стороны обменивались предложениями о мире. Военные расходы и растущая непопулярность войны среди северных монголов, которые несли на себе ее основную тяжесть, вынуждали Цин искать какое-то новое решение. Однако мирное соглашение было подписано лишь в 1739 г., в начале правления императора Цянь-луна. Согласно ему, границей между джунгарами и халха-монголами становились горы Алтая и озеро Убса-Нур. Этот договор обеспечил двадцатилетний период мира на границе.

В 1745 г. Галдан-Цэрэн умер. Хотя его заграничные походы и окончились неудачей, джунгарское государство продолжало оставаться жизнеспособным, могущественным, процветающим и готовым отразить агрессию как России, так и Китая. Наибольшую угрозу для джунгаров, однако, представляли внутренние распри, которые подрывали их могущество.

Преемником Галдан-Цэрэна стал его второй сын — Цэван-Доржи-Намгьял. Он оказался дурным и неумелым правителем, быстро восстановившим против себя джунгарскую знать. Он был смещен в 1750 г., ослеплен и сослан в Аксу. Следующим правителем стал популярный в народе первый сын Галдан-Цэрэна, хотя и рожденный от наложницы, — Лама-Даржа. Это событие вновь породило споры по поводу наследования по боковой линии. Даваци, внук Цэрэн-Дондупа, предпринял попытку захватить престол в 1751 г., оправдывая свои действия тем, что его дед был братом Цэван-Рабтана. Лама-Даржа легко разгромил Даваци, и тот был вынужден бежать к казахам, преследуемый по пятам огромной джунгарской армией. Среди сподвижников Даваци был предводитель хойтов Амурсана, который избежал разгрома, а затем собрал отряд из 1000 своих соплеменников и вторгся в долину Или. Он внезапно атаковал Лама-Даржу и убил его. В результате Даваци получил возможность вернуться на родину в качестве правителя джунгаров.

Эти заговоры, междоусобные войны, убийства и политические интриги разрушили единство джунгаров. Как и другие степные империи, джунгарское государство представляло собой имперскую конфедерацию с централизованным руководством, отвечавшим за внешние сношения, торговлю, войну и внутреннюю безопасность. На местном уровне потомственные племенные вожди руководили рядовыми кочевниками и были инкорпорированы в имперскую иерархию. В нормальных условиях имперское правительство удерживало вождей в повиновении, однако в период общеимперской нестабильности местные лидеры часто действовали самостоятельно и руководствовались собственными интересами — до тех пор, пока по всей империи не восстанавливался порядок. После падения централизованной власти в Джунгарии в 1750 г. местные вожди поступали так, как им было выгодно, отказываясь выполнять приказы имперского правительства или уходя на подконтрольную Цин территорию. Маньчжурские пограничные военачальники сообщали о прибытии в Китай крупных джунгарских вождей вместе с их племенными подданными. Даже Амурсана вместе с 20 000 хошотов в 1754 г. перешел к Цинам после неудачного сражения с Даваци.

Дезертирство и беспорядки внутри Джунгарии предоставили Цянь-луну удобный шанс завершить завоевания, начатые его дедом Кан-си. В 1755 г. он подготовил новую джунгарскую кампанию, в которой в качестве ключевых фигур использовал перебежчиков вроде Амурсаны. Чтобы еще более укрепить свое политическое положение, Цянь-лун обещал каждому из четырех основных джунгарских племен сохранить за ним его коренные земли и племенных вождей. В отличие от прежних военных кампаний Цин, на этот раз маньчжурская армия двинулась в Джунгарию, не встречая серьезного военного сопротивления, поскольку большинство джунгаров предпочли перейти на сторону противника, а не сражаться за Даваци. Последний был схвачен и выслан в Пекин, где его содержали с княжескими почестями. Столь легкое завоевание, казалось, свидетельствовало о том, что джунгары больше не представляли серьезную угрозу интересам Цин во Внутренней Азии. Цянь-лун быстро вывел большую часть экспедиционных сил из Джунгарии и вернулся в Китай.

Поражение Даваци было обусловлено, однако, скорее политическими причинами и междоусобной войной в Джунгарии, чем могуществом Цин. Амурсана и другие перебежчики не намеревались отказываться от империи. Следуя стратегии внутренней границы, Амурсана использовал богатство и военную мощь Китая, чтобы выиграть в междоусобной войне, подобно тому как Цэван-Рабтан использовал их для уничтожения Галдана. Как только основные военные силы Цин покинули территорию Джунгарии, Амурсана потребовал, чтобы его признали верховным правителем джунгаров. Когда цинский двор отказал ему, Амурсана поднял восстание и создал собственную конфедерацию, состоящую из хойтов и чоросов. Цянь-лун в 1756 г. нанес ответный удар. Вновь пообещав племенным вождям сохранить за ними их должности, он направил огромные армии для повторного захвата долины Или и вынудил Амурсану бежать к казахам. После восстановления власти Цинов Цянь-лун снова вывел маньчжурские армии, оставив лишь маленький гарнизон для наблюдения за колонизацией долины Или. Спустя несколько месяцев джунгары восстали, причем под предводительством тех самых местных начальников, которых назначил Цянь-лун. Амурсана вновь встал во главе восставших.

Завоевания, первоначально осуществленные благодаря счастливому стечению обстоятельств, превратились в сложную пограничную проблему для Китая. Вывод маньчжурских войск позволил джунгарам реорганизоваться, но он был необходим, так как содержание на территории Джунгарии большой армии могло спровоцировать восстание халха-монголов, разоренных дорогостоящими кампаниями во Внутренней Азии и вынужденных обеспечивать цинскую армию солдатами и продовольствием. Чтобы начать войну с джунгарами, Цянь-лун проводил реквизиции халха-монгольского скота по цене много ниже его фактической стоимости. Халха-монголы обязаны были также направлять солдат для охраны пограничных укреплений и поставлять провиант в армию. Все это порождало недовольство, которое достигло своей критической точки в период последних джунгарских войн. В 1756–1757 гг., когда ситуация в области Или стала особенно острой, халха-монгольский князь Чингунжаб поднял восстание против военного и экономического притеснения со стороны Цин. Восставшие не координировали свои действия с Амурсаной, неудачно действовали на территории самой Монголии и вскоре были разгромлены. Тем не менее поспешный вывод цинских войск с территории Джунгарии, которая еще не была полностью умиротворена, и попытки создать структуру непрямого управления джунгарами через представителей лояльной по отношению к маньчжурам знати были вызваны необходимостью закончить военную операцию, пока в Монголии не начались еще более серьезные трудности[359].

Последняя военная кампания против джунгаров была начата в 1757 г. На этот раз успеху цинских войск способствовала межплеменная смута и, что еще важнее, эпидемия оспы, которая, по дошедшим до нас сведениям, привела к гибели примерно половины всего населения Джунгарии. Амурсана вновь бежал к казахам, а затем перешел на русскую территорию, где также умер от оспы. Цинская армия под предводительством генерала Чжао-хуэя проводила политику поголовного истребления неприятеля. Чжао-хуэй преследовал и убивал почти всех джунгаров, которых ему удавалось обнаружить. Лишь несколько их групп были депортированы в Маньчжурию. Те джунгары, которые все-таки уцелели, получили в пользование пастбищные земли в долине Или и находились под жестким контролем со стороны маньчжуров. В довершение своей победы Цянь-лун запретил упоминание даже имени джунгаров.

Завоевание джунгаров положило конец истории кочевых империй. В дальнейшем конфликты во Внутренней Азии стали происходить между двумя могущественными оседлыми державами — Россией и Китаем. Окончилась борьба, продолжавшаяся 2000 лет. Это не было следствием простого военного преимущества Цинов. Рухнула сама система, обеспечивавшая возникновение, сохранение и выживание кочевых государств. Изменения в мировой экономике, усовершенствование средств транспорта и связи, а также упадок имперской структуры в самом Китае привели к быстрому исчезновению прежних форм международных отношений. Мир степного кочевника перестал быть его безраздельным владением.

Указатель основных имен

Джунгары

Западные монголы на Алтае и в долине Или

Потомки и преемники Эсэна (конфедерация Дёрбен-Ойрат)

Включали в себя племена чоросов, дёрбетов, хошотов и торгоутов

Главные кочевые противники династии Цин

Уничтожены в середине XVIII в.

Казахи

Тюркские кочевники-мусульмане

Населяли большую часть западноевразийской степи в XVI–XX вв.

Часто подвергались нападениям джунгаров

Маньчжуры

Новое название лесных чжурчжэньских племен

Составили основу военной знати династии Цин

Тумэты

Южное монгольское племя в XVI–XX вв.

Потомки и преемники Алтан-хана

Халха-монголы

Монгольские племена в Северной Монголии во времена династии Цин

Их земли были ареной противостояния Цин и джунгаров

Чахары

Южное монгольское племя

Представляло старшую линию Чингисидов в XVI–XX вв.

Оказывало сопротивление власти маньчжуров на раннем этапе

Галдан-Бошокту

Джунгарский правитель (1671–1697 г.)

Захватил Северную Монголию

Разгромлен Кан-си в ходе нескольких степных кампаний

Галдан-Цэрэн

Джунгарский правитель (1727–1745 гг.)

После его смерти начался распад империи

Далай-лама

Представитель линии буддийских «перерожденцев» в Тибете

Одновременно глава школы гелугпа и правительства Тибета

«Великий пятый» (1617–1682 гг.) далай-лама — ключевая фигура в политической жизни Внутренней Азии

Джебдзундамба-хутухта

Высшее буддийское духовное лицо в Северной Монголии в эпоху Цин

Цэван-Рабтан

Джунгарский правитель (1697–1727 гг.)

Захватил власть у своего дяди Галдана

Боролся с Цин за контроль над Внутренней Азией

Цэрэн-Дондуп

Джунгарский военачальник, вторгшийся в Тибет в 1717 г.

Брат Цэван-Рабтана

Цин (1644–1912 гг.)

Доргонь

Маньчжурский правитель из императорского рода (1612–1650 гг.)

Кан-си, император

Маньчжурский император Китая (правил в 1661–1722 гг.)

Включил в состав Китая Северную Монголию

Боролся против Галдана

Подавил восстания в Китае

У Сань-гуй

Минский пограничный военачальник, перешедший на сторону маньчжуров в 1644 г.

Правил большей частью Южного Китая в качестве вассала маньчжуров

В 1674 г. возглавил неудачное восстание, едва не сокрушившее династию Цин

Цянь-лун, император

Маньчжурский император Китая (правил в 1736–1796 гг.)

Уничтожил Джунгарское государство и самих джунгаров

Включил в состав Китая Восточный Туркестан и долину реки Или