Опасная граница

Внутренняя организация

Маодунь создал империю сюнну с помощью обширных завоеваний. Однако гораздо примечательней масштаба этих завоеваний были структура и стабильность государства сюнну, которое существовало дольше, чем другие степные империи. На протяжении первых 250 лет своего существования империя сюнну безраздельно властвовала над степью, и на протяжении более чем 500 лет сюннуский шаньюй оставался важнейшим действующим лицом в вопросах пограничной политики Китая. Десять поколений сюннуских шаньюев мирно сменяли друг друга на престоле, пока в 57 г. до н. э. не разразилась первая междоусобная война, а потом еще десять их поколений без эксцессов царствовали вплоть до начала второй междоусобной войны в 48 г. н. э. В качестве правителей объединенной империи династия шаньюев существовала дольше династии Ранняя Хань, а в качестве правителей небольшого государства шаньюи пережили и Позднюю Хань. Истоки этой стабильности следует искать в своеобразной природе сюннуского государства и в тех взаимоотношениях, которые оно установило с Китаем. Это была «имперская конфедерация», автократическая и государствоподобная во внешней и военной политике, но придерживавшаяся принципов совещательности и федерализма во внутренних делах. Власть шаньюев коренилась в той двойственной роли, которую они играли как военные лидеры и одновременно единственные посредники между Китаем и степными племенами. Стратегия сюнну в отношениях с ханьским Китаем как в области дипломатии, так и в области военного противостояния основывалась на том, что сюннуское правительство было обязано своей финансовой и политической стабильностью эксплуатации ресурсов за пределами степи. Сюннуское государство было не результатом внутренней эволюции, а попыткой кочевников самоорганизоваться для того, чтобы эффективно манипулировать Китаем. Организационные принципы сюннуского государства и его внешней политики могут быть изложены следующим образом.

1. Власть надплеменного шаньюя внутри страны была ограничена местными племенными вождями, и наследование императорского престола строго регламентировалось.

2. Шаньюй действовал как единственный посредник между правительством Хань и племенами империи, выступая в качестве верховного военачальника и дипломата и добиваясь от Китая предоставления субсидий и торговых привилегий.

3. Государство сюнну сознательно проводило хищническую политику в отношении Китая и поддерживало славу о своей жестокости для того, чтобы занять в переговорах с ханьским правительством максимально выгодные позиции.

4. Государство сюнну было организовано таким образом, что оставалось относительно неуязвимым для ответных действий со стороны Китая, чему отчасти способствовало непонимание ханьскими чиновниками различий между государством сюнну и их собственным.

Китайцы были знакомы с системой организации сюннуского государства и оставили ее описание в «Ши-цзи»:

Шаньюю подчиняются левый и правый мудрые князья, левый и правый лули-князья, левый и правый великие военачальники, левый и правый старшие воеводы, левый и правый управляющие хозяйством и левый и правый сановники гудухоу. По-сюннуски «мудрый» называется туци, и наследник шаньюя обычно зовется «левым туци-князем». От мудрых князей до управляющих хозяйством, самые сильные из которых командуют 10 000 всадников, а самые слабые — несколькими тысячами, всего насчитывается 24 чина начальников, но все они известны как «командующие 10 000 всадников». Высшие должностные посты наследственны, из поколения в поколения они передаются фамилиям Хуянь и Лань, а в более поздние времена — и членам фамилии Сюйбу. Эти три фамилии образуют сюннускую аристократию. Эти князья и другие левые чины живут в восточной области, между [провинцией] Шангу и землями племен хуймо и чаосянь. Князья и чины правой стороны живут в западной области, между [провинцией] Шангу и землями племен юэчжей и цянов. Ставка шаньюя расположена в области провинций Дай и Юньчжун. Каждая группа обладает своим собственным участком земли, по которому она кочует в поисках воды и пастбищ. Левый и правый мудрые князья и лули-князья наиболее могущественны, а сановники гудухоу помогают шаньюю управлять народом. Каждый из 24 начальников, в свою очередь, назначает собственных тысячников, сотников и десятников, а также подчиненных князей, главных помощников, воевод, управляющих хозяйством, цзюйцюев и так далее[60].

Согласно этому описанию, административная иерархия сюнну имела три уровня. На вершине находились шаньюй и сановники гудухоу, которые осуществляли общее руководство империей. На втором уровне размещались 24 чина имперских начальников, каждый из которых носил титул «командующего десятью тысячами всадников» («темника конницы»). Темники конницы управляли восточной и западной частями обширной империи. Они действовали как наместники шаньюя в различных областях империи и обычно были его близкими родственниками или представителями сюннуских аристократических семей. Поскольку шаньюй назначал своего наследника левым мудрым князем, можно предположить, что отдельный человек на протяжении своей жизни мог занимать несколько имперских должностей. Власть и могущество чиновников, занимающих эти должности, определялись силой сюнусского государства. Интересно отметить, что личная охрана шаньюя, так много сделавшая для прихода Маодуня к власти, не стала частью организационной структуры нового государства (в отличие от более поздней Монгольской империи Чингис-хана) и в разделах ханьских исторических хроник, посвященных сюнну, в дальнейшем не упоминается.

На третьем уровне административной иерархии находилась обширная группа местных племенных лидеров (подчиненные князья, главные помощники, воеводы, управляющие хозяйством, цзюйцюи и так далее), которые официально подчинялись 24 высшим чинам империи. Однако на практике они опирались на поддержку своих собственных племенных групп, каждая из которых обладала собственной территорией. Общее число этих племенных групп в составе империи неизвестно. Ханьские источники упоминают, по крайней мере, 12, но это число явно занижено, поскольку китайцы не располагали информацией о тех группах, с которыми не имели непосредственного контакта (даже если последние были достаточно крупными).

Использование таких титулов, как «темники конницы», «тысячники», «десятники», предполагает гораздо более жесткую административную иерархию сюнну, чем та, которая существовала в действительности. В «Ши-цзи» ясно сказано, что только наиболее важные персоны из тех, которые носили титул «темника конницы», на самом деле командовали десятитысячным войском. Менее важные персоны с таким же титулом командовали только несколькими тысячами воинов. Такое утверждение, похоже, было верным и для нижестоящих тысячников, сотников и десятников. Параллельно десятичному делению существовало также политическое деление (на подчиненных князей, главных помощников, воевод и т. д.). Поскольку известно, что 24 темника конницы имели различные политические титулы, из этого можно сделать вывод, что и их подчиненные обладали политическими титулами. Таким образом, в сюннусской империи существовали две системы званий, десятичная и политическая, каждая из которых имела свою отдельную функцию. Политическая система званий использовалась для повседневного руководства племенами и территориями. Десятичная же система использовалась во время войн, когда под единое военное командование собиралось большое количество войск из различных частей степной империи.

Шаньюй и его приближенные были наследственными вождями коренных племен сюнну, которые, хотя и состояли из обыкновенных кочевников, имели наиболее тесные связи с правящей династией и обеспечивали ей неизменную поддержку. Местные племенные вожди, покорившиеся сюнну или заключившие с ними союз, находились под контролем одного из 24 темников конницы, действовавших как представители шаньюя. Самым слабым местом в этой системе была связь между вождями присоединенных племен и имперскими военачальниками. Хотя вождь присоединенного племени и занимал определенное положение в иерархии империи сюнну, его власть зиждилась на поддержке собственного народа. Такие вожди в значительной степени сохраняли самостоятельность на местном уровне. Именно на этом уровне обычно возникали проблемы, когда вожди племен начинали требовать себе большей независимости. Абсолютная власть шаньюя, неограниченная в теории, была ограничена на практике.

Недовольный вождь племени мог выбрать одну из трех возможностей: уйти на запад, присоединиться к Китаю или восстать. Использование каждой из этих стратегий имело свои недостатки, и племенные вожди обращались к ним лишь в исключительных случаях. Далее мы на конкретных примерах увидим, как применялись подобные стратегии и до какой степени шаньюй и государство сюнну были вынуждены признавать силу местной племенной знати.

Племенные группы на западной окраине империи могли стать независимыми, откочевав из земель шаньюя. Однако обычно это приводило к тому, что с насиженных мест вынуждены были сниматься и соседние племена, создавая эффект домино, при котором каждое племя заставляло своего соседа сдвигаться к западу или югу. Наибольший размах это явление приобрело после того, как сюнну победили юэчжей. Вместо того чтобы подчиниться сюннуской империи, юэчжи перекочевали на запад и поселились в долине Амударьи, вытеснив оттуда сай (саков), перебравшихся в Афганистан.

Перемещение юэчжей освободило их прежние земли для усуней, которые были включены в состав империи сюнну примерно в 176 г. до н. э. Согласно сведениям «Ши-цзи», вождь усуней был убит, а его сын Гуньмо (на самом деле это не имя, а титул) был воспитан при сюннуском дворе:

После того как Гуньмо достиг зрелости, шаньюй поставил его во главе войска, с которым последний выиграл несколько сражений. Затем шаньюй сделал его предводителем тех же людей, которыми ранее управлял его отец, и поручил ему охранять укрепления на западе. Гуньмо собрал своих людей, позаботился о них и повел их в атаку на окрестные небольшие поселения. Вскоре у него имелось 20 000 или 30 000 опытных лучников, закаленных в жестоких боях. Когда шаньюй умер, Гуньмо далеко увел свой народ, провозгласил себя независимым правителем и отказался явиться на встречу к сюннускому двору. Сюнну посылали военные экспедиции для того, чтобы напасть на него врасплох, но победы достичь не смогли. В конце концов сюнну решили, что он, должно быть, дух, и оставили его в покое, продолжая называть его подвластным им, однако не предпринимая больше широкомасштабных попыток нападения[61].

Несмотря на достигнутый успех, усуни все еще опасались могущества сюнну, и даже много лет спустя (около 121 г. до н. э.) Гуньмо отклонил предложение Китая возвратиться на свои старые родовые земли (оставленные князем Хунье) чтобы выступить в качестве союзника Хань.

Большинство племенных групп не имели возможности уйти на запад. В неблагоприятные времена они обращали свой взор на юг и искали прибежища в Китае. Правительство Хань предоставляло перебежчикам значительные суммы денег и жаловало их вождям титулы, однако лишало прежней автономии. Вождь перебежчиков мог вполне неплохо устроиться в Китае, но утрачивал свое влияние в степи. Поэтому решения о таких переходах давались вождям нелегко. В 121 г. до н. э. два племенных князя были разбиты в ходе внезапной атаки экспедиционного корпуса Хань и понесли большие потери, вызвав гнев со стороны шаньюя:

Шаньюй был разгневан князьями Хунье и Сючу, проживавшими в западной части владений, поскольку они потеряли в сражениях с ханьскими войсками несколько десятков тысяч человек убитыми и пленными; осенью шаньюй вызвал обоих с намереньем казнить их. Князья Хунье и Сючу были напуганы и сообщили [представителям] Хань, что хотели бы предаться им. [Император] Хань отправил на встречу с ними Хо Цюй-бина. Тем временем князь Хунье убил Сючу и объединил его силы со своими[62].

На границе младшие военачальники, которые были против сдачи, попытались дезертировать, но при попытке к бегству были уничтожены ханьскими войсками, которые подошли, чтобы встретить Хунье. В итоге сюннуские перебежчики численностью 30–40 тысяч человек пересекли границу и были размещены на землях Китая, где им было разрешено жить согласно их обычаям. Уход этих двух групп привел к образованию зияющей бреши на границах сюнну, поскольку из состава империи выбыло не просто отдельное воинское подразделение, а целый племенной компонент. Именно на этих землях ханьский двор безуспешно пытался заново поселить усуней[63].

Откочевка из земель шаньюя была наиболее популярной стратегией, используемой кочевниками, стремящимися освободиться от власти империи. Восстания происходили относительно редко. Характерно, что первое большое восстание было вызвано действиями шаньюя, который попытался сделать структуру управления империей более централизованной. Оно произошло в 60 г. до н. э., когда умер шаньюй Сюйлюй Цюаньцзюй и престол был узурпирован мелким аристократом Уяньцзюйди. Законный наследник, сын прежнего шаньюя, был отстранен от власти. Это вызвало волну недовольства, но новый шаньюй быстро подавил его, казнив родственников и ближайших сподвижников прежнего шаньюя, и назначил на должности 24 темников конницы своих родственников. Подобная кровавая борьба за престолонаследие была нехарактерна для сюнну, поскольку процесс наследования у предыдущих 10 поколений происходил без особых эксцессов. Установив контроль над имперским правительством, Уяньцзюйди обратил свое внимание на рядовые племена в составе конфедерации.

После того как умер князь племени юйцзянь, Уяньцзюйди нарушил традицию и вместо того чтобы отдать этот пост сыну умершего, назначил на него своего собственного сына. Оскорбленные старейшины племени юйцзянь отвергли это решение и провозгласили своим князем сына умершего. Затем они разбили армию шаньюя, посланную, чтобы наказать их.

Левый мудрый князь, который был официальным наследником и сыном нового шаньюя, также превысил свои полномочия в качестве надзирающего над восточными племенами. Своим надменным поведением он добился их отчуждения, «несколько раз обидел старейшин левых земель, чем вызвал возмущение против себя». Восточные племена восстали, и их пятидесятитысячное войско выступило против шаньюя. Оно разбило Уяньцзюйди, который был вынужден послать просьбу о помощи своему брату — правому мудрому князю. Ответ был холоден: «Тот, кто не имеет любви к своему народу и подвергает смерти своих братьев и знатных людей государства, должен умереть там, где находится. Не беспокой меня». Разгромленный Уяньцзюйди кончил жизнь самоубийством. Он правил менее трех лет[64].

Эти примеры показывают, что племя подчинялось в первую очередь своим местным вождям и лишь во вторую — шаньюю и его двору. Князь Хунье мог пользоваться доверием своих людей, даже когда уклонялся от вызова на суд к имперскому двору. И хотя опасность угрожала лишь ему лично, он не перебежал в Китай в одиночку, а взял с собой все свое племя. Усуни также пошли за своим предводителем и покинули империю. Одной из трудностей управления кочевой империей было то, что ее составные части могли в буквальном смысле слова уйти прочь, а шаньюй не мог наказать племена, откочевавшие с его территории.

Теоретически шаньюй мог требовать полного подчинения и применять любые санкции к племенам внутри империи. На практике это было не так. Шаньюй осознавал, что князья племен были наследственными правителями, а не назначаемыми сверху чиновниками. Таким образом, связи между племенами и правительством империи носили скорее союзный, чем автократический характер. Попытка Уяньцзюйди создать более централизованное государство, в котором вожди племен были бы родичами шаньюя, спровоцировала уже не побег, а восстание, поскольку вся племенная знать на местном уровне ощутила угрозу своему положению. В конечном итоге власть шаньюя над племенами стала строго ограниченной. Одним из главных условий сохранения стабильности в империи была неприкосновенность внутренней автономии племен. Сюнну удерживали свое господство над степью так долго потому, что их политическая система была гибкой. Напротив, автократическая и централизованная степная империя была бы очень хрупкой и неустойчивой, так как у местных вождей в данном случае оставался небогатый выбор: либо полностью подчиниться, либо восстать. При первых признаках слабости империи они бы восстали. Однако, если бы взаимоотношения между племенами строились целиком на добровольной основе, это породило бы анархию. Тогда каждый вождь старался бы во всем действовать самостоятельно и отказывался подчиняться приказам, которые ему не нравились. Империя сюнну умело маневрировала между двумя этими полюсами. Вожди племен имели свободу проводить свою собственную политику на местном уровне, но они должны были подчиняться имперским приказам во внешних делах и при решении вопросов межплеменного характера. Как мы увидим далее, в дополнение к жестким военным санкциям против непокорных практиковали разнообразные материальные вознаграждения вождям племен, готовым сотрудничать.

Наследование власти

На протяжении нескольких столетий империя сюнну отличалась удивительной политической стабильностью. Эта стабильность была отчасти обусловлена системой наследования, позволявшей избегать междоусобных войн, которые являлись неизбежным атрибутом более поздних тюрко-монгольских степных империй. Хотя Маодунь, чтобы стать шаньюем, и убил своего отца и других противников, в последующем процесс передачи власти сопровождался минимальными разногласиями. Шаньюи мирно сменяли друг друга на престоле вплоть до 59 г. до н. э., пока не разразилась первая междоусобная война и не начался период пятнадцатилетней смуты. Когда порядок был восстановлен и старая династия вернулась к власти, престол вновь начал наследоваться без эксцессов. Так продолжалось еще один век, но в 48 г. вторая междоусобная война окончательно расколола ряды сюнну и положила конец их гегемонии в степи. В обоих случаях междоусобные войны были вызваны катастрофическим сочетанием экономических бедствий и ожесточенной борьбы за власть. В более поздние времена, будучи правителями мелких государств, шаньюи сюнну могли заявлять, что они принадлежат к непрерывной линии потомков Маодуня, сохранившейся вплоть до середины V в.

Наиболее важными чертами политической структуры сюнну были система фиксированных имперских титулов (24 темника конницы и сановники гудухоу) и определенный свод правил, регулирующих назначение нового шаньюя.

Сыновья и братья шаньюя занимали самые важные посты, в то время как представители трех аристократических кланов Сюйбу, Хуянь и Лань имели наследуемые права на более низкие чины и звания в системе империи[65]. Шаньюй назначал своего преемника на пост левого мудрого князя, который контролировал восточную часть империи. После смерти шаньюя левый мудрый князь имел наибольшие шансы занять престол, при условии, конечно, что он был достаточно взрослым. Сюнну не одобряли наследование престола детьми, и если наследник был слишком юн, по установленному обычаю правителем империи становился брат шаньюя. С течением времени схема наследования изменилась. Первоначально она была линейной — от отца к сыну. Наследование престола от старшего брата к младшему происходило в экстраординарных ситуациях. После первой междоусобной войны вследствие политических компромиссов эта система изменилась и наследование стало происходить исключительно по боковой линии — от старшего брата к младшему, до тех пор, пока все представители данного поколения не умирали. Однако и в первом, и во втором случае шаньюй должен был быть членом царствующего рода.

Аристократические кланы сюнну, не принадлежавшие к царствующему роду, играли важную роль в предотвращении конфликтов, вызванных соперничеством между наследниками Маодуня. Аристократические кланы традиционно были связаны брачными узами с представителями императорского рода, что приводило к образованию устойчивых родственных и свойственных связей между ними. Неспособные быть шаньюями, но получавшие выгоды от существования имперской системы представители аристократических кланов сюнну были кровно заинтересованы в ее сохранении, вне зависимости от того, кто становился шаньюем. В случае смерти шаньюя они играли важную роль в выборах преемника и провозглашали нового шаньюя. В исключительных случаях они могли отвергнуть притязания левого мудрого князя в пользу другого наследника. Поскольку все потенциальные наследники престола боролись за поддержку одной и той же сюннуской знати, проигравшему обычно было не на кого опереться, если его претензии на престол были отвергнуты. Аристократия сюнну редко позволяла раздорам внутри правящей династии перерасти в междоусобную войну: это могло произойти только в том случае, если внутри самой знати сюнну имелся значительный раскол.

Список шаньюев сюнну, представленный в табл. 2.1, показывает, что большинство актов наследования, происходивших по установленной схеме, не сопровождались какими-либо серьезными инцидентами. Три исключения из этого правила добавляют лишь некоторые детали к нашим познаниям в области политической системы и механизмов управления на уровне империи.

Первые имеющиеся сведения о разногласиях, касающихся наследования, относятся к 126 г. до н. э., когда «шаньюй Цзюньчэнь умер и его младший брат Ичжисе, носивший титул левого лули-князя, объявил себя шаньюем. Он атаковал и разбил наследника Цзюньчэня, Юйданя, который спасся бегством и перебежал на сторону Хань. [Император] Хань пожаловал ему титул Шэань-хоу, но через несколько месяцев он [Юйдань] умер»[66]. Случай с этим переворотом показывает, что без поддержки представителей власти наследник был не в состоянии занять престол. Юйдань и его дядя боролись за поддержку одних и тех же сил. Когда такую поддержку получил Ичжисе, Юйдань остался в одиночестве и должен был либо примириться с ситуацией, либо покинуть степь. В отличие от вождей, которые уходили за границу вместе со своими племенами, Юйдань бежал в Китай в одиночку. Причины раздора не указываются в ханьских источниках, но, вероятно, не случайно, что он произошел после того, что Китай начал широкомасштабные атаки против сюнну. В подобных условиях кочевники наверняка предпочли испытанного воина необстрелянному юнцу. Во время войн существовала тенденция наследования по боковой ветви.

Во второй раз разногласия возникли в 96 г. до н. э. и были разрешены мирным путем. Эта ситуация высветила некоторые особенности политической системы сюнну и продемонстрировал активную роль их аристократии в решении вопроса о наследовании. Тогда имели место дискуссии относительно того, кто сменит на престоле умершего шаньюя Цзюйдихоу. Сформировались две партии, которым удалось, однако, урегулировать конфликт. Перипетии этого процесса наглядно описаны в «Хань-шу».

Примечания: 1) Китайские источники этого периода указывают титулы, а не личные имена шаньюев (за исключением Маодуня и его сына Цзиюя), например: Цзюньчэнь-шаньюй, Увэй-шаньюй и т. д. 2) С — северный шаньюй; Ю — южный шаньюй.

Шаньюй Цзюйдихоу умер на пятом году своего царствования. На престол под именем шаньюя Хулугу вступил его старший сын, занимавший пост левого мудрого князя. Прежний правитель назвал его наследником на смертном одре. Хулугу, однако, в это время отсутствовал, а знатные лица, решив, что он болен, избрали на престол его брата — левого великого предводителя. Когда вести об этом достигли левого мудрого князя, он не решился выступить. Его брат, однако, послал ему предложение занять престол. Старший отказался под предлогом болезни, но младший брат не принял отказа, сказав: «Пока на смертном одре ты не передашь мне престол, я не приму его». Левый мудрый князь взошел на престол и присвоил своему брату титул, который был у него самого (т. е. левого мудрого князя, официального наследника). Спустя несколько лет [вновь назначенный левый мудрый князь] заболел и умер… Тогда [новый] шаньюй назначил левым мудрым князем собственного сына[67].

Если оба соперничающих брата имели поддержку, они договаривались править последовательно друг за другом. Это был обычный политический компромисс. Недостатком такого рода компромиссов было то, что они часто провоцировали конфликты между сыновьями шаньюя (или их матерями) и его братьями. Смерть Хулугу 85 г. до н. э. как раз и привела к подобной ссоре.

Следует заметить, что у шаньюя имелся младший брат, рожденный другой матерью, который был левым старшим воеводой и очень славился среди достойнейших людей своего народа. Супруга шаньюя, опасаясь, что шаньюй поставит на престол не их сына, а левого старшего воеводу, тайно велела убить последнего. Старший единоутробный брат жертвы был возмущен этим актом вероломства и никогда больше не появлялся при дворе шаньюя. Будучи на смертном одре, шаньюй сказал представителям знати: «Мой сын молод и не способен стать правителем народа, поэтому я назначаю преемником моего младшего брата, правого лули-князя». Когда шаньюй умер, Вэй Люй и другие в сговоре с царственной вдовой чжуаньцзюй яньчжи фальсифицировали указания умершего. Затем они возвели на престол ее сына, левого лули-князя, под именем шаньюя Хуяньти[68].

Правый лули-князь и левый мудрый князь были недовольны таким положением дел и начали замышлять бегство в Китай. Когда об этом стало известно, они отказались от своего намерения, но никогда больше не появлялись при дворе шаньюя. Несмотря на их недовольство, было очень трудно спровоцировать междоусобную войну после того, как выборы шаньюя состоялись. Отчасти это было связано с тем, что шаньюй имел настоящий двор с независимой экономической и политической базой. Он был не просто харизматическим лидером слабоцентрализованной конфедерации племен, но являлся жизненно важной, ключевой фигурой во взаимоотношениях между Китаем и степью. Основные разногласия возникали вокруг вопроса о том, кто будет шаньюем, а не о том, нужен ли он вообще.

Внешняя политика — связи с Хань

Существование государства, созданного кочевниками-скотоводами, требовало решения совершенно иных проблем, нежели проблемы государства, основанного на интенсивном земледелии. В земледельческом обществе власть правителя в конечном счете базировалась на контроле над запасами зерна. Взимая ежегодные налоги, оседлое государство изымало часть урожая зерновых, размещало его в резервных государственных житницах и использовало на различные нужды. Расходы на хозяйственное содержание таких житниц были невелики, а риск потери зерна в них сводился к минимуму.

Степной властитель находился в куда более неустойчивом положении, поскольку экономика степи была основана на экстенсивном скотоводстве, связанном с постоянными перекочевками. Богатство скотовода не могло быть эффективно сконцентрировано или складировано. Животные должны были распределяться по пастбищам таким образом, чтобы им хватало необходимой воды и травы, нуждались в постоянном уходе и в конце концов умирали. Даже если властитель накапливал большое количество скота, его богатство оставалось уязвимым и могло за одну ночь исчезнуть из-за болезни, снежного бурана или воровства[69]. Поскольку скот не мог быть конвертирован в более надежные и разнообразные виды продуктов, взимание ежегодных налогов было делом бесполезным, и кочевой правитель был вынужден полагаться на нерегулярные поборы для удовлетворения своих самых насущных нужд. Но даже эта его власть была ограничена внутренне присущей любому кочевому государству «текучестью»: если поборы расценивались как слишком тяжелые, кочевники могли покинуть своего вождя и забрать с собой скот[70].

Эта внутренняя слабость заставляла властителей успешных кочевых государств создавать более безопасную экономическую базу. Во Внутренней Азии это делалось за счет субсидирования кочевого государства ресурсами, полученными за пределами степи. Правительство империи сюнну организовывало кочевые племена в единую силу, которую шаньюй использовал для получения торговых привилегий и товаров из Китая. Шаньюй обладал исключительным правом внешних сношений и использовал свою власть для контроля за распределением китайских товаров между различными племенами. В период войны шаньюй организовывал набеги, которые обеспечивали добычу для его сподвижников и всего государства сюнну. В период мира шаньюй выступал как единственный посредник между Китаем и степью, перераспределяя получаемые товары и субсидии по всем ступеням государственной иерархии. Черпая ресурсы извне, государство сюнну обретало стабильность, которой другим способом оно не могло достичь.

Установление официальных отношений между Хань и сюнну произошло после того, как ханьский Гао-цзу бежал из ловушки, подстроенной кочевниками близ Пинчэна в 200 г. до н. э. Император направил к шаньюю посланников для заключения мира и установления политики хэцинь[71] в качестве основы взаимоотношений между двумя государствами.

Политика хэцинь включала в себя четыре основных пункта.

1. Китайцы производили фиксированное ежегодное субсидирование сюнну в виде поставок шелка, вина, зерна и других продуктов питания.

2. Ханьский двор отдавал в жены шаньюю принцессу.

3. Сюнну и Хань признавались равноправными государствами.

4. Великая стена становилась официальной границей между двумя государствами.

Эти положения показывают, что договор был основан на стратегии умиротворения, поскольку он был весьма выгоден для сюнну. Взамен предоставляемых выгод сюнну согласились сохранять мир[72].

Шаньюй использовал этот договор и ханьские субсидии для укрепления своей собственной позиции в степи. Теперь он мог распределять ханьские субсидии внутри политической элиты империи и тем самым завоевывать ее поддержку. Помимо материальных преимуществ, договор поднимал престиж шаньюя, так как ставил его в один ряд с императором Хань и давал ему в жены ханьскую принцессу. С точки зрения степи, шаньюй получал дань от Китая. Однако какими бы великодушными ни казались условия договора, сюнну не были ими удовлетворены и возобновили пограничные набеги. Вслед за набегами они направили в Китай послов с предложениями о мире, в которых требовали улучшения условий договора, включая увеличение размера и расширение видов выплат, а также открытие пограничной торговли. Новый пункт о пограничной торговле был включен в мирное соглашение, заключенное в период правления ханьского Вэнь-ди (179–157 гг. до н. э.).

В ханьских источниках, посвященных установлению политики хэцинь, сюнну описываются как ненасытные алчные варвары, не желающие соблюдать договорных обязательств. Однако при более внимательном взгляде картина становится более сложной. При переговорах сюнну преследовали две цели. Первая, и самая неотложная, заключалась в попытке заполучить прямые субсидии, которые могли быть использованы для ублажения и вознаграждения политической элиты империи. Как только Хань удовлетворяла это требование, сюнну переключались на вторую цель и начинали требовать от Китая разрешить рядовым кочевникам торговлю на пограничных рынках.

Последовательность требований сюнну являлась частью стратегии шаньюя по сохранению своей власти в степи с помощью манипулирования Китаем. Для этого он должен был интегрировать в состав империи покоренные племена, вознаграждать политические элиты и предоставлять рядовым кочевникам преимущества, недоступные для них вне империи. Каждое требование или атака сюнну задумывались для того, чтобы удовлетворить одну из этих потребностей.

Нападения сюнну на Китай обеспечивали добычей бесчисленное множество кочевников, которые лишь недавно вошли в состав империи (в ходе завоевания или добровольно) и которых еще предстояло завоевать политически. Сюнну позволяли всем воинам, которые захватили в плен или убили врага, оставлять себе военные трофеи, и «поэтому, где бы они ни сражались, каждый боролся за свою собственную добычу»[73]. Нападения на Китай были прибыльными предприятиями, которые сплачивали сюнну.

Шаньюй согласился прекратить набеги в обмен на субсидии из Китая. Однако объем и типы субсидий лишь в малой степени могли влиять на основу потребительского хозяйства скотоводов-сюнну. Даже в самые лучшие времена ежегодные ханьские субсидии (согласно договору хэцинь) составляли менее 5000 ху зерна, 10 000 ши вина и 10 000 пи шелка[74]. В то же время средняя норма зерна, выделявшегося ханьской администрацией в качестве пайка взрослому мужчине, служившему на границе, составляла 36 ху (примерно 720 литров)[75]. Таким образом, зерно, поставляемое Хань для сюнну, могло обеспечить всего-навсего 140 человек ежегодно. Даже если считать, что сюнну в среднем потребляли зерна в пять раз меньше, чем китайцы, то все равно получается, что им могли быть обеспечены максимум 700 человек. Из этих цифр становится очевидным, что поставки продовольствия в степь были предназначены лишь для того, чтобы шаньюй мог должным образом содержать свой двор, но не поддерживать массу рядовых кочевников.

Основную ценность в ханьских поставках для шаньюя представляли дорогие предметы роскоши, недоступные в степи. Ежегодные поставки вина в объеме 10 000 ши (около 200 000 литров) давали шаньюю возможность обильно угощать своих много пьющих сподвижников. Поставки шелка, достигавшие 10 000 пи (92 400 метров), обеспечивали сюнну ханьским товаром, весьма востребованным в степи и на западе, который шаньюй мог перераспределить между вождями племен внутри империи или обменять на другие товары за ее пределами. Китайцы сами использовали шелк в качестве валюты, и его образцы широко представлены в могилах, обнаруженных в степи. Например, могильники, раскопанные в Ноин-Уле и относящиеся к несколько более позднему периоду, демонстрируют все богатство китайских изделий из шелка[76].

Кроме шелка ханьский двор поставлял шаньюю золото, комплекты одежды и разные другие ценные предметы. Эти дары и субсидии были теми экономическими выгодами, которые шаньюй предлагал вождям племен и которые, наряду с угрозой военных санкций, сохраняли целостность кочевой империи.

Прямые субсидии правительства Хань могли позволить шаньюю вознаграждать знать, но их было недостаточно для удовлетворения нужд основной массы кочевников. Самым простым способом обеспечить последних была организация набегов на Китай. Однако постоянные нападения ставили под угрозу поставку предметов роскоши, которая была пунктом мирного договора. Поэтому, как только шаньюй получал субсидии от Китая, он начинал настаивать на пограничной торговле, в ходе которой кочевники могли бы обменивать продукты скотоводства на продукты, производимые в Китае. Если шаньюй собирался сохранять мир с Китаем, торговля на границе была необходима. Скотоводческая экономика производила массу излишков, которые можно было легко обменять на продукты, производимые в Китае, если правительство Хань снимало запрет на торговлю с кочевниками.

Необходимо было заставить ханьский двор разрешить кочевникам торговлю на границе, несмотря на то, что Китай выступал против этого по политическим соображениям. Хотя сюнну и представляли собой естественный рынок для сбыта излишков зерна и ремесленных товаров из северных регионов, такая торговля могла породить у населения пренебрежение интересами ханьского двора и Китая в целом. Ханьский двор пытался привязать пограничные регионы к центру, даже если это создавало трудности для местного населения. Его политика заключалась в том, чтобы максимально отгородить степь от Китая; Великая стена должна была стать барьером для любого контакта со степью. Шаньюй был вынужден преодолевать эти изоляционистские тенденции, вымогая права на торговлю таким же образом, каким он вымогал субсидии, т. е. нападая или угрожая напасть на Китай. Таким образом преследовалась двойная цель. Добыча от набегов поддерживала кочевников-сюнну до тех пор, пока Китай наконец не соглашался на их требования и не открывал пограничную торговлю. Однажды возникнув, эти рынки быстро становились важными центрами торговли, куда стекались сюнну, меняя продукты животноводства на товары империи Хань. По ханьским законам, торговать на этих рынках можно было лишь товарами, не имевшими военного значения для сюнну. Несмотря на то что наказанием за нарушение данного предписания являлась смертная казнь, рынки на границах являлись и базами контрабандистов, снабжавших сюнну запрещенными товарами, например железом[77].

Открытие регулярной торговли с Китаем укрепило положение шаньюя. Он мог поддерживать свою экономическую базу без необходимости вступления в непрерывную войну с Китаем. Роль шаньюя как посредника в торговых взаимоотношениях между ханьским двором и степью стала такой же важной, как его положение верховного главнокомандующего сюнну. В целом отношения между Китаем и кочевниками стали более стабильными. Ко времени правления ханьского Цзин-ди (156–141 гг. до н. э.) северная граница стала мирной, пограничные поселения подвергались лишь небольшим набегам, а старые сражения были забыты. «Все сюнну, начиная с шаньюя, дружелюбно относились к Хань и общались [с ханьцами] у Великой стены»[78]. Такое положение сохранялось до 133 г. до н. э., когда, в надежде нанести сюнну военное поражение, ханьский двор неожиданно отказался от политики хэцинь, снарядил войска для внезапной атаки на кочевников и начал пограничную войну, затянувшуюся более чем на полвека.

Другим экономическим ресурсом была продукция китайских земледельцев и ремесленников, захваченных во время нападений сюнну и угнанных в степь. Об этих китайских пленниках и их потомках известно немного. Однако есть свидетельства, что скотоводы сюнну имели в своем распоряжении очень большие запасы зерна, возможно, выращенного захваченными в плен земледельцами. Например, в 119 г. до н. э., когда ханьские войска захватили Монголию и опустошили столицу шаньюя, китайский генерал Вэй Цин и его 50 000 воинов питались за счет захваченного у сюнну зерна, остатки которого они сожгли перед возвращением на юг[79]. Позднее, во время правления Хуяньти (85–68 гг. до н. э.), китаец-перебежчик предложил сюнну обезопасить имеющиеся у них запасы зерна, построив зернохранилища и ряд крепостей, в которых проживали бы пленники из Китая. Однако вскоре после начала осуществления этого проекта сюнну решили прекратить строительство, поскольку, будучи кочевниками, они не хотели жертвовать своей мобильностью[80]. Кроме зерна, произведенного в Монголии и купленного на рынках вдоль китайской границы, сюнну имели его альтернативные источники в Южной Сибири и Восточном Туркестане. Возможно поэтому после серии войн с Китаем они в 105 г. до н. э. перенесли свою столицу дальше на запад, чтобы лучше использовать ресурсы второстепенных по значимости регионов империи.

Китай был наиболее важным источником субсидий и крупнейшим торговым партнером сюнну, но они использовали также и ресурсы других областей. Оазисные государства Туркестана, особенно на севере, не были защищены от их набегов. Эти небольшие государства не имели достаточно сил для того, чтобы противостоять требованиям сюнну. Поставляя продукты сельского хозяйства и ремесленные товары, они оставались важной частью сюннуской империи вплоть до первой междоусобной войны (примерно 60 г. до н. э.), а потом попали под власть Хань. Сюнну не управляли этими землями непосредственно, но полагались на своих представителей, собиравших налоги с местных правителей. Такая практика наиболее соответствовала кочевому образу жизни.

Государства Западного края большей частью [имеют население], которое живет на земле оседло, имеет города, окруженные стенами, обработанные поля и одомашненных животных. Их обычаи отличаются от обычаев сюнну и усуней. Прежде они подчинялись сюнну; на западном краю державы сюнну жичжу-князь ввел должность командующего Дун-бу (корпусом невольников) с предписанием — руководить Западным краем. Он постоянно находился в районах Янь[ — цай], Вэй-сюй и Вэй-ли и получал доход и все необходимое путем взыскания налогов с различных государств[81].

Вдоль северной границы своей державы сюнну контролировали ряд плодородных регионов в Сибири. Сведения, полученные косвенным путем в ходе археологических раскопок, указывают на то, что многие области, первоначально страдавшие от набегов кочевников и обезлюдевшие, затем были восстановлены и процветали под контролем империй, подобных сюннуской и усуньской, которые могли защитить их в обмен на возможность торговать и собирать налоги. Например, в долине реки Оби захоронения, относящиеся к карасукской культуре бронзового века (XIII–VIII вв. до н. э.), содержат богатый погребальный инвентарь, в который никогда не входило оружие. Однако начальный этап последующей, большереченской, культуры (VII–VI вв. до н. э.) уже демонстрирует признаки упадка, что связано с появлением кочевников на соседнем Алтае. Погребальный инвентарь стал беднее, чем в предшествующие периоды (как количественно, так и качественно); половина обнаруженных могил содержит оружие. Раскопки показали также, что поселения, по-видимому, были внезапно покинуты их жителями. Примерно за два столетия до нашей эры ситуация начала улучшаться. Захоронения стали содержать более искусно сделанный погребальный инвентарь, останки принесенных в жертву коней и железное оружие. Советский археолог М. П. Грязнов связал это изменение с нормализацией отношений между местным оседлым населением и его соседями-кочевниками. В Минусинской котловине, знаменитой своими бронзовыми изделиями, захоронения эпохи сюнну также отличаются более крупными размерами и богатым внутренним убранством[82].

Стратегия внешней границы

Своим продолжительным существованием государство сюнну было обязано эффективному взаимодействию с Китаем, осуществлявшемуся как военными, так и мирными средствами. Численность кочевников была сравнительно небольшой и составляла, возможно, около миллиона, и тем не менее им удавалось противостоять государству Хань, в подчинении у которого находилось 54 миллиона человек[83]. Поэтому кочевники должны были быть организованы таким образом, чтобы заставить ханьский двор учитывать свои интересы. Шаньюй должен был влиять на принятие решений на самом высоком уровне ханьского правительства, поскольку политика на границах определялась двором, а не пограничными губернаторами или местными чиновниками. В этих целях сюнну разработали грабительскую политику вымогательства, нацеленную на то, чтобы запугать ханьский двор своим могуществом. Их стратегия «внешней границы» в полной мере использовала способность кочевников неожиданно проникать в глубь территории Китая, а затем отходить, не давая ханьским силам времени для нанесения ответного удара. Эта политика состояла из трех основных элементов: 1) жестокого нападения (для устрашения ханьского двора), 2) чередования войны и мира (для увеличения размера субсидий и расширения торговых привилегий, гарантируемых Китаем) и 3) сознательного отказа от оккупации китайской территории даже после больших побед.

Сюнну использовали жестокие нападения или их угрозу в качестве инструмента при переговорах с двором Хань. Эти набеги, задуманные с целью разрушения, имели политическую цель. Ханьский двор опасался, что разорение северных пограничных областей может привести к распаду империи. Беспричинная жестокость и ужасающие сообщения с границы способствовали усилению таких страхов. Чем сильнее были разрушения, тем больше было их воздействие на ханьский двор. Даже маленькая группа кочевников могла нанести большой ущерб, если была хорошо организована. Сюнну использовали террор вдоль границы в качестве средства получения уступок со стороны Китая. Сюнну не беспокоились о последствиях своих нападений на местах или установлении хороших взаимоотношений с земледельцами или чиновниками на границе. Они грабили провинции в расчете на то, что центральное ханьское правительство восстановит и обустроит эти районы таким образом, что их можно будет ограбить снова. Сюнну не были жестокими по своей природе, но они культивировали жестокость как тактику отношений с китайцами. Ханьский двор не мог игнорировать требования сюнну и был вынужден обращаться с шаньюем как с властителем, равным императору Хань. Подобный статус не предоставлялся ни одному другому иноземному правителю.

Сюнну чередовали периоды войны с периодами мира для получения все больших уступок со стороны Китая. За грабительскими нападениями следовало направление послов от шаньюя, которые всегда высказывали предположение, что имеющиеся проблемы могут быть решены с помощью заключения нового договора. Каждый раз, нарушая договор, шаньюй выдвигал требования новых субсидий и дополнительных торговых привилегий в обмен на обещание мира. Продолжительность мира в известной степени определялась содержанием нового договора. Первоначальные договоры, обеспечивавшие субсидии, но не торговлю, соблюдались только несколько лет. После того как они дополнялись торговыми соглашениями, периоды мира стали гораздо более продолжительными. Однако даже за самыми мирными взаимоотношениями таилась скрытая угроза того, что сюнну могут напасть на империю Хань, если их требования не будут удовлетворены, и осознание того, что никакой мирный договор не может постоянно сдерживать их. Это положение оставалось верным даже тогда, когда китайцы своими атаками позднее принудили сюнну к обороне. Последние продолжали требовать больших, а не меньших привилегий в качестве условия прекращения войны, поскольку они знали, что ведение военных действий было гораздо более дорогим и разорительным делом для правительства Хань, чем для кочевников. Ханьский двор расценивал эту усиливающуюся враждебность и требования заключения мирных договоров как верх нахальства «варваров» и свидетельство их неисправимой жадности. Как заметил один из чиновников Хань, «теперь сюнну, с одной стороны, высокомерны и наглы, а с другой стороны, они захватывают и грабят нас, что должно быть расценено как акт крайнего к нам неуважения. Ущерб же, который они наносят империи, в высшей степени безграничен. И все же Хань каждый год снабжает их деньгами, шелковой ватой и тканями»[84].

В защиту кочевников высказывалось мнение, что обычно они были мирными и нападали на Китай, только когда им отказывали в торговле. Однако ни одна из этих интерпретаций полностью не объясняет политику сюнну. Чередование войны и мира рассчитывалось таким образом, чтобы постоянно напоминать правительству Хань о том, что мирные договоры обходятся дешевле и менее разорительны, чем пограничные войны. Даже за самыми мирными отношениями крылась угроза насилия, что совершенно ясно выразил китайский советник Чжунхан Юэ, который перебежал к сюнну. Когда посланники Хань предъявили жалобы на слишком большой размер субсидий и подарков, получаемых сюнну, он отклонил их, говоря:

Просто убедитесь, чтобы шелк и зерно, которые вы приносите сюнну, были в достаточном количестве и непременно лучшего качества, и все. Какой толк в разговорах? Если товары, которые вы доставили, будут в достатке и хорошего качества, то все в порядке. Но, если имеется какая-либо недостача или качество будет скверным, тогда, когда придет время осеннего урожая, мы возьмем наших коней и вытопчем все ваши посевы![85]

Сюнну эксплуатировали Китай на расстоянии и избегали захвата китайских сельскохозяйственных земель. Не будучи в силах противостоять большим китайским армиям, они взяли за правило отступать до того, как их атакуют: «Если сражение идет для них успешно, они будут наступать, а если нет, отступают, поскольку не считают позорным бежать. Они заботятся только о собственном преимуществе и ничего не знают о пристойности и справедливости»[86]. Когда ханьский У-ди предпринял длительное наступление на сюнну, они отступили через пустыню Гоби, чтобы сделать трудным и дорогостоящим преследование их войсками Хань. Во времена своего могущества сюнну проникали глубоко внутрь Китая, однажды дойдя даже до окрестностей ханьской столицы Чанъань, но никогда не оккупировали китайские земли, которые им в дальнейшем пришлось бы защищать. Хотя сюнну и представляли наиболее опасную внешнюю угрозу для династии Ранняя Хань, ни в одном из многочисленных дебатов по этому поводу при дворе не высказывалось опасений насчет того, что сюнну могут попытаться завоевать Китай. Сюнну осуществляли осторожную политику, удерживаясь от слишком близкого контакта с Китаем. Таким способом они могли эксплуатировать его, не обнаруживая недостатка в своей численности и не утрачивая мобильности.

Реакция Китая

На протяжении периода Ранней Хань все попытки Китая уничтожить сюнну не имели успеха. Неудачи ханьского двора в этом деле вызывали раздражение, поскольку сюнну считались грубыми варварами, которых можно превзойти в дипломатии или победить, используя большую военную мощь Китая. Однако сюннуское государство было хорошо приспособлено для противодействия давлению со стороны Китая. Оно было готово противодействовать и даже извлекать выгоду из стратегии Хань, направленной на его уничтожение.

Первоначально правительство Хань рассматривало политику субсидий хэцинь и умиротворения сюнну как способ избежать дорогостоящих потерь на северной границе. Оно также надеялось, что подарки и субсидии могут быть использованы как экономическое орудие — для ослабления, а в конечном итоге и для уничтожения сюнну. Подобная стратегия получила название «пяти искушений».

1. Изысканные одежды и повозки для развращения их глаз.

2. Прекрасная пища для развращения их ртов.

3. Музыка для развращения их ушей.

4. Величественные здания, зернохранилища и рабы для развращения их вкусов.

5. Подарки и милости для отступников[87].

Стратегия «пяти искушений» также обладала способностью ослабить сюнну, сделав их зависимыми от Китая. Чжунхан Юэ предупреждал сюнну об этой опасности:

Все население сюнну по численности не сравнится с численностью населения одной провинции империи Хань. Сюнну сильны своими отличиями в одежде и пище, поэтому они ни в чем не зависят от Хань. Сейчас шаньюй обрел пристрастие к китайским вещам и пытается изменить обычаи сюнну. Таким образом, хотя Хань посылает сюда не более чем 1/5 своих товаров, она в конце концов достигнет победы над всем народом сюнну. Получая ханьские шелковые наряды, наденьте их и попытайтесь проскакать на своих конях через колючий кустарник! В момент ваши халаты и штаны будут разорваны в клочья, и каждый увидит, что шелковые одежды несравнимы по пригодности и качеству с войлочной и кожаной одеждой. Таким же образом, получая ханьские съестные продукты, выбрасывайте их, чтобы люди могли видеть, что они не так полезны или вкусны, как молоко и кумыс![88]

Хотя в теории казалось, что стратегия «пяти искушений» несет угрозу сюнну, она потерпела крах, поскольку основа существования последних никогда не подвергалась риску. Хотя торговля и была чрезвычайно важна для рядовых кочевников, которые могли обменять излишки продуктов скотоводства на товары, произведенные в империи Хань, такие как ткань и металл, или продукты питания, — например, зерно и вино, их выживание не зависело от этой торговли. В действительности из товаров, поставляемых ханьским двором, наибольшим спросом пользовались предметы роскоши, которые затем распределялись шаньюем среди знати. Для сюнну ханьские подарки, субсидии и торговля, а также награбленная добыча представляли основной источник богатства, ведь, как заметил О. Лэттимор, «чистый кочевник — бедный кочевник»[89]. Таким образом, шаньюй тщательно охранял свои исключительные права на сношения с Китаем от имени всех степных племен, оберегая тем самым собственную политическую власть. Хотя племенные вожди могли дезертировать в Китай, а ханьские изменники могли переходить к сюнну, ни одному местному вождю сюнну, пока он оставался подданным империи, не разрешалось вести внешние переговоры от своего имени. Пограничные отношения никогда не поддерживались на местном уровне, а только через посланников шаньюя к ханьскому двору и обратно. Правительству Хань иногда удавалось переманивать в Китай большие группы кочевников с помощью щедрых подарков и титулов, но, вследствие централизованной структуры сюннуского государства, оно не могло заключать союзы с вождями сюнну на местах и обходить центральную власть в лице шаньюя.

В 133 г. до н. э. ханьский У-ди попытался раз и навсегда решить проблему сюнну, отказавшись от политики хэцинь и начав агрессивные военные действия. Радикальное изменение внешней политики Хань во времена У-ди было реакцией на давно существовавшее недовольство договорами хэцинь, а также следствием активной политической философии, доминировавшей в то время среди министров двора.

Идеологи двора длительное время утверждали, что договоры хэцинь вынуждают Китай платить дань сюнну и уравнивают статус шаньюя со статусом ханьского императора, а само государство сюнну — с китайской империей. Эти два момента противоречили самой сущности китаецентричного мирового порядка, при котором все человеческие отношения рассматривались как взаимосвязанные части в иерархии порядка морального. В частности, император, как правитель всего поднебесного мира, не мог иметь равного себе правителя. В теории международные отношения надлежало иметь только с теми государствами и правителями, которые официально разделяли такие взгляды в своей внешней политике. Официальное признание китаецентричного мирового порядка было очень существенным, поскольку министры ханьского двора считали, что символический порядок во Вселенной был необходимой предпосылкой и отражением бренного земного порядка. По их мнению, нарушение необходимого символического порядка — будь то в форме предзнаменований, стихийных бедствий или в регулируемых аспектах человеческого поведения — имело прямые политические последствия. Они остро чувствовали угрозы этому символическому порядку.

Наиболее явным и оскорбительным нарушением китаецентричного мирового порядка было то, что сюнну требовали и добились равного с Китаем статуса. Первоначально простодушные сюнну не осознавали, что подобное официальное признание их силы создавало огромные трудности для ханьского двора. До тех пор пока перебежчик из Китая Чжунхан Юэ не объяснил сюнну ситуацию, они воспринимали такое положение как само собой разумеющееся. Однако с помощью Чжунхан Юэ сюнну начали дразнить двор Хань, в изощренной манере манипулируя китайскими символами могущества и власти. Такова была форма мести ханьскому двору одного из его бывших чиновников.

Письма Хань, адресованные шаньюю, были всегда написаны на деревянных дощечках длиной один фут и один дюйм и начинались словами: «Император почтительно спрашивает о здоровье великого шаньюя сюнну. Мы посылаем Вам следующие предметы, и т. д. и т. п.». Чжунхан Юэ, однако, научил шаньюя использовать для ответа таблички длиной один фут и два дюйма, украшенные широкими, большими и длинными печатями, и писать ответ в следующей экстравагантной манере: «Великий шаньюй сюнну, Небом и Землей рожденный, Солнцем и Луной поставленный, почтительно спрашивает о здоровье императора Хань. Мы посылаем Вам следующие предметы, и т. д. и т. п.»[90].

Эти письма вызвали ярость Цзя И — чиновника при дворе ханьского Вэнь-ди (правил в 179–157 гг. до н. э.). Он уже давно выступал против политики хэцинь, утверждая, что она находится в прямом противоречии с фундаментальными конфуцианскими принципами.

Положение империи может быть описано примерно как положение человека, подвешенного вверх ногами. Сын Неба находится во главе империи. Почему? Потому что он должен находиться на вершине. Варвары находятся у ног империи. Почему? Потому что они должны находиться внизу… Командовать варварами — это право, данное императору, находящемуся на вершине, а отдавать дань Сыну Неба — это ритуал, который должен исполняться вассалами, находящимися внизу. Теперь же ноги подняты наверх, а голова опущена вниз. Подвешивание вверх ногами — это что-то недоступное пониманию[91].

Тогда Цзя И выдвинул предложение — собрать войска для атаки на сюнну, чтобы заставить их знать свое место. Это предложение было оставлено без внимания из-за страха перед кочевниками.

При высказывании этого и других критических замечаний по поводу политики хэцинь в центре дебатов находился скорее символический порядок, чем практические соображения.

Первоначально подобная критика не оказывала большого влияния. Ханьский Гао-цзу, начавший проведение политики хэцинь, не придавал особого значения символическому порядку. У него было достаточно проблем с установлением реального порядка после гражданской войны, которая последовала за падением династии Цинь и провозглашением династии Хань. Будучи поначалу неудачником в этой войне, он достиг успеха — отчасти благодаря своей склонности к выгодным, но непристойным сделкам. После того как его однажды чуть не поймал Маодунь, он с большим уважением относился к силе сюнну. Подарки, брачные союзы и дипломатическое признание сюннуской державы в качестве равного государства были самыми простыми способами умиротворения кочевников в то время, пока династия Хань укрепляла свои позиции в Китае. Гао-цзу даже был готов послать собственную дочь в жены Маодуню, пока ему не воспротивилась возмущенная императрица Люй. Впрочем, пересуды о непристойном характере подобной политики мало могли повлиять на человека, чье отношение к конфуцианским философам во время гражданской войны было хорошо известно: он мочился в их традиционные головные уборы всякий раз, когда они появлялись перед ним с предложениями[92].

Политика хэцинь продолжалась во времена правления императрицы Люй и императоров Вэнь-ди и Цзин-ди, несмотря на периодические нападения и оскорбления со стороны сюнну. К этому времени относится и грубое предложение замужества императрице Люй от Маодуня, разозлившее ее до такой степени, что она готова была начать войну, — однако министры двора напомнили ей, что ханьские войска безуспешно боролись с сюнну во времена правления ее мужа, и послали Маодуню любезный отказ. Терпимость к требованиям сюнну находилась в соответствии с доминировавшей тогда в империи Хань политикой невмешательства во внутреннюю экономическую жизнь страны, при которой правительственные поборы с китайского населения должны были быть сведены к минимуму. Император Вэнь-ди особенно славился отсутствием расточительства и скромным образом жизни. Несмотря на непристойную форму и другие трудности, политика хэцинь выполняла свою основную роль в устранении постоянного военного противостояния на границе, которое стало бы тяжелым бременем для казны Хань.

Ко времени правления императора У-ди (140–87 гг. до н. э.) Китай давно оправился от разрушений периода гражданской войны, в ходе которой была основана династия Хань. Договоры с сюнну снова превратились в политическую проблему и были подвергнуты критике как неподходящие для великой державы. В ходе острых дебатов чиновники, сторонники давнего предложения Цзя И, утверждали, что пришло время освободиться от сюннуской угрозы раз и навсегда. Защитники системы хэцинь отвечали, что такая война будет чрезвычайно дорогостоящей и в конце концов мало к чему приведет, поскольку Хань не сможет оккупировать степь и полностью изгнать сюнну. Вначале защитники старой политики победили, но в 133 г. до н. э. ханьский У-ди присоединился к партии войны. На протяжении последующих 40 лет его правления Китай предпринимал огромные усилия с целью уничтожения сюнну[93].

Стратегия империи Хань в ее войнах с сюнну реализовывалась в четырех основных направлениях. Во-первых, граница Хань переносилась к границам старой династии Цинь, а в некоторых местах — и дальше нее. Граница на всем протяжении охранялась рекрутами, часто каторжанами, дислоцированными на территории крепостей. Считалось, что эти воины будут находиться на частичном самообеспечении за счет продукции созданных ими земледельческих колоний. Во-вторых, ханьский двор пытался заключить союз с соседями кочевников сюнну — усунями и юэчжами. Юэчжи обосновались в области Окса (Амударьи) и не желали продолжения войн с сюнну. Они отвергли союз с Китаем. Усуни готовы были заключить союз, скрепленный свадьбой Гуньмо и ханьской принцессы, но не хотели связывать себя излишними обязательствами. Время от времени они помогали Китаю, нападая на сюнну с запада. В-третьих, войска Хань должны были продвинуться в бассейн реки Тарим и захватили расположенные там города-государства. Тем самым они попытались «отсечь правую руку сюнну», прервав их связи с кочевниками-цянами на окраинах Тибета и перерезав канал поступления доходов из городов-государств Восточного Туркестана[94]. Наконец, большие карательные экспедиции ханьцев должны были уничтожить сюнну в самой степи.

Ханьские стратеги недооценили живучесть конфедерации сюнну и трудность достижения победы в степи. Китайцы смогли захватить и оккупировать лишь окраинные земли, расположенные вдоль линии границы. Они были не способны ни оккупировать всю степь, ни ввести там сельскохозяйственную экономику, подобную той, которую ввели в захваченных районах на юге и западе. Действительно, даже военные действия в степи были весьма накладным предприятием, требующим наличия больших обозов для снабжения ханьских войск, поскольку сюнну не имели сельскохозяйственных угодий и богатых городов, которые можно было захватить. Вне зависимости от количества одержанных побед ханьские войска должны были в конце концов уйти из земель сюнну и оставить степь в руках кочевников.

Сюнну тем временем пересмотрели свою стратегию внешней границы, чтобы сделать ее соответствующей новой агрессивной политике Китая. Как и прежде, эта стратегия основывалась на непревзойденной способности кочевников к быстрому передвижению и неспособности ханьских войск оставаться в степи дольше, чем несколько месяцев (пока не кончатся припасы).

Враждебные действия начались с того момента, когда ханьские войска устроили ловушку для сюнну на рынке пограничного города Маи. Шаньюй прибыл в этот район со своей армией, но обеспокоился, когда заметил в полях скот, пасущийся без пастухов. Заподозрив что-то неладное, он вовремя раскрыл планы китайцев, и сюнну ретировались без ущерба. Затем сюнну напали на границу, заставив ханьский двор направить основные военные усилия на обеспечение живой силой и припасами протяженных пограничных укреплений. Однако эти укрепления, которые были чрезвычайно важны для обороны Китая, никоим образом не способствовали разгрому сюнну. В войне с Китаем последние имели преимущество — выбор направления удара. Располагаясь в глубине степи, они заставляли Хань вкладывать много средств в защиту границы по всей ее длине, в то время как сами могли концентрировать силы для атаки на слабейшем участке границы. Китайцы вполне успешно обороняли стационарные укрепления, но им было трудно одновременно укреплять границу личным составом и посылать экспедиционные войска в степь. Основная тяжесть обеспечения защитных сооружений ложилась на плечи пограничного населения, которое также принимало на себя сокрушительные удары кочевников. Ханьский двор был обеспокоен тем, что жители пограничных областей, которые всегда считались политически неблагонадежными, могут перейти на сторону сюнну.

Когда на сюнну стали оказывать военное давление, шаньюй перевел своих людей и ставку подальше от пограничного района, на новые земли в Северной Монголии. Для того чтобы настигнуть сюнну на другой стороне пустыни Гоби, ханьским экспедиционным войскам необходимо было углубиться в степь на сотни миль. Сюнну, как правило, имели подробные сведения о передвижениях ханьских войск и, попросту уходя с пути их следования, часто избегали сражений. Племена, которым угрожало вторжение, могли временно переместиться на территории, обычно занимаемые соседями, без какого-либо сопротивления со стороны последних, так как и те и другие были составными частями единой империи. Многие ханьские армии никогда не видели своего противника. Другие выбивались из сил, преследуя сюнну только для того, чтобы быть атакованными и уничтоженными при попытке возвращения в Китай. Тактика уклонения от сражений путем постоянного отступления была частью старой стратегии кочевников, направленной на то, чтобы дать противнику нанести поражение самому себе. Подобно тому как они отказывались захватывать китайские земли, которые в дальнейшем пришлось бы оборонять от превосходящих ханьских армий, сюнну и в степи точно так же старались избегать сражений до тех пор, пока их шансы на победу не становились предпочтительнее. Не имея городов и деревень, которые надо было защищать, кочевники ограничивались тем, что выжидали, когда тяготы пути и неблагоприятные условия приведут ханьские армии к поражению. Крупные победы над кочевниками могли бы быть достигнуты только если бы ханьские армии переняли у сюнну военную тактику с использованием быстрой кавалерии и внезапных атак. Но ханьские войска и генералы в большинстве своем не были знакомы с этой тактикой и чувствовали себя в степи неуверенно. Те же из них, которые умели воевать в степи, в основном были выходцами из пограничных районов и часто, к неудовольствию ханьского двора, сражались на стороне сюнну, которым сдавались в плен, чтобы избежать смертной казни за поражение, предусмотренной военными законами Хань.

Сюнну продолжали тактику чередования жестоких набегов и предложений о мире. Они, по-видимому, были осведомлены о том, что продолжение военных действий давалось ханьскому правительству с большим трудом, чем кочевникам. В мирных предложениях сюнну всегда требовали возобновления политики хэцинь, настаивая на увеличении количества подарков по сравнению с довоенным периодом. Несмотря на потерю субсидий, шаньюй в степи оставался в безопасности. Во время мира он поддерживал свою власть, добиваясь у Китая привилегий для кочевников, а во время войны становился главнокомандующим степных армий и координировал организованную защиту от ханьских атак. Совместная оборона сплачивала племена под его властью. А в Китае продолжавшаяся война против сюнну истощала казну, нарушала нормальную работу правительства и приводила народ к обнищанию. Даже когда шаньюй не мог вымогать субсидии, непосредственно разрушая своими набегами китайскую границу, он использовал косвенный ущерб, который война с сюнну наносила правительству и экономике Китая. С помощью этого он продолжал оказывать давление на ханьский двор, требуя возобновления торговли и поступления необходимых даров.

Анализ основных военных кампаний Хань и их стоимости показывает, какой огромной тяжестью они ложились на Китай. Потребовалось 10 лет, прежде чем ханьский двор смог заявить о первой значительной победе над сюнну. Прямые атаки впервые увенчались победой в Ордосе в 124 г. до н. э. В 121 г. до н. э. сдался князь Хунье c 40 000 своих людей. В 119 г. до н. э. военная экспедиция в Северную Монголию нанесла крупное поражение сюнну. Эти потери вынудили сюнну отказаться от активных действий примерно на десятилетие, но в 110 г. до н. э. ханьские войска начали покидать свои наиболее глубоко продвинутые на север рубежи. На западе экспансия Хань продолжалась и после этой даты. После первой неудачной попытки ханьский генерал Ли Гуан-ли в 102 г. до н. э. все же захватил Даюань[95], установив ханьский контроль над большей частью Восточного Туркестана. Три года спустя, когда этот выдающийся военачальник начал сражаться с сюнну, он потерял от 60 до 70 % своего войска во время одного из походов. В 90 г. до н. э. Ли Гуан-ли попал в плен к сюнну, когда предпринимал против них очередную неудачную экспедицию. Таким образом, после первоначальной серии побед над сюнну империя Хань потерпела крупные неудачи, которые заставили ее в конце правления У-ди перейти к оборонительной тактике.

Победы, так же как и поражения, очень дорого стоили Хань. Кампании 125–124 гг. до н. э., в которых, по официальным сообщениям, были захвачены в плен 19 000 сюнну и угнан миллион овец, обошлись правительству в 200 000 цзиней золота, которое было роздано в качестве награды генералам и солдатам, и в 100 000 потерянных лошадей. Сдача в плен князя Хунье обошлась в 10 миллиардов монет, пошедших на оплату подарков и продуктов питания для князя-перебежчика и его людей. (Один цзинь золота равнялся 224 граммам и официально оценивался в 10 000 монет.) Великая победа китайских войск в 119 г. до н. э. стоила Хань 10 000 жизней, 100 000 лошадей и 500 000 цзиней золота на награды. Эти цифры не включают в себя огромной стоимости снабжения полевой армии провиантом. Ли Гуан-ли потерял 80 % своих людей во время первой неудавшейся атаки на Даюань в 104 г. до н. э. главным образом из-за неправильной организации снабжения. Во время второй, успешной, попытки только 30 000 из имевшихся первоначально 180 000 воинов сумели достичь Даюани[96].

Для того чтобы понять, что значат эти цифры с точки зрения ханьской финансовой системы, следует учесть, что, согласно имеющимся подсчетам, ежегодные доходы государственной администрации составляли 10 миллиардов монет, а императорской казны — 8,3 миллиарда монет[97]. Только деньги на разного рода премии и поощрения для участников кампании 119 г. до н. э. поглотили половину ежегодных поступлений в казну. Десять миллиардов монет, использованных для обеспечения капитуляции князя Хунье, заставили императорский двор и служащих радикально урезать свои расходы. Эти цифры приводит в описании побед дворцовый историк Сыма Цянь, который был против политики войны. Они показывают, что У-ди не без основания был позднее подвергнут критике за то, что обанкротил Китай в погоне за славой. Потеря большого количества лошадей в каждой кампании и необходимость огромных расходов на снабжение войск также означали, что ханьский двор был не в состоянии развивать свои успехи. Сюнну, таким образом, всегда имели время восстановить силы перед следующей атакой Хань. Даже защищаясь, они наносили ущерб ханьской экономике, заставляя китайцев изыскивать все новые и новые источники доходов для оплаты непрекращающихся войн.

С самого начала политика войны разделила ханьский двор. Воинственно настроенные министры полагали агрессивные действия необходимыми, чтобы поставить сюнну на место в соответствии с китаецентричным мировым порядком, основанным на конфуцианских моральных принципах. Осуществление этой политики, однако, требовало наращивания вооруженных сил, централизации экономики путем установления государственных монополий, введения тяжелых налогов и повсеместного призыва на военную службу, т. е. действий, являвшихся отличительными признаками агрессивной философии легистов, которой руководствовалась исчезнувшая династия Цинь[98].

Критики, составлявшие дворцовые доклады, часто подчеркивали схожесть между политикой ханьского У-ди и политикой ненавистной Цинь. Влиятельный министр двора Чжуфу Янь представил пространный доклад, в котором, помимо прочего, отмечал:

Не только наше поколение находит, что сюнну трудно завоевать и управлять ими. Они сделали своим занятием воровство и грабеж, и это, по-видимому, их природные свойства. Со времен императора Шуня и правителей династий Ся, Шан и Чжоу их ни к чему не обязывали и никак не контролировали, скорее их рассматривали как животных, которых надо выпасать, но не как представителей человеческой расы.

Сейчас Ваше Величество не обращает внимание на то, каким образом император Шунь и династии Ся, Шан и Чжоу смогли так долго сохранять свою власть, но лишь повторяет ошибки, допускавшиеся в недавнем прошлом [т. е. во времена Цинь], что вызывает во мне глубокое беспокойство и причиняет горе и страдание простому народу.

Более того, война, затянувшаяся на долгий период, часто порождает восстания, а бремя военной службы может привести к недовольству, так как народ на границе испытывает такое огромное напряжение и такие трудности, что начинает думать только о том, как отшатнуться [от Вас], в то время как военачальники и командиры становятся подозрительными друг к другу и начинают вступать в сделку с врагом[99].

Длительная война наносила ущерб интересам гражданской бюрократии, традиционно контролировавшей государственную администрацию. Война возвышала военнослужащих и класс торговцев, которые были единственно реальными конкурентами гражданских бюрократов на руководящие посты в правительстве. В мирное время гражданские чиновники допускали к занятию руководящих постов только представителей своего класса, используя для этого систему экзаменов и рекомендаций, основанную на идеальной модели таланта и добродетели, которые нужно было продемонстрировать с помощью совершенного знания литературных классиков. Торговцы не допускались к системе экзаменов на основании закона, поскольку их занятие считалось постыдным, а солдаты по самой своей природе не обладали необходимой добродетелью. Во время войны возможность отсекать эти группы исчезала, и успешные военачальники могли претендовать на богатство, благородные звания и должности в правительстве. Торговцы же могли покупать должности и благородные звания, когда войны, ведшиеся императором, делали государственную казну пустой. В связи с появлением советников из военного и торгового сословий и необходимостью вести войну император был все менее склонен признавать границы собственной власти и все более — руководить правительством напрямую. В отличие от своих предшественников, обладавших благородным складом ума (особенно императора Вэнь-ди), император У-ди снискал репутацию тирана. По этим причинам при дворе всегда существовала влиятельная фракция, требовавшая положить конец военным авантюрам в степи. Вслед за серией поражений, закончившихся пленением Ли Гуан-ли, и рядом дворцовых интриг министры этой фракции смогли прекратить дальнейшие агрессивные кампании, а преемник У-ди полностью полностью от них отказался.

Сюнну были способны противостоять давлению Китая, поскольку система управления в их империи была исключительно прочной. Потеря Ордоса, измена князя Хунье и поражение шаньюя в 119 г. до н. э., по-видимому, вовсе не уменьшили сюннуский контроль над степью. Несмотря на атаки и наступательную политику ханьского двора, сюнну не испытывали серьезных трудностей.

В итоге ханьское правительство изменило политику, перейдя к чисто оборонительной тактике и не предпринимая никаких активных действий, но не заключая, однако, при этом и мира. Эта политика неожиданно оказалась самой разрушительной для сюнну. Они могли победить ханьские войска в степи, но не могли с легкостью проникнуть сквозь мощные линии укреплений, в обороне которых у китайцев было военное преимущество. Это поставило шаньюя в неудобное положение. Когда ханьские войска вторгались в степь, он выступал в качестве защитника кочевников и мог быть уверен в их поддержке. Даже при поражениях кочевники собирались под его знамена, чтобы защитить самих себя, или переходили на сторону Китая, т. е. переставали быть частью государства сюнну. Когда китайцы ушли со своих передовых рубежей, сюнну перешли в наступление в надежде, что вслед за этим снова будут вознаграждены. Шаньюй должен был обеспечить их добычей от набегов на Китай или возобновить действие выгодного мирного договора, который гарантировал право торговли и субсидий от ханьского двора. Однако он ничего не мог поделать с мощной, но пассивной обороной Хань. Следовательно, совсем не случайно, что, по заявлениям самих сюнну, их упадок начался во время правления шаньюя Цзюйдихоу (101–96 гг. до н. э.), т. е. как раз в то время, когда они вытеснили китайцев из степи[100]. Правление четырех преемников Цзюйдихоу было омрачено все более масштабными и острыми разногласиями. Впервые знать сюнну разделилась на несколько фракций. Разногласия, которые ранее возникали вокруг передачи власти и разрешались мирным путем, теперь привели к расколу. Многие степные племена вскоре решили проверить могущество сюнну на прочность.

Сюннуская оборона от ханьских атак всегда базировалась на понимании того, что китайские войска не могут постоянно оккупировать степь. Но это не относилось к другим кочевым племенам в степи. Они имели возможность изгнать сюнну из региона или властвовать над ними — точно так же, как сюнну в свое время изгнали юэчжей и присоединили дунху (ухуаней), установив собственную гегемонию в степи. Нападения на сюнну со стороны других кочевых племен, таким образом, качественно отличались от атак ханьцев. По этой причине сюнну смотрели на зависимые племена с тревогой. Разлад в империи зашел так далеко, что споры вокруг проблемы наследования дали возможность зависимым племенам, которые до этого остерегались задевать сюнну, напасть на своих бывших сюзеренов.

Первыми на сюнну около 78 г. до н. э. напали кочевники-ухуани, разграбившие могилы шаньюев. Этот акт святотатства взбесил сюнну, которые в ответ организовали карательный рейд и легко разгромили ухуаней. Несколько лет спустя конфликт разразился на западе, когда сюнну заняли пограничную территорию в Туркестане и угрожали усуням. Используя свой союз с ханьским двором, для которого они в прошлом мало что делали, усуни получили военную помощь для нападения на сюнну в 71 г. до н. э. Эта атака увенчалась лишь частичным успехом, однако на сюнну одновременно обрушились еще три крупные катастрофы. Во-первых, для того, чтобы избежать атак со стороны Китая, они были вынуждены в неурочное время года отвести своих людей и животных, что привело к смерти большого количества и тех и других. Во-вторых, после успешной зимней контратаки на усуней сюннуская армия была застигнута бураном и почти полностью уничтожена. Весть об этом несчастье спровоцировала нападения на сюнну со всех сторон: динлины напали с севера, усуни — с запада и ухуани — с востока. В-третьих, в 68 г. до н. э. на сюнну обрушился голод; в том же году умер шаньюй. Однако, несмотря на эти бедствия, они удерживали контроль над степью. Только в 60 г. до н. э., во время очередного кризиса в престолонаследии, в сюннуской империи вспыхнула междоусобная война, расколовшая ее на части. Именно эта война заставила сюнну вести с Китаем переговоры о мире. Они долго отказывались заключить мирный договор с Китаем, поскольку ханьский двор настаивал на отмене системы хэцинь и требовал присоединения сюнну к даннической системе в качестве одного из условий нового соглашения.

Новый мир

Одной из основных целей военной политики ханьского У-ди было установление даннической системы в качестве единственной формы взаимоотношений Китая с внешним миром. Эта система предполагала, что любое иностранное государство или народ должны признать свое подчиненное по отношению к Китаю положение. После своего поражения в 119 г. до н. э. сюнну предлагали возвратиться к старому мирному договору, основанному на политике хэцинь. Ханьский двор ответил им, что такой мир будет возможен только в том случае, если шаньюй согласится прислать заложника в Китай, воздаст почести императору и предложит ему дань. Шаньюй Ичжисе с гневом отверг эти требования. В 107 г. до н. э. подобное предложение отверг и его преемник, выразивший свое недовольство следующими словами:

Не таким образом делались дела при прежнем союзе, выражал неодобрение шаньюй. При старом союзе Хань всегда присылала нам императорскую принцессу, шелка, съестные припасы и другие предметы для того, чтобы сохранить мир вдоль границы, в то время как мы, со своей стороны, воздерживались от нападения на границу. Теперь Вы хотите пойти против старых правил и заставить меня послать моего сына в качестве заложника. Не надейтесь на это[101].

Сюнну продолжали отвергать новые требования Китая еще полвека. Затем, в 54 г. до н. э., много позже смерти У-ди и прекращения его агрессивной политики, они приняли условия Китая. С этого момента ни одна кочевая держава в степи всерьез не протестовала против даннической системы. Причиной столь резкой перемены в настроениях стало осознание того, что эта система является бутафорской, требующей лишь символического подчинения в обмен на огромные выгоды. Как только сюнну поняли, как она действует, они стали активно поддерживать эту систему, что позволило им восстановить свою власть в степи.

Первоначальный отказ шаньюя от даннической системы основывался на его ясном понимании своего места и роли в политической системе степи. Шаньюй и государство сюнну зависели от эксплуатации экономики Китая на благо степи в целом. Политическая система сюнну не могла допустить обратного: если бы шаньюй согласился выплачивать дань Китаю, он лишился бы основной опоры, поддерживающей его собственную власть. Сюнну не видели в даннической системе лишь идеологическую конструкцию для проведения внешней политики. Исходя из своего опыта правителей степной империи, они воспринимали предложение Китая как попытку принудить их к подчинению. Сюнну требовали дань и заложников от соседних племен, чтобы обеспечить продолжение эксплуататорских отношений, которые были им непосредственно выгодны. У них не хватало воображения, чтобы представить, что Китай может интересоваться только символами формального подчинения, не представляющими практической ценности. Для прагматиков сюнну мир символов ограничивался в основном горящими городами и отрубленными головами врагов. То, что Китаю может требоваться только символическое подчинение в обмен на значительное увеличение числа подарков, регулярные выплаты и возможность торговать, было, согласно определению Цзя И (сделанному, правда, в ином контексте), «чем-то недоступным пониманию, подобно подвешиванию вверх ногами». Сюнну, таким образом, продолжали бороться за возвращение к договорам хэцинь как единственной основе мира. Потребовались междоусобная война и отчаянные усилия теряющих свою власть сюннуских правителей, чтобы они разобрались в действительном характере ханьской даннической системы.

Междоусобная война сюнну

Первая междоусобная война сюнну явилась кульминацией все более ожесточенных разногласий по поводу престолонаследия, описанных выше. Начало ей в 60 г. до н. э. положила смерть шаньюя Сюйлюй Цюаньцзюя, когда знать империи не смогла договориться о том, какой из двух родов должен унаследовать престол.

Когда шаньюй умер, Синвэйян, носивший титул князя Хэсу, разослал гонцов для того, чтобы собрать всех князей. Однако, перед тем как они прибыли, госпожа чжуаньцзюй яньчжи и ее младший брат Дулунци, занимавший пост левого старшего цзюйцюя, организовали заговор и возвели на престол под именем шаньюя Уяньцзюйди правого мудрого князя. Последний получил пост правого мудрого князя по наследству от своего отца и был правнуком шаньюя Увэя[102].

В прежних конфликтах по поводу престолонаследия принимали участие претенденты лишь из одного семейства, и вопрос заключался в том, брат или сын умершего шаньюя станет наследником. На этот раз заговор привел к вражде двух могущественных родов царского происхождения. Будучи правнуком шаньюя Увэя, Уяньцзюйди в действительности представлял собой ветвь старших потомков Маодуня, которые уступили контроль над престолом потомкам младшего брата Увэя. Уяньцзюйди путем переворота отобрал престол не только у официального наследника, но и у членов всего его рода. Чтобы удержать власть, Уяньцзюйди казнил ближайших советников своего предшественника и снял всех сыновей и братьев Сюйлюй Цюаньцзюя с постов темников конницы, назначив на их место собственных родственников. Это раскололо знать сюнну на противостоящие друг другу роды, и для того, чтобы каким-то образом компенсировать недостаток поддержки на уровне знати, Уяньцзюйди попытался укрепить основу своей власти, введя систему персональных назначений на уровне местной племенной организации.

Именно этот его шаг (как мы уже отмечали) спровоцировал восстание племен внутри конфедерации, поскольку угрожал традиционной автономии местной племенной верхушки. Знатные лица племени юйцзянь отказались признать назначение сына шаньюя на должность князя своего племени — должность, по праву принадлежавшую их собственному правящему роду. Опираясь на помощь опальных членов императорского рода, племена внутри конфедерации восстали, и Уяньцзюйди в 58 г. до н. э. погиб. Однако, так как вопрос о старшинстве и якобы неправомерном наследовании в прошлом был уже поднят, быстро восстановить прежнее единство оказалось невозможно. Всякий, имевший хотя бы отдаленные права на престол, собирал войска, чтобы овладеть им. В какой-то момент насчитывалось не менее пяти самопровозглашенных шаньюев, боровшихся за власть. В конце концов противостоять выпало двум братьям (или единокровным братьям) Чжичжи и Хуханье, сыновьям Сюйлюй Цюаньцзюя.

В китайских хрониках Чжичжи, который изгнал своего соперника из столицы сюнну, именуется северным шаньюем. Хуханье, который ушел к ханьской границе, известен как южный шаньюй. Ни один из них не имел полного контроля над племенами в степи, но Чжичжи, по-ви-димому, был сильнее, так как в одной из битв он разбил южного шаньюя. В отчаянии один из советников Хуханье предложил последнему подчиниться Китаю, чтобы получить защиту от Чжичжи.

На совете, созванном для обсуждения этого предложения, большинство выступило против подчинения Китаю, и заявило:

Ни в коем случае! По своим обычаям сюнну выше всего ставят независимость, а ниже всего исполнение повинностей. Мы создаем государство, сражаясь на коне, и поэтому прославились своей смелостью среди всех народов, чьи сильные воины бьются насмерть. Сейчас у нас есть два брата, борющиеся друг с другом за превосходство, и если оно не достанется старшему брату, то перейдет к младшему. И хотя оба могут умереть в борьбе, нетускнеющая слава об их смелости сохранится для сыновей и внуков, которые будут главенствовать над всеми народами. Хотя Китай и силен, нет причины, по которой сюнну должны быть поглощены им. Как можем мы в нарушение древних установлений подчиниться Китаю, позоря имена прежних шаньюев и становясь посмешищем для всех народов? Хотя такой ценой и можно достичь мира, как мы будем главенствовать в будущем над народами?[103]

В качестве аргумента в пользу подчинения один из министров указал:

Со времен шаньюя Цзюйдихоу сюнну постепенно уменьшаются в своем числе и никогда не смогут занять свое прежнее положение. Хотя мы неуклонно стремились к этому, мы никогда не сможем иметь ни одного спокойного дня. Сейчас, если мы подчинимся Китаю, наш народ сохранится в мире; но, если мы откажемся сделать это, то начнем движение к гибели. Мы не сможем предотвратить это с помощью наших планов[104].

Хуханье колебался: если, как считало большинство сюнну, подчинение Китаю означало капитуляцию и аннексию, тогда он мог спасти свою жизнь, только оставив надежду вернуться в степь. Когда его союзники на совете напомнили ему, что междоусобная война была борьбой между двумя братьями, они имели в виду, что судьба народа сюнну не связана с судьбой самого Хуханье. Многие из них без сомнения перебежали бы к Чжичжи вместо того, чтобы подчиниться Китаю. Хуханье, впрочем, также знал и примеры перехода сюнну в прошлом на сторону Китая. Князь Хунье перешел к Хань и был щедро вознагражден подарками и титулами, но его люди были разделены и оказались под ханьским контролем. Самым недавним примером была капитуляция жичжу-князя вместе с большим числом сподвижников (около 59 г. до н. э.). Он также был лично хорошо принят и получил ханьский титул, но совершенно исчез как действующее лицо степной политики. Чжичжи был уверен, что если Хуханье подчинится Китаю, то он утратит всю власть и влияние, которые приобрел в степи. Учитывая, однако, военное превосходство, которое имел Чжичжи, Хуханье чувствовал, что у него нет другого выбора, кроме как подчиниться Китаю, и в 53 г. до н. э. выслал требуемого заложника.

Требования даннической системы оказались в основном церемониальными. Поскольку Хуханье был шаньюем, с ним обращались с особым уважением, ставя его выше всей ханьской знати, и осыпали подарками; кроме того, не делалось никаких попыток отобрать у него его людей. Когда Чжичжи получил эти известия, он изменил свою политику на противоположную и также послал к ханьскому двору заложника, чтобы побороться за преимущества новой системы. Сюнну наконец поняли, что китайцы были заинтересованы в первую очередь в символическом подчинении и были готовы щедро платить за него. Начиная с этого времени данническая система вместе со своей специфической лексикой («подчинение», «почести» и «дань») стала нормой. Как только характер ее действия стал понятен кочевникам, они перестали высказывать против нее серьезные возражения. Вместо этого они стали рассматривать ее как новую структуру, в рамках которой можно было продолжить манипулирование Китаем. Китайские критики часто неодобрительно отзывались об этом факте, отмечая, что кочевники как данники были не искренни в своей мотивации, но руководствовались исключительно корыстными намерениями. Для степных племен слова стоили дешево, и, если Китай соглашался платить за лесть, они были готовы продавать ее вместе со своими овцами и лошадьми. И ханьский двор, и сюнну знали, что под маской новых дружественных отношений скрывалась старая способность кочевников терроризировать Китай с помощью набегов и шантажа.

Стратегия внутренней границы

Установление истинной природы даннической системы позволило Хуханье применить новую стратегию в степной политике. По существу, южный шаньюй использовал военную поддержку и богатство Хань для того, чтобы победить в междоусобной войне в степи. Эта стратегия, которая использовалась и позднее, заключалась в том, что одна из сторон в межплеменной войне (обычно слабейшая) получала поддержку Китая для уничтожения своего противника. Речь не шла о полной капитуляции перед Китаем, при которой вождь племени принимал китайские титулы и включался в ханьскую административную структуру. Стратегия «внутренней границы» требовала от вождя сохранения внутренней автономии и уклонения от прямого контроля со стороны китайцев. Осуществление такого курса было возможно только в период распада объединенной конфедерации в степи, поскольку, пока она оставалась единой, для автономного государства на границе не было места. Китайцы были готовы поддерживать конкурентов в междоусобной войне, «руками варваров подавляя варваров», иными словами, проводя политику, неизменно популярную при ханьском дворе[105]. Они также полагали, что, поддержав победителя, смогут рассчитывать на дружественные отношения с ним в будущем. Действительно, на короткий срок обе эти цели могли быть достигнуты, однако в долгосрочной перспективе китайская помощь позволяла кочевникам восстановить свою империю.

С точки зрения кочевников, Китай финансировал восстановление расколотой конфедерации. Как уже отмечалось, влияние шаньюя зависело от его способности вознаграждать племена, входящие в состав империи. Претендент на престол, заручившийся поддержкой Китая, получал доступ к огромным богатствам, которые могли быть использованы для привлечения новых сподвижников и создания армии. Заключив союз с Китаем, вождь кочевников также получал военную помощь для защиты от соперников и необходимое время, чтобы сколотить собственную коалицию. Такую позицию можно было использовать и для наступления, чтобы изолировать соперника в степи, лишить его возможности торговать и получать дары от ханьского двора, а также затруднить его контроль над степными племенами. При самых благоприятных условиях союзный лидер мог убедить Китай профинансировать племенную армию или, что еще лучше, — послать китайскую армию воевать со своим противником. Действительно, когда китайцы оказывались вовлеченными в междоусобную войну в степи, они были готовы на многое, так как опасались, что сегодняшние их «союзники» завтра могут превратиться во врагов и начать набеги. Союзная Китаю сторона, обладая такими возможностями, почти наверняка выигрывала в междоусобной войне, после чего могла выбрать одно из двух. Можно было двинуться обратно в степь, объединить ее под своим началом и возвратиться к стратегии внешней границы в отношениях с Китаем, а можно — оставить степь расколотой и поддерживать контроль только над пограничными территориями (часто в роли «защитника» Китая), чтобы регулировать поток товаров в степь и удерживать менее организованных кочевников от доступа к даннической системе. Воссоединение сюнну под руководством Хуханье продемонстрировало стратегию внутренней границы в действии. В течение 10 лет он восстановил империю в ее былом величии, используя ресурсы Китая.

Визит южного шаньюя в китайскую столицу в 51 г. до н. э. был одним из крупных событий в истории Хань. При этом немедленно возник вопрос о соответствующем типе дипломатического протокола, который подтвердил бы превосходство Китая, не оскорбив шаньюя. Некоторые ханьские министры требовали, чтобы статус шаньюя считался ниже статуса любого представителя ханьской знати, дабы показать миру, что он просто сдавшийся варвар. Император отверг эту идею. На протяжении более 80 лет Хань и сюнну находились в состоянии войны, поскольку шаньюи отказывались признать принципы даннических отношений, и никакие военные кампании не могли заставить их изменить свое мнение[106]. Император Сюань-ди не желал спугнуть сюнну в тот момент, когда они согласились признать формальную структуру взаимоотношений. «В честь данного случая были организованы особые церемонии, а его (шаньюя) статус рассматривался выше, чем статус сановников или князей империи». Как законный шаньюй, хотя и имеющий соперника, по занимаемому положению он приравнивался почти к самому императору Китая, причем разница по сравнению с полным равенством, гарантировавшимся договорами хэцинь, была едва ощутимой. Его не принуждали низко кланяться перед троном, не жаловали ханьских титулов, показывая, что шаньюй не является частью административной структуры Хань. В обмен на визит ко двору Хуханье получил 20 цзиней золота, 200 000 монет, 77 комплектов одежды, 8000 кусков шелка, 6000 цзиней шелковой ваты, а его сподвижникам было выдано 34 000 ху риса. На следующий год и Чжичжи, и Хуханье направили посланников для сбора даров, но Хуханье получил больше. В 49 г. до н. э. Хуханье нанес второй личный визит и получил еще больше даров, включая 9000 кусков шелка и 8000 цзиней шелковой ваты. На следующий год Хуханье пожаловался, что его люди находятся в бедственном положении, и ханьский двор направил 20 000 ху риса, чтобы накормить их, хотя голод свирепствовал в некоторых частях самого Китая. Эти дары, зерно и торговля помогли Хуханье объединить сюнну[107].

В этом новом споре из-за выгод, предоставляемых даннической системой, Чжичжи оказался проигравшим. В 45 г. до н. э. он потребовал от ханьского двора возвращения заложника. Раздумывая, как быть, ханьский двор почти два года выжидал, прежде чем отправил заложника обратно с официальным эскортом. Чжичжи убил ханьского посла, а затем покинул старую территорию сюнну, уйдя далеко на северо-запад, где сразился с усунями и распространил свою власть на область Ферганы. Хуханье победил в междоусобной войне за счет экономических ресурсов Китая, даже не встречаясь со своим братом на поле боя. Позднее, в 35 г. до н. э., Чжичжи погиб от рук ханьских воинов во время военной кампании в Западном Туркестане[108].

Хотя повторные визиты южного шаньюя к императорскому двору и просьбы о предоставлении зерна создавали впечатление, что сюнну были весьма слабы, в действительности они быстро набирали силу. Два ханьских посланника, выехавших для расследования причин исчезновения миссии, направленной к Чжичжи, были поражены тем, насколько сюнну оправились после потерь в междоусобной войне:

[Посланники] заметили по процветающему виду и многолюдности селения сюнну, что последние более чем вернули себе былое процветание и что местность вокруг укреплений не населяли больше звери из лесов и пустынь. Уверенный в своей силе шаньюй больше не испытывал опасений в отношении Чжичжи, и поговаривали, что его основные министры упорно рекомендовали ему двинуться на север[109].

В 43 г. до н. э. Хуханье действительно вернулся на север, на родину, «и его люди постепенно воссоединились, придя отовсюду, и страна вновь стала населенной и спокойной»[110].

Снова находясь в степи, Хуханье мог свободно использовать измененную форму стратегии внешней границы. Угроза осталась той же. Сюнну не были подконтрольны ханьскому правительству и могли при желании атаковать границу. Существенное отличие этого периода от прежних заключалось в том, что при даннической системе сюнну использовали скрытые, а не прямые формулировки угроз, как столетием ранее. В своих посланиях они использовали вежливые выражения, уверенные, что ханьский двор сможет подсчитать цену отказа их требованиям.

Склонив сюнну с помощью предусматривавшихся в рамках даннической системы субсидий и торговых преимуществ к мирному договору, ханьский двор был постоянно обеспокоен, что оскорбив сюнну, может спровоцировать ненужную и дорогостоящую войну на границе. При учете только официальных данных о выдаче шелка сюннуским данническим миссиям становится ясно, что, чем дольше продолжался мир, тем более дорогостоящим он становился, так как постоянно увеличивалась стоимость даров, выдаваемых каждому шаньюю, прибывавшему с визитом к ханьскому двору[111]:

Первые три визита нанес сам Хуханье, использовавший два из них для получения средств на восстановление конфедерации сюнну. Резкое увеличение количества подарков во время его последнего визита в 33 г. до н. э. указывает на восстановление былого могущества сюнну. После смерти Хуханье у шаньюев появился обычай — один раз за время своего правления (как правило, после нескольких лет царствования) наносить визит ханьскому двору. Единственный шаньюй, который не нанес визита ханьскому двору, умер в 12 г. до н. э. по пути к императору. Сюнну, а не Хань, настаивали на этих визитах. Китай встречал шаньюев вовсе не с распростертыми объятьями, так как страшился огромных государственных расходов и укоренившегося мнения о том, что они приносят несчастья. Страх перед колдовством был широко распространен при ханьском дворе, и считалось, что шаманы сюнну накладывали проклятья на подарки императору[112]. В 49 и 33 гг. до н. э. ханьские императоры умирали сразу же после визитов шаньюя. В 3 г. до н. э. ханьский двор первоначально отклонил предложение о визите, сославшись на то, что он слишком дорог и сопровождается дурными предзнаменованиями, однако опасение вызвать недовольство сюнну (после того, как один из министров указал на имеющиеся риски), заставило пересмотреть это решение:

Сейчас шаньюй, вновь вставший на путь справедливости и охваченный неподдельно искренними чувствами, желает покинуть ставку, чтобы представиться императору; это традиция, которая передавалась с давних времен и воспринималась как благоприятная духовно мудрыми. Хотя она может дорого стоить государству, ее нельзя игнорировать… Ссориться с тем, кто имеет добрые намерения, значит возбуждать сердечную ненависть.

Отрекшись от своих прежних добрых намерений, [сюнну] вспомнят сказанное нами в прошлом и, пропитавшись горькой ненавистью к Китаю, разорвут все связующие узы и никогда более не будут выражать почтение в присутствии императора. И будет невозможно внушить им благоговейный страх, и будет бесполезно обращаться к ним… Теперь в деле управления сюнну, когда напряженные усилия сотен лет могут быть утрачены за один день и когда желание сохранить 1/10 часть может привести к утере целого, — это, по мнению Вашего покорного слуги, не приведет к миру для страны. Может ли Ваше Величество немного подумать над этим вопросом с тем, чтобы предотвратить бедствия пограничного населения прежде, чем возникнет смятение или будет объявлена война?[113]

Шаньюй прибыл с государственным визитом ко двору в 1 г. до н. э. и был щедро вознагражден. В том же году скончался император Хань.

При внимательном взгляде на данническую систему в течение последних 50 лет существования династии Ранняя Хань становится очевидным, что эта система, несмотря на свою специфическую терминологию, по-прежнему глубоко коренилась в традиции хэцинь. Требования предоставления заложника, выражения почтения и выплаты дани были по большей части символическими. Заложник при дворе мало что значил, поскольку при нанесении ему вреда ханьский двор рисковал развязать войну. Самое большее, на что могла надеяться Хань, — это возможность оказывать влияние на сюнну, но без принуждения. С точки зрения кочевников, данническая система являлась нелепым маскарадом.

Ханьские хроники не содержат деталей договоров между Хуханье и императорами Сюань-ди и Юань-ди. Возможно, это объясняется тем, что они слишком напоминали договоры хэцинь. До правления Ван Мана, когда переговорный процесс возобновился, договоры, очевидно, сохраняли свою прежнюю структуру. Договоры хэцинь содержали следующие четыре положения.

1. Ежегодно производились выплаты шаньюю в виде шелка, зерна и вина.

2. Ханьский двор отдавал в жены шаньюю принцессу.

3. Хань и сюнну признавались равноправными государствами, и их правители обладали суверенитетом в своих владениях.

4. Каждая из сторон признавала Великую стену в качестве границы между двумя государствами.

Данническая система внесла в эти положения очень незначительные изменения. Бань Гу, критически оценивая пограничную политику, отмечал: «Стоимость даров, положенных по договору хэцинь, не превышала 1000 цзиней», — а это значит, что шаньюю продолжали выплачиваться ежегодные субсидии, хотя по сравнению с дарами, получаемыми им во время визитов в рамках даннической системы, эти выплаты были не столь значительны[114]. Хуханье также получил от ханьского двора в жены благородную девицу[115], на которой, следуя традиции сюнну, позднее женился и его преемник. Во всем, кроме формальностей, касающихся даннической системы, государство сюнну рассматривалось как равное Китаю и законно управляло всеми народами к северу от Великой стены. Шаньюй сохранял за собой исключительное право брать заложников и взимать дань (натуральные налоги в государстве сюнну) с населения этого региона. Позднее, когда Ван Ман пожаловался на действия сюнну на западе, шаньюй указал, что они были предприняты в соответствии с положениями договора, который подписал Хуханье. Специальная печать, дарованная шаньюю, не подразумевала подчиненный статус, поскольку не походила ни на какую другую ханьскую печать и была похожа только на императорскую. Ни Хуханье, ни его преемники не принимали ханьских титулов. Наконец, Великая стена осталась границей между двумя государствами, и Китай, таким образом, признавал, что его власть не распространяется на степь.

В действительности данническая система являлась дополнением к старым договорам типа хэцинь, а не их заменой. В обмен на признание новых церемониальных требований сюнну получили новые преимущества. Основное внимание как ханьского двора, так и шаньюя сюнну было теперь приковано к этим новым и гораздо более дорогостоящим процедурам, далеко превосходившим по своей стоимости прежние ежегодные выплаты. Разобравшись в структуре даннической системы, сюнну немедленно стали ее использовать, часто демонстрируя удивительную изощренность в манипулировании ханьскими ценностными приоритетами для достижения своих собственных целей. Именно шаньюй определял время и частоту визитов за подарками, именно он запрашивал и получал специальные подношения в виде зерна, а также требовал щедрые дары от каждого ханьского посольства, прибывавшего в его ставку, снабжая при этом своих посланников к ханьскому двору лишь символическими подарками. В конце своего правления Хуханье благородно предложил избавить Китай от обязанности охранять границу, передав эту функцию сюнну. Это предложение было отвергнуто после того, как один ханьский критик заметил, что подобный шаг даст сюнну еще больше власти, чем они уже имеют, и позволит держать Китай в качестве заложника в будущем.

Данническая система обеспечила 60 лет мира на границе. Как и в прежние периоды перемирия, устанавливавшегося в соответствии с договорами хэцинь, этот мир был возможен только благодаря финансированию государства сюнну за счет Китая. Шаньюй постоянно получал шелк и другие товары, которые мог продавать или перераспределять внутри империи. Когда все сильные соперники шаньюя были разгромлены, сюнну восстановили свою гегемонию в степи. Рядовые кочевники опять получили доступ к пограничным рынкам, где они могли выменивать товары из Китая. Страха перед тем, что сюнну могут начать новую войну, было достаточно, чтобы ханьский двор постоянно увеличивал объемы подарков. Это длительное перемирие наконец было прервано, когда Ван Ман, подобно ханьскому У-ди, попытался изменить существующий status quo и спровоцировал конфликт с сюнну. Однако, усвоив сущность даннической системы, сюнну теперь использовали более изощренный вариант стратегии внешней границы — они устраивали набеги на границу Китая и одновременно смиренно испрашивали как можно большее количество даров.

Ван Ман: Китай пробует новый подход

Ван Ман происходил из аристократического рода, состоявшего по женской линии в родстве с ханьским императорским домом. В конце правления династии Ранняя Хань он занял пост высшего сановника империи и сосредоточил в своих руках всю политическую власть, а затем ненадолго основал собственную династию Синь (9–23 гг.). Ревностный последователь Конфуция, Ван Ман был полон решимости установить единый, идеологически выверенный порядок, который бы определял как внешнюю, так и внутреннюю политику. Он не одобрял компромиссы, которые позволили сюнну стать данниками без признания превосходства со стороны Китая. Поэтому было решено пересмотреть договор и изменить отношения «Хань — сюнну» в пользу Хань. Для осуществления этой политики Ван Ман применял две стратегии. Первоначально он требовал изменений в поведении сюнну, подкупая их щедрыми дарами, а когда сюнну доказали свою неискренность, принимая подарки и игнорируя требования, перешел к агрессивной политике военной мобилизации и назначил собственного шаньюя для раскола сюннуской конфедерации. Почти с точностью часового механизма Ван Ман примерно каждые пять лет менял свою стратегию, пока в 23 г. не погиб от рук китайских мятежников[116].

Реакция сюнну на действия Ван Мана показала, что они стали гораздо более искушенными в проведении внешней политики с тех пор, как приняли данническую систему. Сюнну добивались от Ван Мана продолжения использования этой выгодной для них системы на протяжении правления трех шаньюев. Именно китайцы, а не сюнну выступали в этот период инициаторами разрыва отношений. Лучше всего это можно видеть при изучении последовательно сменявших друг друга периодов войны и мира[117] на границе во время правления Ван Мана.

Первые разногласия возникли в 5 г., когда шаньюй принял группу беженцев из Туркестана, бежавших из-под власти Хань. Ван Ман потребовал их возвращения. Шаньюй в ответ сослался на договор, подписанный Хуханье, который давал ему право принимать лиц из всех областей, находящихся за пределами Великой стены, кроме беженцев из самого Китая. В качестве жеста доброй воли он, однако, вернул беженцев с просьбой помиловать их. Ван Ман обезглавил их и через посланников потребовал от шаньюя пересмотра договора специально для того, чтобы исключить из него беженцев и заложников из племен усуней и ухуаней, а также восточнотуркестанских подданных Китая. Примерно в то же время, пообещав щедрые дары, он попросил шаньюя сменить свою «варварскую» многосложную фамилию на китайскую. Шаньюй принял имя, взял дары и формально согласился с изменениями договора.

В действительности шаньюй не имел намерения менять характер своих отношений с Китаем и не считал себя связанным новыми условиями договора. Сюннуские сборщики налогов продолжали, как и прежде, брать поборы с ухуаней. Когда последние воспротивились этому, сославшись на то, что власть шаньюя больше на них не распространяется, сюнну атаковали их и захватили много пленных в качестве заложников с целью получения выкупа. Политика шаньюя заключалась в том, чтобы соглашаться с требованиями Ван Мана ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы поток даров не прерывался, и при этом поступать, по существу, так, как ему нравилось. Показательна, например, реакция шаньюя, когда в 9 г. Ван Ман послал ему новую печать династии Синь для замены полученной ранее ханьской. В отличие от ханьской синьская печать подразумевала, что шаньюй является чиновником новой китайской династии, да еще невысокого ранга. К сожалению, шаньюй распознал изменение только тогда, когда старая ханьская печать была уничтожена. Оскорбленный, он потребовал, чтобы Ван Ман восстановил ее прежний вид. Ван Ман отказался, но отправил шаньюю еще одну партию подарков. Вместо объявления войны Китаю шаньюй просто вышел из повиновения и начал организовывать набеги на границу.

После истории с печатью шаньюй принял вторую группу перебежчиков из Туркестана и атаковал аванпосты Китая на западе. В ответ Ван Ман постарался расколоть империю сюнну. Объявив о своем намерении назначить пятнадцать новых шаньюев для управления степью, он в 11 г. направил к границе посланников, чтобы соблазнить потомков Хуханье золотыми дарами. Два брата, Дэн и Чжу, были привлечены этим предложением и перешли на сторону Ван Мана. Позднее за ними последовал и их отец Сянь, один из сыновей Хуханье и единокровный брат правящего шаньюя. Сянь получил 1000 цзиней золота (1000 цзиней = 244 кг, или 3 500 000 долларов в современном эквиваленте) и титул Сяо-шаньюя («младшего шаньюя»). Чжу был назван Шунь-шаньюем («почтительным шаньюем») и получил 500 цзиней золота, а его брат стал князем Хань и генералом императорской стражи. Оба брата были отправлены в Чанъань, где после того, как Чжу умер естественной смертью, его титул перешел к Дэну. Шаньюй, придя в бешенство от этого прямого вмешательства во внутренние дела сюнну, приказал своим подчиненным напасть на границу, и впервые за многие годы граница Китая почувствовала на себе крупномасштабные сюннуские атаки. Сянь быстро сбежал от Ван Мана, бросив сына, и вернулся ко двору шаньюя, чтобы объяснить свои действия. Шаньюй разжаловал алчного единокровного брата до небольшого чина, лишив его таким образом возможности наследовать престол. Тем временем Ван Ман, узнав, что Сянь совершил ряд набегов на границу, публично казнил в отместку его сына Дэна. Он также начал снаряжать армию численностью в 300 000 воинов с запасом провианта на 300 дней, которая должна была изгнать сюнну из степи. Впрочем, хотя армия неизвестной численности и была направлена к границе, она никогда не покидала стен пограничных укреплений.

План, который придумал Ван Ман для разделения сюнну, основывался на предположении, что поддержка Китая, как и в случае с Хуханье, позволит китайскому ставленнику одержать победу в междоусобной войне. Однако эта историческая аналогия была ошибочной. Помощь Китая имела решающее значение только тогда, когда сюнну сами по себе были разделены. Когда они были едины, оснований для успеха в степи шаньюя, поддерживаемого Китаем, не было. Сянь признал этот факт, вернувшись в степь, как только началась конфронтация. К несчастью для Ван Мана, своими действиями он более напоминал ханьского У-ди, чьи грандиозные планы тоже не сбылись, и который втянул Китай в дорогостоящую и безрезультатную войну с сюнну.

Набеги, организованные шаньюем Нанчжиясы, не были слишком интенсивными, скорее они были призваны продемонстрировать Ван Ману, что война на границе обходится дороже, чем мир с сюнну. Политика сюнну была направлена не на эскалацию боевых действий, а на восстановление потока материальных благ в рамках даннической системы. После смерти Нанчжиясы в 13 г. сюнну предпочли всем другим претендентам на пост шаньюя прежде опального Сяня, так как решили, что он лучше других сможет убедить Ван Мана восстановить «дипломатию даров». С этой целью Сянь первым делом возвратил перебежчиков из Туркестана Ван Ману (который сжег их живьем) и получил взамен золото, шелк и одежду. Но хорошие отношения быстро испортились, когда Сянь узнал о казни своего сына.

Шаньюй был падок на подарки Ван Мана и внешне не нарушал старых порядков, установленных китайцами, но втайне извлекал выгоды от вторжений и грабежей. К тому же, когда послы вернулись и он узнал, что его сын Дэн был публично предан смерти, он преисполнился яростью и ненавистью, и из левых земель начались непрерывные нападения и захваты пленных. Когда послы [Ван Мана] спрашивали шаньюя [о причинах набегов], он неизменно отвечал: «Ухуани и порочный народ из сюнну нападают на укрепленную линию. Эти воры и разбойники подобны имеющимся в Китае. Когда я получил верховную власть, я обнаружил государственное достоинство и добрую волю в упадке, но без всякого двоедушия прилагал и прилагаю все мои силы к прекращению беспорядков и запрещению набегов»[118].

Сянь умер в 18 г., и его преемник Юй попытался продолжить политику мира. Однако Ван Ман опять решил расколоть сюнну, сделав ставку на марионеточного шаньюя, после чего сюнну возобновили атаки на границу. Попытки Ван Мана сделать сюнну настоящими данниками Китая привели к нескольким безуспешным войнам, а вскоре он сам был свергнут в результате непопулярной внутренней политики. Армии восставших осадили столицу, и в 23 г. Ван Ман погиб от рук мятежников. Новые правители Китая постарались умиротворить шаньюя, вернув ему печати старого образца и возвратив пленных. Шаньюй отметил шаткость их положения:

Ныне Китай находится в состоянии смуты. Когда Ван Ман похитил верховную власть, сюнну послали войска для нападения на [Ван] Мана и опустошили его пограничные земли, в результате чего Поднебесная пришла в волнение, и народ своими мыслями вновь обратился к Хань. В том, что Ван Ман убит, его дело уничтожено, а династия Хань восстановлена, есть и наши усилия. Теперь нам должны быть оказаны великие почести[119].

Стратегия внешней границы во времена смуты

После смерти Ван Мана в Китае разразилась длительная гражданская война. В этот период сюнну были как никогда сильны в военном отношении и объединены под началом шаньюя, враждебно настроенного к Китаю. Однако они не принимали активного участия в гражданской войне, несмотря на многочисленные возможности повлиять на развитие событий в Китае. Как и в циньско-ханьское междуцарствие (и позднее в междуцарствие Суй-Тан), кочевники оставались нейтральными. Эта сдержанность опровергает распространенное мнение о том, что беспорядки в Китае всегда побуждали степных кочевников к немедленным попыткам его завоевания.

Объяснение этой сдержанности можно найти, изучая динамику взаимоотношений между Китаем и сюнну. Государство сюнну во многом подпитывалось ресурсами, получаемыми из Китая. Для того, чтобы вымогать их, требовалось наличие устойчивого правительства в Китае. Теоретически сюнну могли завоевать Китай и править им, но, будучи кочевниками, они не обладали ни административной структурой, способной выполнять такие функции, ни желанием использовать свои ограниченные войска в так называемых честных сражениях (с заранее определенными местом и временем битвы). А именно такие сражения требовались для того, чтобы удержать Китай, а не просто совершать набеги на его границу. Стратегия внешней границы, успешно применявшаяся сюнну на протяжении 200 лет, требовала от шаньюя избегать возможности захвата и удержания китайских земель. Набеги могли обеспечивать необходимый доход до того момента, пока не закончится гражданская война и пока прежние вымогательские отношения, уже с новой династией, не будут восстановлены. Шаньюй был заинтересован в том, чтобы вновь увидеть Китай единым. Китай, разделенный на маленькие враждующие государства, лишил бы государство сюнну той ресурсной базы и политической структуры, на которых оно паразитировало. С учетом этого становится понятной политика сюнну в период основания династии Поздняя Хань.

После смерти Ван Мана китайские повстанцы в районе границы искали помощи у сюнну, но кочевники были заинтересованы в установлении отношений с уже действующей центральной властью в Китае, а не в возведении на престол собственного кандидата. Похоже, они поддерживали пограничных мятежников исключительно для того, чтобы создать дополнительные трудности для Китая. Например, когда в 26 г. восстал Пэн Чун, он отдал в жены шаньюю свою дочь и преподнес ему дары в виде шелка, но мало что получил взамен и через два года был разбит. В то же время на северо-западе авантюрист Лу Фан, находясь среди сюнну, объявил себя императором и добился поддержки ряда мелких местных военачальников, но также получил мало помощи от сюнну и в конце концов перешел на сторону Поздней Хань[120].

Первый император Поздней Хань Гуан-у-ди (правил в 25–57 гг.) не обращал особого внимания на этих самозванцев, но постоянные атаки сюнну заставили его покинуть многие приграничные районы и создать ряд новых укреплений. Сюнну, со своей стороны, просто грабили границу и продвигались на юг, на территорию, оставленную китайцами во время гражданской войны. Еще в 30 г. Гуан-у-ди направил к сюнну посланников с дарами, однако шаньюй сохранил враждебность и остался верен стратегии беспощадных набегов, имеющих целью заставить новую династию пересмотреть условия даннической системы. Новый договор был неизбежен, поскольку Гуан-у-ди осуществлял на границе исключительно оборонительную политику; за время своего правления он ни разу не помышлял о прямых атаках на сюнну. Как и во времена ханьского Гао-цзу, позиции сюнну были настолько сильны, что они стремились снова добиться дипломатического равенства, официально признанного Китаем в договорах хэцинь. Но в тот самый момент, когда государство кочевников находилось на вершине своего могущества, а китайцы были вынуждены обороняться, сюнну неожиданно погрузились в пучину междоусобной войны, которая навсегда оставила их разделенными.

Вторая междоусобная война сюнну

Вторая междоусобная война сюнну явилась для Китая неожиданностью. Две попытки Ван Мана расколоть политическую структуру сюнну провалились. Теперь, после 100 лет стабильности и 7 мирных передач престола, сюннуская империя вновь разделилась по вопросу о том, кто будет следующим шаньюем. И все же эта война была предсказуемым и, возможно, неизбежным результатом политического компромисса, который обеспечил устойчивое положение сюнну после первой междоусобной войны. После правления Хуханье сюнну перешли от модифицированной линейной системы наследования (по прямой линии) к латеральной системе (по боковой линии).

До конца первой междоусобной войны наследование по прямой линии (от отца к сыну) было традиционным для сюнну. Основное отступление от этого правила отмечалось тогда, когда прямого наследника считали слишком юным, и в качестве альтернативы использовалось наследование по боковой линии (от старшего брата к младшему). Затем линейная форма наследования восстанавливалась, так как младший брат передавал престол своему собственному сыну, а не возвращал его сыну старшего брата. Наследование по боковой линии чаще практиковалось во время войн, поскольку в качестве военачальников сюнну предпочитали зрелых лидеров. Это преимущество, однако, нивелировалось появлением многочисленных линий наследования. Любой сын одного из прежних шаньюев мог предъявить свои права на престол, хотя в связи с тем, что по традиции официальным наследником считался левый мудрый князь, он обеспечивал себе известное политическое преимущество. В смутное время, как, например, в период первой междоусобной войны, соперничавшие претенденты из родов, лишенных права наследования, составляли ядро оппозиции.

Сосуществование прямого и латерального принципов наследования создавало проблему. В большинстве систем с линейным типом наследования младшему брату не дозволялось занимать престол, пока был жив сын предыдущего правителя. Проблема с юными наследниками решалась с помощью регентства, причем регентский совет часто возглавлял младший брат прежнего правителя. Иногда дядя убивал племянника, стоящего между ним и престолом, поскольку существующие правила делали последнего непреодолимым препятствием на пути наследования престола непрямыми наследниками. Линейная система данного типа исключала наличие большого числа наследников, но создавала напряженность между правителем и его братьями, которые отстранялись от власти. Система наследования только по боковой линии способствовала хорошим взаимоотношениям между братьями, каждый из которых имел шанс преуспеть, но приводила к появлению большого числа наследников в каждом следующем поколении. В обществе, где для верховного правителя многоженство было нормой, число сыновей могло быть достаточно большим. В идеале решением этой проблемы могло быть исключение потомков младших братьев из числа будущих наследников. Власть передавалась бы от старшего брата младшему вплоть до смерти последнего представителя поколения, а в следующем поколении наследником становился бы старший сын старшего из братьев.

Одновременное существование двух систем приводило к ситуациям, когда младшие братья отстаивали принцип наследования по боковой линии для собственного вступления на престол и принцип наследования по прямой для передачи престола своим сыновьям. Это приводило к возникновению взрывоопасной ситуации в тот момент, когда власть передавалась от одного поколения другому после длинного ряда переходов от брата к брату. Сыновья родных братьев, т. е. двоюродные братья, часто не соглашались с тем, что их лишали прав на престол, и начинали ожесточенно сражаться друг с другом, пока противостоящие ветви рода не устранялись. Это и привело к кажущейся парадоксальной смене многолетнего мирного правления братьев широкомасштабной междоусобной войной.

Ко времени смерти Хуханье в 31 г. до н. э. у него были две старшие жены, которые являлись сестрами из клана Хуянь. Старшая сестра, известная как чжуаньцзюй яньчжи[121], имела двух сыновей — Цзюймочэ и Нанчжиясы. Младшая сестра, именовавшаяся старшей яньчжи[122], имела четырех сыновей — Дяотаомогао и Цзюймисюя, которые были старше обоих сыновей ее сестры, и Сяня и Лэ, которые были младше их. Хуханье имел, по крайней мере, еще десять сыновей от младших жен. На смертном одре Хуханье хотел назначить своим преемником Цзюймочэ, который был старшим сыном его главной жены, однако последняя высказала несколько практических возражений против такого выбора:

Более 10 лет сюнну пребывали в состоянии смуты и находились на волосок от гибели. Благодаря властям Китая мир был восстановлен. Но сейчас, когда мы едва обустроились и еще испытываем боль от наших ран, снова начались ссоры и борьба. Мой сын еще совсем молод, и народ не привержен ему, и я боюсь, что это поставит государство под угрозу. Я и старшая яньчжи — сестры, рожденные от одних родителей, и будет лучше назначить наследником ее старшего сына — Дяотаомогао[123].

Таким образом, кандидатами на престол были выдвинуты юный сын из старшей линии наследования и его достаточно взрослый единокровный брат. После обсуждения этого вопроса сошлись на том, что сыновья двух сестер будут наследовать престол друг за другом в соответствии со своим возрастом. Такое сотрудничество между женами наблюдалось крайне редко. Обычно супруги правителя яростно боролись за право исключительного наследования. В этом случае, однако, обе супруги были сестрами и по представлениям той эпохи о кровном родстве их сыновья могли считаться родными братьями, поскольку у них были общие родственники по материнской и отцовской линиям. Это соглашение привело к необыкновенно долгому, семидесятисемилетнему правлению сыновей Хуханье, продолжавшемуся до смерти последнего представителя их поколения. Оно также изменило принципы наследования у сюнну, сделав принцип наследования по боковой линии основным, а по прямой — второстепенным. Таким образом, многолетняя прежняя традиция была изменена, однако вопрос о способе наследования власти после смерти сыновей Хуханье остался нерешенным.

Наследование по боковой линии обеспечивалось тем, что каждый шаньюй назначал своего младшего брата на пост левого мудрого князя в соответствии с системой званий, называемой «четыре и шесть рогов».

Из главных чиновников самым знатным был левый мудрый князь, следующими по важности был левый лули-князь, правый мудрый князь и правый лули-князь; их называли «четырьмя рогами». За ними следовали левый и правый жичжу-князья, левый и правый вэньюйди-князья, левый и правый чжаньцзян-князья. Это были «шесть рогов». Все перечисленные выше чиновники были сыновьями и младшими братьями шаньюя и могли стать шаньюями в соответствии с порядком наследования[124].

Система работала без сбоев на протяжении правления трех шаньюев, и, когда престол в 8 г. занял Нанчжиясы, он продолжил эту традицию, назначив на пост левого мудрого князя своего младшего единокровного брата Лэ. Через некоторое время Лэ умер, и Нанчжиясы назначил на освободившуюся должность своего сына Судуху, а не Сяня или кого-либо другого из еще живых единокровных братьев. Такое изменение традиции спустя 40 лет после смерти Хуханье явилось попыткой Нанчжиясы использовать власть, приобретенную им за время долгого правления, для того, чтобы передать престол своим сыновьям, исключив младших единокровных братьев из числа прямых наследников. Эта политика исключения неугодных была, несомненно, одной из причин того, что Сянь временно перешел на сторону Ван Мана, поскольку по старшинству именно он должен был первым получить пост левого мудрого князя, а не его брат Лэ. Любопытно, что, когда в 13 г. Нанчжиясы умер, знать сюнну оставила не у дел его сына Судуху, выбрав шаньюем Сяня, так как было решено, что последний лучше справится с задачей восстановления выгодной даннической системы.

Сянь укрепил систему наследования по боковой линии, назначив своего младшего единокровного брата Юя на пост левого мудрого князя. Судуху был понижен в чине и исключен из числа наследников. К моменту смерти Сяня (18 г.) в живых оставались только два сына Хуханье: Юй, который в конце концов и был избран шаньюем в возрасте примерно 55 лет, и Чжияши, родившийся от супруги-китаянки. Вопрос передачи власти новому поколению становился все более актуальным. Юй велел убить Чжияши, чтобы убрать последнего претендента на престол по боковой линии, и назначил на пост левого мудрого князя своего сына. По мере того как братья из одного поколения старели и умирали, возрастала напряженность в следующем поколении, представители которого должны были наследовать власть. Шаньюй Юй, хотя и обосновывал свое право на престол практикой бокового наследования, планировал передать власть сыновьям на основании принципа прямого наследования. Однако ожидаемая смена поколений была надолго отложена, поскольку Юй находился у власти дольше всех из сыновей Хуханье и умер в возрасте 80 лет в 46 г.

На протяжении 100 лет после первой междоусобной войны империя сюнну под властью Хуханье и его сыновей оставалась стабильной, даже когда в Китае царил хаос. Но у такой стабильности была высокая цена. Принцип наследования по боковой линии усиливал сплоченность родных братьев и преемственность власти, но одновременно готовил почву для раздоров между двоюродными братьями. Сыновья каждого шаньюя могли предъявить права на престол, и при отсутствии твердого правила, регулирующего отбор наследников при смене поколений, такое положение дел становилось взрывоопасным. Споры вокруг престолонаследия возникли уже в 13 г., когда был отстранен Судуху, и стали причиной убийства Чжияши. Однако ни одно из этих событий не было достаточно серьезным, чтобы произвести раскол в кругах сюннуской знати. Существовало, правда, некоторое недовольство, которое высказал по поводу возвышения Юя и убийства Чжияши старейший из выживших сыновей Нанчжиясы — Би, представлявший старшую линию наследования:

«С точки зрения братьев, престол должен был занять правый лули-князь [Чжияши]. С точки зрения сыновей, как старший сын покойного шаньюя престол должен был унаследовать я». В связи с этим в нем зародились чувства подозрения и страха, и он редко стал являться на собрания в ставке шаньюя[125].

Возникли две фракции. Первая, которую представлял Би, поддерживала права старшей линии наследования, к которой престол должен был вернуться после смерти последнего из сыновей Хуханье. Вторая, представленная наследниками Юя, утверждала, что престол должен наследоваться сыновьями последнего шаньюя. Этот спор расколол внешне крепкое государство сюнну, и чтобы понять, почему после 100 лет стабильности оно со смертью Юя оказалось разделенным и вступило в долгий период внутренней смуты, необходимо хорошо разбираться в динамике политических процессов у кочевников и в самой сущности наследования по боковой линии. Для китайцев, которым эти принципы были чужды, раскол империи сюнну принес желанное облегчение, но остался явлением загадочным, как и все дела «варваров» в целом.

По своим причинам и результатам две междоусобные войны сюнну были очень схожими. Обе явились результатом политических разногласий, возникших вокруг проблемы наследования по боковой линии, и обе усугублялись экономическими трудностями. Политическая стабильность обычно обеспечивалась назначением официального наследника на должность левого мудрого князя, хотя другие наследники также могли быть избраны шаньюями. У менее удачливых претендентов на престол почти не оставалось шансов после того, как знать сюнну решительно становилась на сторону нового шаньюя. Если предстояло сделать выбор из представителей многочисленной группы родных братьев, дядьев или сыновей, у сюннуской знати не было серьезных мотивов для разногласий по этому поводу. Более сложную проблему представлял собой случай, когда выбор надо было сделать между двумя или более группами двоюродных братьев. Выбор одного неизбежно означал исключение других, противопоставление сторонников одного рода всем прочим. Во время первой междоусобной войны, разразившейся около 60 г. до н. э., именно узурпация престола опальным родом послужила причиной конфликта. Вторая междоусобная война началась, когда сын Юя стал шаньюем вместо потомков Нанчжиясы. В обоих случаях дополнительную ожесточенность политической борьбе придала жестокая засуха, которая ослабила экономику скотоводов.

Удатихоу наследовал своему отцу Юю в 46 г., но через несколько месяцев умер, и шаньюем стал его брат Пуну. Соперничающий с ним Би немедленно стал готовить заговор с участием Китая, предложив в 47 г. китайцам союз, и вскоре началась война между двумя конкурирующими фракциями. Позднее Би, вместе с племенами, провозгласившими его шаньюем, перешел к югу от Великой стены на территорию, покинутую большинством китайцев в период гражданской войны. Он предложил взять на себя охрану границы, и династия Поздняя Хань, полностью изменив политике прежних лет, приняла это предложение. Чтобы подчеркнуть особое значение своего союза с Китаем, Би провозгласил себя шаньюем Хуханье II. Сюнну теперь были разделены на северных и южных.

Как и в первую междоусобную войну, южный шаньюй первоначально не имел преимущества. Но под давлением обстоятельств он, как лидер более слабой фракции, начал искать союза с Китаем. Заключив такой союз, южный шаньюй в своем противоборстве с соперником мог рассчитывать на военную и экономическую помощь Китая, причем последняя в долгосрочной перспективе оказалась решающей. Располагая ханьской помощью, Хуханье объединил сюнну и вернулся в степь. Южный шаньюй Би и его сподвижники использовали ту же самую стратегию внутренней границы. Пуну в отличие от Чжичжи хорошо представлял себе, к чему может привести эта политика, и попытался помешать ее осуществлению — вначале напав на Китай, чтобы обеспечить своих людей добычей, а затем путем переговоров с Хань, чтобы установить с ней торговые связи и даннические отношения.

Военная стратегия южного шаньюя состояла из трех компонентов. Во-первых, он установил экономическую блокаду, чтобы не допустить торговли Китая с северным шаньюем и таким образом ослабить своего соперника, чья власть основывалась на способности получать китайские товары. Во-вторых, он осуществлял единоличный контроль за действием прибыльной даннической системы, не позволяя ханьскому двору наладить даннические отношения с северным шаньюем и одновременно обеспечивая себя материальными ценностями для привлечения новых союзников. Наконец, в-третьих, южный шаньюй убедил китайцев предоставить ему военную помощь для уничтожения северных кочевников. В правление императора Гуан-у-ди из династии Поздняя Хань военная помощь заключалась преимущественно в выплатах ухуаням и сяньби за их набеги на северных сюнну. При императорах Мин-ди (правил в 58–75 гг.) и Чжан-ди (правил в 76–88 гг.) китайцы увеличили объемы помощи, обеспечивая снабжение войск и субсидируя вторжения на территорию северных сюнну.

Раскол в рядах сюнну впервые за 250 лет оставил степь без централизованной власти. Прежде, когда сюнну были едины и контролировали всю Монголию, внешние связи были монополией шаньюя. Ни один из вождей племен не мог действовать самостоятельно, только если бежал из степи или подчинялся Китаю. Вторая междоусобная война открыла новые возможности. Ухуани, а затем и сяньби, избавились от сюннуского контроля. Находясь со времен Маодуня в подчинении сюнну, эти народы имели неразвитую надплеменную организацию. Теперь же они обратились напрямую к Китаю и вошли в данническую систему в качестве небольших автономных племен. Это событие подстегнуло децентрализацию, поскольку данническая система Поздней Хань была открыта для всех и позволяла каждому мелкому вождю, пусть даже командующему сотней человек, действовать самостоятельно. Сяньби, в частности, извлекали выгоду из сложившейся ситуации и получали выплаты за головы убитых сюнну.

Китаю было нелегко контролировать эту систему, и огромные средства, расходовавшиеся на нее, часто, похоже, приносили больше пользы южным сюнну, чем Хань. Суммы выплат, упорядоченные между 50 и 100 гг., представлены ниже[126]:

Сходные суммы выплачивались племенам ухуаней и цянов, хотя их итоговые размеры и не были зафиксированы. По произведенным оценкам, ежегодные выплаты составляли одну треть от правительственных расходов на жалованье чиновникам или 7 % от всех государственных доходов империи[127]. Используя традиционный для Хань обменный курс (10 000 монет = 1 цзинь (244 грамма) золота), эту сумму по современным меркам можно оценить в 130 миллионов долларов ежегодно. Разумеется, эти суммы отражают в основном стоимость поставленных товаров, а не выплаты наличными.

Первая реакция северных сюнну на их исключение из этой системы выразилась в набегах на юг. Однако в 52 г. Пуну перешел от военного к дипломатическому наступлению, предложив мир в обмен на разрешение присоединиться к даннической системе. Принятие такого предложения могло быть выгодно для Хань, поскольку не позволяло децентрализованной степи объединиться, и сохраняло зависимость кочевников от помощи со стороны Китая. Но Китай не был способен свободно отстаивать свои интересы, так как любые связи с северным шаньюем угрожали вызвать гнев южного шаньюя, который «охранял» границу Китая. Ханьский престолонаследник и будущий император Мин-ди так выражал свои опасения по этому поводу:

Южный шаньюй только недавно присоединился к нам, и северные разбойники опасаются подвергнуться нападению, поэтому они внимательно прислушиваются [к нашим предложениям] и соперничают друг с другом в выражении своего пылкого желания встать на правильный путь. Если сейчас, когда мы не способны выставить войско, вступить в связь с северными сюнну, боюсь, что преданность южного шаньюя может поколебаться, и те, кто уже подчинился, будут последними, кого мы когда-либо увидим пришедшими к нам[128].

В следующем, 53 г., еще одно мирное предложение Пуну было отвергнуто, но в письме к северному шаньюю китайцы выразили свою обеспокоенность тем, что ими манипулирует южный шаньюй:

Недавно южный шаньюй направился к югу и подошел к укрепленной линии со своей ордой, чтобы повиноваться нашим приказаниям. Поскольку он старший из прямых потомков Хуханье, мы посчитали, что он является наследником по праву. Лишенный, однако, права занять престол, он продолжил завоевания и нападения с подозрительной энергией, требуя войск с намерением уничтожить северную орду, приносящую нескончаемые беды. Мы не можем ограничиваться рассмотрением только его точки зрения, поскольку нужно учитывать, что северный шаньюй несколько лет подряд представлял подношения и выражал желание улучшить отношения. Поэтому мы отклонили предложения южного шаньюя, чтобы дать возможность [северному] шаньюю проявить чувство верности и сыновней почтительности[129].

Би умер в 56 г. н. э., но его преемники продолжили прежнюю политику. Наследование ими титула шаньюя происходило исключительно по боковой линии, поскольку китайцы, узнав, как у сюнну определяется старшинство, поддерживали кандидата, имевшего наиболее легитимные права на престол. Поскольку поддержка Китая была жизненно необходимой для южного шаньюя, она являлась равносильной избранию на царство. На протяжении примерно 80 лет, т. е. трех поколений, престол наследовался множество раз, переходя от старших братьев к младшим и даже к многочисленным двоюродным братьям, что нашло свое выражение в возникновении запутанной системы генеалогических связей (см. табл. 2.2). Довольно любопытно, что сами китайцы не признавали законности наследования по боковой линии, за исключением случаев отсутствия сыновей. Маловероятно, чтобы в обычных политических условиях степи мог сохраняться такой непривычный порядок наследования по боковой линии без периодических войн, направленных на уменьшение числа претендентов.

Примечание: С — северный шаньюй; Ю — южный шаньюй.

(13) Хуханье-шаньюй (58–31 гг. до н. э.)

(14) Фучжулэй-шаньюй (31–20 гг. до н. э.)

(15) Соусе-жоти-шаньюй (20–12 гг. до н. э.)

(16) Чэя-жоти-шаньюй (12–8 гг. до н. э.)

(17) Учжулю-жоти-шаньюй (8 г. до н. э. — 13 г. н. э.)

(18) Улэй-жоти-шаньюй (13–18 гг.)

(19) Худуэрши-даогао-жоти шаньюй (18–24 гг.) (20)? — шаньюй (46 г.)

(21С)? северный шаньюй (46–?83 гг.) (21Ю) Сило-ши-чжути-шаньюй (48–56 гг.) (22) Цюфую-ти-шаньюй (56–57 гг.) (23) Ифайлюй-ти-шаньюй (57–59 гг.)

(24) Ситун-шичжухоу-ти-шаньюй (59–63 гг.)

(25) Цючучэлинь-ти-шаньюй (63 г.)

(26) Хуе-шичжу-хоу-ти-шаньюй (63–85 гг.)

(27) Итуйюлюй-ти-шаньюй (85–88 гг.)

(28) Сюлань-шичжу-хоу-ти-шаньюй (88–93 гг.)

(29)? — шаньюй (93–94 гг.) (30a) Тинду-шичжу-хоу-ти-шаньюй (94–98 гг.) (30б)? — шаньюй (94–118 гг.)

(31) Ваньши-шичжу-ти-шаньюй (98–124 гг.)

(32) Уцзихоу-шичжу-шаньюй (124–128 гг.)

(33) Цюйцижо-шичжу-цзю-шаньюй (128–140 гг.)

Источник: Eberhard. Turk Tarih Kurumu Belleten. 1940. S. 387–435.

Северные сюнну оставались сильными в период правления Пуну, добывая все необходимое набегами на Китай. В то же время они периодически предпринимали попытки нормализовать свои отношения с двором Хань. После заключения договора о торговле с Китаем в 66 г. Пуну почти удалось поднять бунт среди некоторых кланов южных сюнну, но ему помешали китайские войска. В 73 г. Китай предпринял атаку на северных сюнну в степи, но она провалилась, как только последние отступили и стали недосягаемыми для китайской армии. Последующие 10 лет сохранялась патовая ситуация, и, несмотря на стратегические преимущества юга, север сохранил свою целостность.

Северные сюнну оставались сильны благодаря своим успехам в набегах на китайскую границу и длительному правлению Пуну. Хотя китайские хроники не называют «северного шаньюя» по имени, им был, по-видимому, именно Пуну, который пережил большое количество южных шаньюев и сохранил свою власть над вождями северных племен. Свидетельством в пользу такого предположения может служить стабильность государства северных сюнну вплоть до 83 г., когда, вероятно, Пуну умер. Десятилетие между поражением ханьского экспедиционного корпуса и смертью Пуну было относительно бедно событиями. Напротив, хроники, относящиеся к годам после его смерти, полны сообщений о широко распространившемся дезертирстве северных сюнну на юг, массовых вторжениях соседних племен и междоусобной войне за право обладания престолом. Все это разрушило государство северных сюнну.

Лишившись личного руководства Пуну, многие племена быстро бежали на юг. Тридцать восемь тысяч кочевников со своим скотом в 83 г. ушли к югу. Пытаясь укрепить свое положение, новый шаньюй немедленно начал переговоры с ханьским двором по поводу открытия пограничной торговли. Китайцы приняли предложение, были организованы пограничные рынки, и в 84 г. северные сюнну пригнали на продажу 10 000 овец. Ханьский двор также отправил дары северным сюнну. Эти многообещающие отношения были прерваны южным шаньюем, который организовал рейд с целью ограбления и захвата направлявшихся на рынки северных сюнну. В ответ северный шаньюй пригрозил напасть на Китай, если ему не будет возмещен ущерб. Ханьский двор, оказавшись в центре этого конфликта, старался угодить обеим сторонам. Он приказал южным сюнну возвратить захваченных пленников, но согласился и дальше выдавать южанам плату, положенную за каждую отрубленную голову или живого пленника с севера.

Через некоторое время на северных сюнну стали нападать со всех сторон: с востока — сяньби, с севера — динлины, с китайской границы — южные сюнну, с запада — племена Туркестана. Ситуация стала критической в 87 г., когда сяньби обезглавили северного шаньюя. После этого большое число северян перебежало на юг. Согласно ханьским источникам, прибыло 58 племен численностью 200 000 человек. Оставшиеся сюнну разделились на две фракции, каждая из которых поддерживала одного из братьев погибшего шаньюя. Они также двинулись на северо-запад, чтобы уклониться от атак своих соседей. Южный шаньюй потребовал у ханьского двора выделить ему экспедиционный корпус, чтобы уничтожить раздробленную северную орду.

Многие ханьские министры согласились с этим требованием и доказывали, что таким образом «варвары будут использованы для борьбы с варварами» в интересах Китая. В действительности это было выгодно в первую очередь южному шаньюю, который использовал Китай для борьбы со своими конкурентами. В 89 г. войска сяньби, сюнну и Хань разгромили северных сюнну. Северный шаньюй бежал еще дальше на север, в то время как большинство северных сюнну (100 000 юрт, согласно ханьским источникам) приняли название «сяньби» и отложились от северного шаньюя. Хотя ставка северных сюнну упоминается в ханьских дипломатических записях вплоть до 155 г., с их государством как таковым было покончено[130].

Стратегия внутренней границы снова возобладала, как только юг победил север. Однако, в отличие от первой междоусобной войны, вторая война уничтожила единую власть в степи. Сюнну и ухуани теперь жили вдоль границы, а сяньби установили непрочный контроль над северной степью. Для Китая победа, достижению которой он способствовал, оказалась бесплодной. Разгром северных сюнну вскоре открыл эпоху новых набегов со стороны его бывших союзников.

Указатель основных имен

Динлины

Кочевники, обитавшие к северу от сюнну в районе озера Байкал

Дунху

Восточные племена маньчжурской степи

Присоединены к империи сюнну

Сюнну

Первоначально появились в районе Ордоса

Объединили всех кочевников Монголии в единую империю (210 г. до н. э. — 48 г. н. э.) Поделили степь между южной и северной ветвями правящего рода (48–155 гг.) Сяньби

Ранее одно из племен дунху в Маньчжурии, находившееся под властью империи сюнну и ставшее самостоятельным во время второй междоусобной войны сюнну

Усуни

Откололись от империи сюнну в середине II в. до н. э.

Образовали самостоятельное государство на землях, покинутых юэчжами

Ухуани

Ранее одно из племен дунху в степи Ляоси

Притеснялись сюнну и Китаем

Цяны

Прототибетские племена на западной границе Китая

Незначительное участие в делах империи сюнну

Юэчжи

Западные кочевники алтайского региона

Вытеснены сюнну

Большая часть юэчжей переселилась на запад, в область Трансоксании Меньшая часть юэчжей переселилась на юго-восток, к границам Тибета

Би

Первый шаньюй южных сюнну (48–56 гг. н. э.) во второй междоусобной войне Заключил военный союз с Китаем

Гуньмо

Основатель государства усуней (около 150 г. до н. э.)

Лаошан (Цзиюй)

Сын Маодуня, шаньюй сюнну (174–160 гг. до н. э.)

Завершил территориальную экспансию империи сюнну

Маодунь

Основатель империи сюнну

Шаньюй сюнну (209–174 гг. до н. э.)

Пуну

Первый шаньюй северных сюнну (46–83? гг. н. э.) во второй междоусобной войне

Уяньцзюйди

Шаньюй сюнну (60–58 гг. до н. э.), спровоцировавший первую междоусобную войну

Хуханье

Южный шаньюй сюнну (58–31 гг. до н. э.)

Победитель в первой междоусобной войне, вновь объединивший сюнну

Признал данническую систему отношений с Китаем

Чжичжи

Северный шаньюй сюнну (56–36 гг. до н. э.)

Потерпел неудачу в первой междоусобной войне

Поздняя Хань (25–220 гг. н. э.)

Восстановление династии Хань

Союз с пограничными кочевыми племенами

Ранняя Хань (206 г. до н. э. — 8 г. н. э.)

Вновь объединила Китай после гражданской войны, начавшейся после падения династии Цинь

Кочевники сюнну представляли для нее наиболее серьезную внешнюю угрозу

Внешняя политика колебалась от политики умиротворения до агрессии

Синь (9–23 гг. н. э.)

Недолговечная династия Ван Мана

Провал попытки превращения сюнну в настоящих данников

Цинь (221–207 гг. до н. э.)

Впервые объединила Китай в единую империю

Завершила постройку Великой стены для удержания кочевников за ее пределами

Отбросила сюнну от границ Китая

Ван Ман

Основатель династии Синь (9–23 гг. н. э.)

Возобновил враждебные действия против кочевников

Гао-цзу

Основатель династии Ранняя Хань (206–195 гг. до н. э.)

Установил с сюнну отношения мира и родства

Гуан-у-ди

Первый император восстановленной династии Поздняя Хань (25–57 гг. н. э.)

Восстановил даннические взаимоотношения с кочевниками

Передал контроль над границей кочевникам

Заключил союз с южными сюнну

Сюань-ди

Император династии Ранняя Хань (73–49 гг. до н. э.)

Установил данническую систему отношений с кочевниками

У-ди

Император династии Ранняя Хань (140–87 гг. до н. э.)

Вел серию войн, безуспешно пытаясь уничтожить сюнну

Ши-хуан-ди

Первый объединитель Китая

Основатель династии Цинь (221–210 гг. до н. э.)