Опасная граница

Предисловие редактора русского издания

Томас Барфилд известен как один из ведущих современных специалистов в области истории кочевых обществ. Его перу принадлежат работы о номадах Афганистана, Ирана, Средней Азии, однако наибольшую популярность он приобрел как создатель оригинальной теории возникновения и функционирования кочевых государств на границах Китая. Предварительно намеченная в статье о внутренней организации и внешней политике империи сюнну (1981), эта теория в окончательном виде была сформулирована в монографии «Опасная граница. Кочевые империи и Китай» (1989), в которой Барфилд предстал как исследователь огромного — двухтысячелетнего — отрезка времени, на материале которого он попытался сформулировать общие закономерности истории Внутренней Азии и предложить их объяснение с помощью методов культурной антропологии. Барфилд больше чем кто-либо другой сделал для распространения ныне широко известного тезиса о том, что кочевые государства возникли не в результате внутренней эволюции, а в процессе взаимодействия с оседлыми обществами. Он показал также, что на границе великого азиатского пояса степей и Китая это взаимодействие имело циклический характер, коррелируя с периодами централизации и децентрализации власти в Китае.

Логическая стройность и эвристическая ценность новой концепции привлекли к ней внимание историков-кочевниковедов во всем мире. Она заинтересовала также многих культурологов, социологов, этнологов, археологов, т. е. представителей тех отраслей науки, с которыми история тесно взаимодействует. Итогом развернувшихся дискуссий стало значительное преобразование интеллектуального ландшафта всей современной номадистики. Новаторские идеи Барфилда быстро приобрели статус «научной парадигмы» (хотя применение этого понятия в сфере гуманитарных наук и вызывает справедливые нарекания), переведя дискуссию о природе кочевой государственности на более высокий теоретический уровень, поэтому их рассмотрение в предисловии к русскому переводу представляется вполне правомерным. В данном обзоре я постараюсь изложить основные положения концепции Барфилда в том виде, в котором она представлена в «Опасной границе…» и некоторых других его работах. Подобные краткие обзоры были сделаны ранее в публикациях Р. Даннел (1991)[3] и Н. Н. Крадина (1995)[4], однако их авторы были ограничены рамками журнальных рецензий.

Томас Джефферсон Барфилд родился в 1950 г. в г. Атланта (штат Джорджия). В 1972 г. он получил степень бакалавра в Пенсильванском университете по направлению «антропология». В дальнейшем продолжил образование в Гарвардском университете, где в 1974 г. защитил магистерскую, а в 1978 г. докторскую диссертацию по направлению «социальная антропология» с дисциплиной специализации «археология». В 1981–1982 гг. преподавал в качестве доцента на факультете антропологии в Колледже Уэллсли в пригороде Бостона, в 1982–1989 гг. — в качестве доцента, а потом адъюнкт-профессора на факультете антропологии Гарвардского университета. С 1989 г. по настоящее время является профессором и заведующим кафедрой социальной антропологии Бостонского университета.

Основными объектами интереса Барфилда являются история и культура кочевых народов Евразии. Он начинал свои исследования в Афганистане, куда ездил несколько раз в составе этнографических экспедиций. Наблюдения за кочевниками Афганистана, по его собственным словам, послужили отправной точкой для дальнейших размышлений. Анализируя социальноэкономический уклад современных кочевников и их взаимоотношения с оседлыми соседями, Барфилд поставил перед собой задачу соединить историю и антропологию, т. е. создать антропологическую модель истории кочевников. Его первым опытом в этом направлении стал очерк социально-политической организации империи сюнну. За ним последовали фундаментальные работы о «циклах власти» на границе Китая и Внутренней Азии, международной политике на Великом шелковом пути, природе кочевых империй, проблеме взаимоотношений племени и государства у кочевников, типологии кочевых государств. Развивая идеи своих учителей О. Лэттимора и Дж. Флетчера, Барфилд создал оригинальную концепцию формирования государственности во Внутренней Азии и предложил новую, весьма интересную модель объяснения всего исторического процесса в этом регионе.

Проблема взаимоотношений Китая и «варваров», как, впрочем, и более широкая проблема взаимодействия оседлых и кочевых обществ, давно и пристально изучается историками. На этом пути было сделано немало открытий и точных наблюдений, многие факты были извлечены из мрака забвения и стали достоянием современных исследователей. Тем не менее история кочевников Центральной Азии и их политических объединений до сих пор изучена в гораздо меньшей степени, чем история оседлых цивилизаций. Во-первых, в кочевой среде отсутствовала развитая историографическая традиция. Следовательно, большинство сведений о кочевниках черпались и черпаются из памятников письменности их оседлых соседей, а эти памятники отличаются фрагментарностью и идеологической предвзятостью. Во-вторых, исследователи испытывают постоянные трудности с рациональным объяснением истории номадов, т. е. с установлением ее внутренних закономерностей. Непросто отыскать логику в бесконечной череде войн, смут, восстаний, миграций и переворотов, совершавшихся кочевниками. Однообразные циклы возвышения и упадка их империй не обнаруживают признаков эволюционных изменений. В связи с этим некоторые исследователи рассматривали кочевые общества как целиком стагнационные, лишенные собственно исторического развития. Именно эти две причины — недостаток сведений о Центральной Азии и сомнения в исторической самостоятельности населявших ее народов — являются основными препятствиями, которые встают перед учеными, пытающимися объяснить ход исторического процесса в центральноазиатском регионе, не ограничиваясь при этом простым описанием фактической стороны дела.

В основе концепции Барфилда лежит тезис о том, что доступный нам из письменных источников и данных археологии материал по истории Центральной Азии может быть собран и размещен в хронологической или тематической последовательности, но совершенно недостаточен для того, чтобы рассматриваться в качестве «связной истории» (coherent history). Сам по себе этот материал предлагает слишком общие и тривиальные объяснения событий, которые мало что дают историку («война была вызвана соперничеством кланов», «восстание началось из-за голода», «заговорщики руководствовались корыстолюбивыми мотивами»). Такие объяснения могут служить скрепами, соединяющими блоки фактического материала в компилятивном историческом труде (примеров произведений такого рода немало), но дать целостную картину прошлого они не в состоянии. Для объяснения истории кочевников необходимо выработать некую единую схему, которая позволила бы обнаружить за внешне хаотичными событиями внутреннюю закономерность. Будучи антропологом по образованию и неоднократно участвуя в этнографических экспедициях, Барфилд обратил внимание на тот факт, что различия в социальноэкономической структуре кочевых обществ связаны преимущественно не с особенностями их внутреннего развития, а с характером внешних связей (т. е. связей с оседлыми соседями). Эти связи в свою очередь обусловлены узкой специализацией кочевого хозяйства и его зависимостью от комплексной экономики оседлых обществ. Данный факт был хорошо известен этнографам, которые, однако, не были склонны делать из него далеко идущие исторические выводы. А историки, на практике охотно использовавшие этнографические параллели для реконструкции социальной структуры кочевников ранних эпох, в теории предпочитали вписывать номадизм в стереотипные схемы мирового развития и утверждать, что он также знал периоды становления, развития и упадка и т. п. Барфилд проверил наблюдения этнографов на историческом материале и предположил, что внутренний мир азиатских кочевников был малоподвижным, экологически детерминированным, а его внешние проявления определялись фактами истории тех оседлых обществ, с которыми кочевники взаимодействовали. По его мнению, социальная природа кочевников была двойственной: она складывалась из племенного базиса, лишенного внутренней способности к эволюции, и иерархической квазигосударственной надстройки, делавшей кочевников активными участниками всемирной истории. Надстройка была порождением связей скотоводов с оседлым населением, поэтому история политических образований кочевников всегда была историей их контактов с оседлыми обществами.

Барфилд выдвинул тезис о том, что культурная антропология кочевников должна выступать как инструмент объяснения истории Центральной Азии. Действительно, если история кочевников есть следствие их внешних контактов, то объяснением ее нужно считать антропологический анализ внутренней структуры кочевого общества, которая эти контакты порождала и обусловливала. Не менее важен, конечно, и анализ «ответных действий», т. е. политики в отношении кочевников со стороны соседних оседлых государств. Можно констатировать, что первым компонентом объяснительной схемы у Барфилда стала функциональная антропология кочевников, другими словами, изучение механизмов и закономерностей существования кочевого общества как относительно обособленной целостности. Вторым компонентом этой схемы стала динамическая антропология, или изучение тех трансформаций и изменений, которые происходят с кочевым обществом под влиянием его контактов с оседлыми народами.

Итак, отправной точкой исследования стала антропология. Однако сразу же возникает вопрос: каким образом мы можем изучать антропологию древних и средневековых кочевников, если сведений о ней в письменных источниках даже меньше, чем об отдельных исторических событиях? По Барфилду, мы вправе предположить, что чрезвычайно консервативный общественный строй кочевых скотоводов в своих существенных чертах не претерпел большого изменения за рассматриваемый в книге период. Конечно, было бы упрощением считать, что он совсем не подвергался никаким изменениям. Изменения были, но незначительные и не затрагивавшие экономической основы строя кочевников. А если это так, то для целей исторической реконструкции вполне допустимо использование сведений, содержащихся в антропологических исследованиях кочевых обществ Новейшего времени. Эта идея, подсказанная Барфилду его личным опытом работы среди кочевников Северного Афганистана и трудами коллег-антропологов, позволила преодолеть одну из главных трудностей, стоящих перед историками Центральной Азии, — недостаток фактического материала. Барфилд показал, что его можно успешно восполнить с помощью методов сравнительной антропологии. Собственно же исторический аспект проблемы, по мнению Барфилда, оказывается столь тесно связанным с внешними контактами кочевников, что его следует рассматривать как своего рода эпифеномен истории оседлых цивилизаций. Не случайно книга Барфилда носит подзаголовок «Кочевые империи и Китай». Иначе говоря, по мысли автора, представить (и написать) историю кочевых народов в отрыве от истории их оседлых соседей невозможно, а так как одним из важнейших оседлых соседей кочевников на протяжении длительного времени был Китай, то именно хроника его северной границы становится основным объектом исторического анализа в книге, который позволяет увидеть вхождение кочевников в исторический процесс, не ограниченный взаимодействиями локального характера. Таким образом Барфилд убедительно демонстрирует, что кочевые народы не были придатком китайской империи и не являлись в культурном отношении ее составной частью. Тем не менее их нельзя рассматривать и как самостоятельные государственно-политические образования. Кочевники в истории, по мнению Барфилда, есть «тень», отбрасываемая оседлыми цивилизациями. Они одновременно принадлежат и не принадлежат истории этих цивилизаций. Все самые сложные и впечатляющие формы общественной организации кочевников — это результат не их внутреннего развития или культурной диффузии, а контактов с более высоко организованными оседлыми соседями.

Барфилд сосредоточивает основные усилия на изучении материальной и социальной адаптации кочевников к меняющемуся окружению. Подобное направление в культурной антропологии, именуемое культурной экологией, тесно связано с эволюционистскими теориями более раннего времени, хотя многие его представители отказались от концепции стадиального развития общества, так как эволюция в их понимании не подразумевает обязательного линейного процесса. По словам самого Барфилда, он задумывал свое исследование как культурноэкологическое, в котором особый интерес к вопросам политической организации был обусловлен влиянием французской «школы Анналов» и концепцией longue duree (длительной исторической протяженности) Ф. Броделя. Барфилд рассматривает кочевую культуру как особую систему, изменения в которой определяются потребностью адаптации к специфическим для нее природным и социальным условиям. В зависимости от этих условий меняется и внутренняя структура культурной системы. Основным фактором внешнего воздействия на кочевые общества восточной части Центральной Азии был Китай, следовательно, историю кочевников можно представить как историю смены различных форм адаптации к этому внешнему фактору. Формы адаптации, естественно, не составляли самостоятельной линии развития, а были лишь отражением внутренней эволюции китайского общества. Логическим следствием этой концепции стал вывод о том, что динамика социальных процессов в кочевых обществах неизменно коррелировала с динамикой социальных процессов в Китае. Иными словами, все крупные изменения внутри Китая обязательно приводили к сходным по форме изменениям среди кочевников. Так, возникновение единой централизованной империи в Поднебесной происходило одновременно с политическим объединением степных народов (формировался биполярный мир). Периоды же политической раздробленности в Китае совпадали по времени с периодами децентрализации среди кочевников (многополюсный мир). Таким образом, наблюдается синхронность в динамике изменений государственно-бюрократического организма в Китае и военно-политической структуры кочевников в степи. Обнаружение названной закономерности (так называемых циклов власти) представляет собой основу всей теории Барфилда.

Однако автор книги не считает процессы на китайской границе однонаправленными, вызванными исключительно событиями внутри Китая. Напротив, имело место своего рода динамическое равновесие кочевников и Китая. «Циклы власти» предполагали сложную модель, в которой обитатели степи оказывали на Поднебесную не меньшее влияние, чем она на них. Можно сказать, что на границе степи и Китая сложилась и на протяжении двух тысячелетий функционировала своеобразная система взаимодействия кочевого и земледельческого обществ, обе части которой взаимно обусловливали друг друга. Так, протекавшие процессы были подвержены (по крайней мере, в Северном Китае) воздействию пограничного фактора, заключавшегося в постоянном вмешательстве кочевников в жизнь оседлого китайского населения. С одной стороны, единая централизованная империя в Китае служила притягательным объектом грабежа и эксплуатации кочевыми народами, заставлявшими китайское общество укрепляться и консолидироваться. С другой стороны, грабеж и эксплуатация подрывали экономическую базу китайских империй, порождали недовольство и восстания среди китайского населения. На поздних этапах существования китайских централизованных империй их правители были вынуждены обращаться к лидерам кочевников за помощью в подавлении этих восстаний. Подобная практика на какое-то время продлевала время существования той или иной династии, но окончательно истощала экономические ресурсы государства. В итоге обессилевшие централизованные империи в Китае рушились, увлекая за собой и своих кочевых «двойников».

Барфилд подчеркивает, что обычно целью кочевников была эксплуатация Китая посредством получения дани, а не собственно завоевание китайской территории, которой они не умели управлять. Но после того, как в Китае начинался процесс распада единой империи и возникало множество независимых государств, кочевники устремлялись на северную китайскую равнину, оккупировали некоторые из этих государств и основывали на их землях свои династии. Новые «варварские» государства находились в состоянии постоянной войны друг с другом и с государствами, основанными китайскими военачальниками. Экономическая ситуация в них была крайне нестабильной, потому что кочевники предпочитали грабеж организованному управлению оседлым населением. В дальнейшем эти эфемерные династии становились жертвами своих более могущественных и более стабильных соседей, которые восстанавливали экономику оседлых областей и начинали процесс централизации Китая. Политическая раздробленность кочевников способствовала этому, так как позволяла заниматься восстановлением Китая в условиях отсутствия значительной угрозы со стороны степных народов и «руками варваров подавлять варваров». Итогом этого процесса было объединение Китая под властью новой централизованной династии. Очевидно, что кочевники принимали активное участие как в интеграции, так и в дезинтеграции Китая, каждый раз выступая в роли непременного катализатора внутрикитайских политических процессов. Их присутствие на северной границе делало китайскую историю такой, какой мы ее знаем, и придавало ей своеобразный циклический характер.

По мнению Барфилда, циклы взаимодействия кочевников и Китая можно сравнить с последовательностью смены экосистем (например, в растительных сообществах). По Барфилду, подобная аналогия правомерна, так как предполагает некую модель развития (pattern of development), а не существование законов. Классическая эволюционистская теория представляет собой попытку открыть универсальные законы развития человеческих культур, однако в случае с кочевниками, как это не раз отмечалось исследователями, такие законы оказываются неприемлемыми. Барфилд, опирающийся в своем антропологическом анализе на экологические параллели, утверждает, что конкретные модели взаимодействия при сходных условиях ведут к появлению сходных результатов. Здесь мы имеем дело не с законом, а с закономерностью, т. е. с большей или меньшей регулярностью тех или иных процессов и состояний. Формулировки таких закономерностей представляют собой предложения, которые по всем показателям напоминают законы, но неизвестно, истинны они или ложны. Барфилд полагает, что экосистемы не могут эволюционировать как целостности, а могут только их отдельные части. Кроме того, на экосистемы (как и на культурные системы) могут воздействовать различные внешние факторы. В результате он приходит к выводу, что безусловно в человеческом поведении существуют закономерности, которые можно моделировать (например, степень сложности социальной организации кочевников всегда связана со степенью сложности социальной организации оседлых народов, с которыми им приходилось контактировать). Однако эти закономерности не имеют детерминистского характера.

Барфилд считает, что любую обобщающую схему объяснения истории (в том числе и его собственную), построенную на использовании закономерностей, необходимо постоянно испытывать и проверять на доступном историческом и антропологическом материале. Он сам, например, использует метод сравнения антропологических данных из самых различных, порой весьма удаленных друг от друга культурных ареалов. Отсутствие кочевых государств в Восточной и Южной Африке, где не было крупных оседлых империй, косвенно подтверждает его мысль о том, что формирование кочевых империй на границах Китая было вызвано централизацией государственного управления в самом Китае. Очевидно, что выдвинутая им гипотеза работает, хотя она и не универсальна. Неверно считать ее детерминистской. Нет ничего удивительного в том, что при объяснении исторического взаимодействия, основные параметры которого на протяжении длительного времени оставались неизменными, в нем обнаруживаются повторяющиеся закономерности (в виде «циклов власти»). Однако, как только некоторые из элементов прежней системы претерпевают изменения, она перестает функционировать. Предложенная Барфилдом модель взаимодействия кочевников и Китая удовлетворительно объясняет исторические события в период между 300 г. до н. э. и 1750 г., но для более раннего или более позднего периодов она не применима. Это очень длинный, но все же конечный отрезок времени. Причины регулярности взаимодействия на протяжении столь длительного периода следует искать, с одной стороны, в исключительном консерватизме социально-экономического уклада кочевников, а с другой — в консерватизме китайской имперской организации. Однако, когда китайская общественная и государственная системы существенно эволюционировали, взаимодействию прежнего типа пришел конец.

Когда Барфилд начинал работу над своей книгой, он не имел готовой объяснительной модели. Присутствовало лишь общее понимание того, что исторические данные следует объяснять на основе антропологии. Конкретная концепция была сформулирована методом проб и ошибок, когда отбрасывались односторонние или просто неверные варианты интерпретации событий и тщательно отбирались эффективные модели. Чем больший исторический период охватывался и чем шире становился круг используемых материалов, тем больше приходилось переделывать, видоизменять и дополнять первоначальную схему. В результате к той базовой схеме, которая была описана нами выше, добавились еще два фундаментальных аспекта.

Первый аспект связан с открытием и объяснением той исключительно важной роли, которую сыграли в процессе взаимоотношений кочевников и Китая народы Маньчжурии. Разработав схему биполярной границы на материале взаимодействия Хань и сюнну, Барфилд попытался применить ее для объяснения других исторических периодов. Однако оказалось, что она работает далеко не везде — в частности, совершенно не годится для объяснения истории возникновения маньчжурских династий в Китае. Между тем было ясно, что периоды маньчжурского господства представляли собой исключительно важные моменты в истории контактов Китая с кочевниками. Необходимо было создать модель объяснения маньчжурского феномена и согласовать ее с уже имеющейся циклической моделью. На основании критического изучения источников эта сложная задача была решена.

По Барфилду, после того как в Китае и степи рушились централизованные империи, на первый план выдвигались народы Маньчжурии. Эти народы, включавшие в себя как степные и лесные племена, так и земледельческо-городское население, играли чрезвычайно важную роль в пограничных отношениях. Когда степные территории и Китай были едины и могущественны, маньчжурские земли не были самостоятельным целым. Их делили между собой две великие державы, образовывавшие биполярную структуру. Однако, как только кочевая и китайская империи ослабевали и сходили со сцены, маньчжурские племена консолидировались и приступали к завоеванию Северного Китая. Они приходили на смену первому поколению «варварских» государств, основанных кочевниками Монголии и очень нестабильных. Вторая волна завоевателей основывала на части территории Северного Китая более стабильные государства. В дальнейшем появлялась третья волна завоевателей, также маньчжурская, которая захватывала весь Северный Китай. Таким образом, Китай вновь объединялся, хотя и под властью иноземной династии, но это не приводило к аналогичному объединению степных народов. Маньчжурские династии гораздо лучше, чем китайские, представляли себе сильные и слабые стороны кочевников и имели возможность более эффективно противодействовать любым попыткам централизации в кочевой среде. В результате проведения этой политики кочевой мир оставался разобщенным и неспособным к проявлению широкомасштабной агрессии. Лишь тогда, когда внутри самого Китая вспыхивали народные восстания против маньчжурских династий и маньчжуры были вынуждены подавлять их, оставляя без внимания северную границу, кочевники в центральных степях объединялись. В тот момент, когда китайцы свергали маньчжурских правителей и основывали единую империю под властью собственной национальной династии, по ту сторону границы они сталкивались с могущественной централизованной степной империей.

Добиться успеха маньчжурам помогала их система дуальной организации. В отличие от кочевников из центральных степей, не умевших и не желавших управлять территориями с оседлым населением, маньчжуры еще у себя на родине приспособились сочетать на ограниченной территории разнообразные способы управления различными типами социально-экономической организации. Для этого они вводили разделение административных систем: кочевое население и военные дела находились в ведении администрации, следовавшей обычаям кочевников, а оседлое население и гражданские дела — в ведении административного аппарата, построенного по китайскому образцу. Дуальная организация управления способствовала значительному укреплению стабильности в маньчжурских государствах. Она позволяла соединить преимущества племенной армии кочевников и китайской бюрократической структуры. Безусловно в этой системе содержались противоречия, но на протяжении длительного периода времени она функционировала вполне исправно. Обнаруживается следующая закономерность в циклической модели чередования национальных и иноземных династий в истории Китая:

1) единая национальная империя в Китае / единая кочевая империя в степи >>>

2) крушение национальной империи в Китае / крушение кочевой империи в степи >>>

3) возникновение нестабильных государств, основанных кочевниками, на севере Китая >>>

4) консолидация народов Маньчжурии и захват ими части территорий Северного Китая >>>

5) новая волна маньчжурских завоевателей и захват всего Северного Китая >>>

6) консолидация Китая, ослабление власти маньчжурских династий / консолидация степи >>>

7) свержение власти маньчжуров, создание единой национальной империи в Китае / создание единой кочевой империи в степи.

Таким образом, история кочевников центральных степей, народов Маньчжурии и Китая переплетались настолько тесно, что функционирование описанной системы без какого-либо из этих компонентов становилось невозможным. Стержнем, на который нанизывались «циклы власти», была северная граница Китая, ставшая объектом основного интереса Барфилда.

Второй аспект, добавленный в базовой схеме, связан с выяснением аномального характера Монгольской империи, основанной Чингис-ханом. Ее возникновение явно не вписывалось в модель последовательной смены «циклов власти». Монголы создали свою империю в тот период, когда Китаем правила иноземная династия. Более того, они были единственными кочевниками из центральных степей, которые завоевали территорию всего Китая и основали там собственную империю, просуществовавшую более века. Как такое могло случиться с кочевниками, главными целями которых всегда были грабеж и контрибуция, а не завоевание территории с оседлым населением? Это казалось необъяснимым. Согласно модели Барфилда, чжурчжэньская династия Цзинь должна была пасть жертвой внутреннего китайского восстания, в Китае должна была восстановиться национальная династия, а степь — объединиться под властью монголов в традиционную хищническую империю, противостоящую Китаю.

В действительности этого не произошло. Барфилд предложил рассматривать Монгольскую империю как отклонение от общей схемы, вызванное стечением ряда обстоятельств. В этом пункте особенно четко проявляется отличие его циклической модели от моделей исследователей-эволюционистов. Последние считали Монгольскую империю высшей точкой развития прежних кочевых империй и классическим образцом степной государственности. Сложная социальная и политическая структура монголов имперского периода служила для них надежным доказательством того, что общественные отношения кочевников являются продуктом эволюции. Интересно, что, приступая к работе над книгой, Барфилд разделял многие идеи эволюционистов и планировал сделать главным объектом своего исследования историю монголов, добавив очерки о сюнну и тюрках в качестве своего рода краткой прелюдии к основной теме. Однако тщательное изучение материалов источников заставило его кардинально изменить свою точку зрения. Он отказался от линейной модели эволюции кочевников, заменив ее циклической, а также обнаружил, что монголы весьма сильно отличаются от других кочевников в плане внутренней организации и отношений с Китаем. Вкратце его точка зрения на Монгольскую империю сводится к следующему. Монголы, по Барфилду, реализовали один из возможных, но обладавших сравнительно небольшой вероятностью вариантов развития событий на кочевническо-китайской границе. Первоначально, по-видимому, они не ставили своей целью захват Китая, а намеревались эксплуатировать богатства Цзинь на расстоянии. Чжурчжэни, однако, отказались следовать традиционной китайской политике умиротворения. Они начали против монголов военные действия и ожесточенно сражались до тех пор, пока не были окончательно разгромлены. Чингис-хан и его преемники стремились не к завоеванию Китая, а к уничтожению своего крупного военного противника. Завоевание Китая стало незапланированным следствием уничтожения империи Цзинь. Но даже после полного разгрома чжурчжэней монголы не торопились брать на себя ответственность по управлению территориями с китайским населением, предпочитая грабеж организованному извлечению прибыли. Лишь с образованием династии Юань начался медленный процесс восстановления разрушенной экономики Китая и привыкания монголов к своей новой роли правителей оседлой империи. Монгольские монархи, впрочем, управляли Китаем гораздо менее искусно, чем их маньчжурские предшественники, а основанная ими династия оставалась инородным телом на просторах Поднебесной вплоть до самого своего падения. Что же заставляло Цзинь сопротивляться так яростно? Думается, она, подобно большинству маньчжурских династий, хорошо осознавала угрозу, исходившую от кочевников центральных степей, и использовала все возможности, чтобы не дать им объединиться или усилиться. Ожесточенное сопротивление чжурчжэней было продиктовано осознанием ими того факта, что политика вымогательства подорвет экономическую базу их империи. Чжурчжэни были непреклонными врагами монголов и упорно следовали своей политике отказа от уступок варварам. Их сопротивление и нежелание выплачивать дань привели к эскалации боевых действий. Монголам посчастливилось выйти победителями из этой схватки.

Как им удалось это сделать? Барфилд полагает, что аномальность ситуации заключается как раз в том, что Чингис-хан создал политическую организацию, не имевшую аналогов в истории степных народов. Он сделал ставку не на племенную структуру кочевого общества, много раз доказавшую в условиях анархии свою полную ненадежность, а на государственность бюрократического типа. Не лояльные племена или родственники стали основой политической организации Чингисхана, а военно-чиновничий аппарат, назначаемый приказами сверху. Гвардия из лично преданных Чингис-хану воинов заменила племенное ополчение. Местные наследственные вожди могли сохранить свою власть только в том случае, если превращались в чиновников новой власти. Подобная структура ликвидировала раздробленность кочевников и позволила им объединиться в мощную централизованную империю. Ее собственный экономический базис для поддержания государственно-бюрократического аппарата был явно недостаточен: такая империя могла существовать только за счет грабежа и дани, поэтому Чингис-хану и было так важно запугать своих оседлых соседей, устраивая против них походы. Централизованное монгольское государство не сумело подчинить чжурчжэней и было вынуждено ликвидировать их империю. Вслед за этим ему самому пришлось взять на себя управление Китаем и переместить центр власти во вновь завоеванные области Китая. Таким образом, резюмирует Барфилд, кочевники центральных степей в принципе могли создать политическую систему внеплеменного типа и завоевать Китай, но это было отклонением от традиционной циклической модели. Неизменность материальной основы номадизма не позволила инновациям Чингис-хана сохраниться. Подобная аномалия имела место в истории Центральной Азии лишь однажды, и вскоре ей на смену пришла более традиционная последовательность смены династий. Случай с монголами лишний раз доказывает вероятностный, а не детерминистский характер схемы Барфилда.

Книга Барфилда и предложенная им модель объяснения истории взаимоотношений кочевников и Китая вызвали широкий резонанс среди научной общественности. Были высказаны критические замечания, в основном сводящиеся к двум пунктам. Во-первых, частью ученых оспаривалась сама идея отсутствия в среде кочевников социальной эволюции. Во-вторых, некоторые из исследователей акцентировали внимание на хронологических неувязках модели «циклов власти» и ее слишком жестком, недифференцированном характере. Критики первой группы, т. е. сторонники эволюционного номадизма, усматривали в кочевой государственности итог постепенного внутреннего развития и отрицали, что кочевники создавали лишь квазигосударственные объединения, рассчитанные на эксплуатацию Китая. Представители второй (это были, как правило, эмпирически мыслящие историки-практики, не имеющие явных теоретических предпочтений) отмечали, что обобщенный Барфилдом материал нередко подгоняется под заранее подготовленную стандартную схему, и указывали на случаи отсутствия хронологической корреляции «циклов власти» в степи и в Китае, когда, например, единая кочевая империя возникала раньше, чем централизованная империя в Китае. Они подчеркивали, что спектр адаптационных стратегий кочевников был довольно широким и номады не были в полном смысле слова заложниками своей среды обитания, а также считали упрощением сводить все разнообразие взаимоотношений кочевников и Китая к одной или двум моделям, разработанным на материале конкретных исторических периодов.

Эти замечания, если они не продиктованы принципиальным отрицанием любой теории, заставляют задуматься над адекватностью предложенной Барфилдом объяснительной конструкции. Разумеется, сейчас рано говорить об окончательном решении всех поставленных в ходе развернувшейся дискуссии вопросов. Тем не менее можно сделать некоторые предварительные выводы. Критика, высказываемая адептами самостоятельной эволюции кочевых обществ, в значительной степени носит догматический характер, что существенно уменьшает ее убедительность. «Стадиалисты», как правило, не приводят в защиту своей теории новых аргументов, варьируя давно знакомую линейную схему. Эта схема предполагает универсальный характер развития человеческого общества и механически переносит на историю кочевников стадии развития оседлых цивилизаций. Идея прогресса в такой схеме может трактоваться по-разному, но она обязательно предшествует любому критическому анализу и подчиняет его себе. В последнее время, правда, были высказаны также предположения о том, что кочевое общество развивалось по альтернативному эволюционному «каналу», отличному от пути развития оседлых обществ, который обеспечивал достижение высокой степени иерархической и культурной сложности, но не был связан с возникновением бюрократического государства. Однако сути дела это не меняет. Какова бы ни была природа эволюционных изменений в кочевой среде (классической или альтернативной), эти изменения, по-видимому, могли происходить только при наличии регулярных контактов кочевников с более высокоорганизованными аграрноурбанистическими обществами. Эволюция кочевого социума всегда носила вынужденный, несамостоятельный характер.

Гораздо более аргументированна критика сторонников «эмпирического» подхода. Действительно, детальное исследование почти каждого из рассматриваемых Барфилдом периодов может продемонстрировать, что конкретный исторический материал в каких-то деталях противоречит выдвинутой для него модели объяснения или делает ее излишней, тривиальной. Что-то удается объяснить лучше, что-то — хуже. У каждого периода есть свои собственные особенности, которые не могут быть охвачены единой «парадигмой». Любая обобщенная схема игнорирует те или иные детали. Однако значит ли это, что ошибочен сам принцип моделирования исторического процесса и что его нужно заменить практикой описания бесконечного числа уникальных исторических феноменов? Мы полагаем, что нет. Подобная радикальная «фрагментаризация» сделала бы историю совершенно непонятным нагромождением фактов, обессмыслила ее. Чтобы история обрела смысл, ее нужно представить в виде взаимосвязанного, т. е. логически структурированного, целого. Поэтому обобщающие модели, подобные той, которую выдвинул Барфилд, важны и полезны даже в том случае, если они, стремясь уловить некоторую общую тенденцию, упускают из виду частности. Согласно крылатому выражению, популярному у представителей естественных и точных наук, «нет ничего практичнее хорошей теории». Теория Барфилда как комплекс взаимодополняющих объяснительных моделей подтверждает этот тезис. Она по сути дела первая в историографии кочевников попытка создания связной, последовательной, логически стройной модели исторического процесса во Внутренней Азии. В этом качестве она обладает огромной методологической ценностью и займет достойное место в ряду исторических исследований данного региона даже тогда, когда будет модифицирована или заменена другими, более совершенными теориями[5].

Благодарности

Я искренне признателен Томасу Барфилду за внимание, проявленное им к изданию настоящей книги на русском языке, и за то долготерпение, с которым он отвечал на возникающие у меня как переводчика и редактора вопросы.

Кроме того, я хочу выразить благодарность всем, кто помогал мне на разных этапах перевода книги и работы над ее русским текстом: Олегу Федоровичу Акимушкину, Олегу Георгиевичу Большакову, Севьяну Израилевичу Вайнштейну, Инне Феликсовне Гурвиц, Лидии Алексеевне Карповой, Сергею Григорьевичу Кляшторному, Николаю Николаевичу Крадину, Юрию Львовичу Кролю, Евгению Ивановичу Кычанову, Ирине Федоровне Поповой, Аделаиде Федоровне Троцевич, Владимиру Леонидовичу Успенскому, Татьяне Николаевне Чернышевой.

Д. В. Рухлядев

О передаче имен собственных, терминов и цитат из источников

Единой системы передачи на русском языке имен собственных, содержащихся в книге, не существует. В большинстве случаев приводится транскрипция тех вариантов их написания, которые были употреблены самим автором в оригинальном английском тексте. В тех случаях, когда имеется общепринятое русское написание имени собственного, отличающееся от его английского эквивалента, оно сохраняется. Перевод цитат из древних и средневековых источников дается по оригинальному английскому тексту, а не по русским переводам соответствующих источников, хотя лексика и стилистика последних частично сохраняются. Специальные термины, как правило, передаются в той форме, в которой они употребляются в русской научной литературе.