Опасная граница

9. ЭПИЛОГ. ОБ УПАДКЕ МОНГОЛОВ

История кочевников Внутренней Азии традиционно представляется в виде процесса однолинейного развития. Ее первые полтора тысячелетия рассматриваются как период постоянного роста могущества кочевников, во время которого одна кочевая империя сменяла другую, а кульминацией его явились разрушительные завоевания монголов и создание ими кочевого государства, не имевшего себе равных по могуществу и занимаемой территории. После падения Монгольской империи степь вступила в период упадка, или заката, продолжавшийся на протяжении последующих пяти веков[360]. Этому периоду упадка большинство историков уделяют очень мало внимания, видя в нем лишь грустный финал истории былого могущества кочевников. При этом подразумевается, что с таким трудом создававшаяся в течение полутора тысяч лет организационная и военная структура номадов была безрассудно загублена их заблудшими потомками за 500 лет постепенного вырождения.

Такой взгляд на историю степи совершенно неправомерен. Рассматривать монголов как продукт полуторатысячелетнего возвышения кочевников — значит игнорировать наличие сложных структур в более ранних степных империях. В 200 г. до н. э. в государстве сюнну уже были заложены необходимые структурные основы для создания кочевых империй. Сюннуское государство было наиболее устойчивым и долговечным из всех степных держав. Ограничивая себя концепцией однолинейного развития, историки игнорируют также существование длительных периодов анархии, которые следовали за падением империй сюнну и уйгуров. На протяжении более чем половины домонгольского периода степь оставалась слабой и раздробленной. Борьба Чингис-хана за власть показала, что переход от анархии к централизации мог происходить исключительно быстро. Менее чем за поколение кочевники, не имевшие никакого влияния, крепкой организационной структуры и системы безопасности даже у себя дома, стали властителями величайшей в мире империи. Хотя новые империи часто по своей структуре напоминали предшествующие, сами кочевники не догадывались о подобном сходстве, поскольку не помнили о них. По иронии судьбы именно сочинения просвещенных китайских историографов, проповедовавших философскую идею о том, что прошлое должно служить зеркалом для настоящего, акцентировали внимание на преемственности в образовании кочевых государств, разделенных многими веками.

Для воссоздания точной исторической перспективы необходимо исследовать сложные взаимоотношения между Китаем, степью и Маньчжурией, которые приводили к регулярному повторению циклов исторического развития. Возникновение могущественных национальных династий в Китае и объединение степи кочевыми империями связывались воедино политикой торговли и вымогательства. В этом поляризованном мире никакое самостоятельное пограничное государство не могло возникнуть до тех пор, пока Китай или кочевники не утрачивали способность контролировать разделявшую их границу. Анархия в степи и в Китае создавала условия для возникновения маньчжурских династий. Эти пограничные династии выдвигались из бассейна реки Ляохэ для захвата Северного Китая и поддержания разобщенности среди степных племен. Падение иноземных династий в результате восстаний внутри Китая давало возможность объединения как Китая, так и степи. Не являясь логической кульминацией процесса развития длинного ряда степных империй, Монгольская империя стала уникальным гибридом, способным отразить и преодолеть обычно губительное вмешательство со стороны более развитого маньчжурского государства. Чингис-хан соединил дисциплинированную степную конницу кочевников с технически хорошо подготовленными войсками маньчжуров в единую армию. Объединив мобильность, военную мощь и стратегическое мышление кочевников с технологией захвата укрепленных городов, он в итоге встал во главе армии, самой могущественной из всех когда-либо существовавших в Евразии.

Часто считается, что после развала Монгольской империи начался период резкого упадка степных кочевников, однако это преувеличение. Поздние степные правители, конечно, проигрывают в сравнении с Чингис-ханом, но ведь мало кто из правителей любой эпохи не меркнет рядом с ним. Кроме того, это естественное предубеждение осложняется склонностью монгольских и китайских источников рассматривать род Чингисидов как единственный законный источник власти в степи и приуменьшать значение других групп. Например, Эсэн и ойраты создали вполне дееспособную степную империю, которая успешно проникала за пограничные укрепления Мин, разгромила целую императорскую армию и захватила в плен самого императора. Однако ойратскую империю обычно рассматривают лишь как периферийный эпизод в истории совершенно непримечательных князей из рода Чингисидов, которые не идут ни в какое сравнение со своими знаменитыми предшественниками. Предполагаемая ныне исследователями военная слабость монголов в период после падения Юань была совсем не очевидной для династии Мин. Тогда не только ойраты, но и восточные монголы под предводительством Даян-хана и Алтан-хана нападали на китайскую границу и даже атаковали Пекин. Ни при какой другой династии не было столь длительного периода военных столкновений с кочевниками на границе, как при Мин. Это указывает на то, что монголы продолжали оставаться главной военной угрозой для Китая даже столетия спустя после исчезновения их мировой империи. Когда Мин пала, на протяжении первых 100 лет существования династии Цин восточные монголы представляли собой ее военный аванпост во Внутренней Азии, защищавший империю от вторжений джунгаров.

Совершенно очевидно, что к XIX в. в степи наступил период глубочайшего военного и экономического упадка. В цинских источниках и отчетах западных путешественников отражается впечатляющая картина нищеты, угнетения и политического бессилия в Монголии. Это состояние упадка в последние 150 лет существования Цинов чрезвычайно резко контрастировало с могуществом монголов, которым они обладали ранее. Слабость монголов в цинский период обычно объясняется ссылками на появление монашеских общин, разложение аристократии и экономическое угнетение. Все это были плоды цинской политики, так как маньчжуры отдали монголов в руки монгольских и китайских угнетателей сразу же, как только перестали нуждаться в их защите от джунгаров.

Как и другие маньчжурские династии, Цин хорошо умела вести дела с племенными соседями Китая. Будучи выходцами из племенной среды, маньчжуры понимали, на чем строится степная политика: на брачных союзах, на использовании противоречий между соперничающими племенами или родами, на возможности манипулирования степными вождями, которые нуждались в поддержке извне, на своевременном предотвращении угрозы консолидации кочевников под предводительством способных вождей. Предшествующие маньчжурские династии боролись с этой угрозой, проводя активные военные кампании в степи и выделяя помощь соперничавшим племенам. Военные кампании и политическое вмешательство в дела кочевников были направлены не на включение степи в китайское государство, а на поддержание ее в состоянии разобщенности и пресечение любых попыток объединения номадов. Эта политика известна до мельчайших деталей из истории того периода, в котором она неожиданно потерпела крах: когда чжурчжэни натравливали монголов на татар, затем татар на монголов, а потом найманов на Чингис-хана. Чингис-хан, однако, справился со всеми врагами, и его успех перечеркнул всю изощренность и действенность маньчжурской политики, которая до того сослужила хорошую службу династиям Тоба Вэй, Ляо и Цзинь.

Политика Цин отличалась от этой традиционной маньчжурской стратегии. Вследствие договора 1571 г. монголы остались разделенными на мелкие племенные группы, вожди которых лично устанавливали даннические отношения с минским двором. Минская данническая система предотвращала любые попытки объединения, поскольку вожди небольших племен опасались утратить свою независимость и источник обогащения в случае вхождения в состав большой объединенной степной империи. Разобщенность кочевников также поощрялась сложной системой жалованных наград и званий, которые могли быть отобраны у них в случае их плохого поведения. Однако при Мин эта система была довольно пассивной. После Юн-ло минские правители уже не пытались использовать монгольских вождей в своих интересах, а кочевники не являлись частью большой имперской структуры. Мин хотела усмирить номадов и, оказывая поддержку всем племенным вождям, просто признавала существующий status quo, вероятно, не осознавая, что таким образом она поддерживает состояние раздробленности в степи. Мин, в отличие от Тан, никогда всерьез не рассматривала кочевников в качестве своих союзников: предложения обратиться за помощью к кочевникам в борьбе с маньчжурами или во время восстаний внутри страны отвергались двором.

Маньчжуры видели гораздо больше возможностей для использования политической раздробленности степи. Первоначально они просто переманили монголов на свою сторону, платя им вместо Мин, однако после поражения Лигдан-хана ввели в Южной Монголии систему знамен. Быстрое признание новой организационной формы было отчасти обусловлено тем, что в ней использовалась привычная племенная структура, в которой знамена и стрелы формировались в соответствии с традиционным племенным делением. Новая система победила и потому, что потоки материальной помощи из минского Китая привели к появлению многочисленных мелких орд, вожди которых закрепили свое привилегированное положение в системе знамен. Представители консервативной чингисидской аристократии сохранили за собой традиционные должности, а также получили новые титулы, жалования и территории с прикрепленными к ним кочевыми подданными. Эти подданные находились под постоянным контролем и не имели права покидать отведенные для проживания районы.

Цин превратила пассивный минский подход к кочевникам в активный, сохранив руководящие должности за представителями консервативной кочевой знати и сделав последних частью обширной иерархической структуры империи. Каждый мелкий правитель был связан с двором не только данническими отношениями, но и брачными союзами и своим положением в рамках цинской администрации. Агрессивные кочевые вожди находили выход своей энергии, воюя за расширение маньчжурской державы. Монгольская аристократия рассматривала собственные интересы и интересы Цин как общие. Маньчжуры решили проблему интеграции кочевников, согласившись с тем, что ими невозможно управлять бюрократическими методами. Власть в Китае оставалась бюрократической, власть в степи оставалась племенной, но обе были интегрированы в единую систему на уровне империи. В отличие от национальных китайских правителей маньчжуры не видели необходимости в использовании китайской культуры, учреждений или административных структур на территории степи.

Наибольшую угрозу для этой системы представляли джунгары. Их государство являлось образцом кочевой империи старого порядка — имперской конфедерацией, способной атаковать Китай широким фронтом. Джунгары представляли также и политическую угрозу для Китая. Система знамен в Монголии существовала благодаря сотрудничеству с маньчжурами чингисидской аристократии. Аристократы получили огромные преимущества, в то время как их подданные утратили и свободу передвижения, и политическую свободу. Успешное завоевание Северной Монголии могло открыть дорогу для свержения этой аристократии джунгарами, не принадлежавшими к Чингисидам. В результате большинство кочевников могло освободиться от власти Цин, если бы уяснило себе, что объединиться с джунгарами гораздо выгоднее. Халха-монгольская знать боялась такого поворота дел и бежала в пределы Цин после атак Галдана. Цин нуждалась в халхаской знати, тогда как в объединенной степной империи джунгаров от нее было мало пользы.

Монголы выполняли роль щита цинского Китая, а также использовались в качестве ударных войск во Внутренней Азии. Цин зависела от монгольских войск и поставок продовольствия в войне с джунгарами, хотя руководство военными действиями в основном находилось в руках представителей знамен и членов императорского клана. Именно традиционные кочевые армии, а не огнестрельное оружие позволили династии осуществить обширные завоевания во Внутренней Азии в период с середины XVII до середины XVIII в. Галдан смог успешно отразить атаку артиллерии с помощью «бронированных» верблюдов, а позднее Кан-си был вынужден оставить медленно передвигавшуюся артиллерию, чтобы нагнать отступающих джунгаров. Конница оставалась самым важным компонентом военных кампаний в степи. Вне городских и крепостных стен медленно заряжаемые пушки не имели решающего значения. Война с джунгарами велась традиционными способами.

Поражение джунгаров и включение их территории в состав империи Цин положило конец необходимости использовать монголов в качестве степной армии. Именно с этого момента начался резкий упадок монголов, и те изменения, которые накапливались на протяжении 50 лет, внезапно приобрели обвальный характер. Они включали в себя и снижение боеспособности монгольской армии, и распространение буддийских монастырей и монашества, и экономическое угнетение, которое лишало Монголию ее богатств. Все это было естественным порождением цинской административной структуры, в которой монголам отводилась маргинальная роль.

В свое время монгольские армии были организованы в дивизии, чтобы сохранять высокий уровень боеготовности. После победы над джунгарами военная значимость дивизий уменьшилась. Хотя маньчжуры все еще рассматривали монголов в качестве военного резерва, существовавшая ранее жесткая система войсковых инспекций, ежегодных смотров и проверок оснащения войск пришла в упадок. В 1775 г. цинский двор перестал присылать представителей для войсковых проверок, а военные смотры стали проводиться только раз в три года. В то же время число монастырей в Монголии значительно увеличилось. Цин строго следила за численностью монгольских аристократов и других лиц, собиравшихся принять монашество, чтобы предотвратить уменьшение военного резерва. Увеличение числа монахов совпало с уменьшением потребности Цин в монгольских войсках. Гегемония Цин также привела к установлению внутреннего мира в Монголии, что позволило без риска строить монастыри по всей территории степи. Монастыри стали центрами сельского хозяйства, торговли и образования. В XIX в. в некоторых районах Монголии монахи составляли от трети до половины численности мужского населения. Хотя монахи принимали участие в скотоводческой экономике, а иногда даже жили у себя дома, они не платили налоги и были избавлены от трудовых повинностей. Монастыри получали подарки от аристократии и самостоятельно создавали обширные скотоводческие хозяйства[361].

Высказывалось предположение, что маньчжуры сознательно способствовали распространению буддизма у монголов в целях умиротворения последних, однако в действительности монголы приняли буддизм при Алтан-хане, задолго до того, как маньчжуры появились в Монголии. Да буддизм и не был надежным лекарством от милитаризма, поскольку ни восточные монголы, ни джунгары не прекратили вести войны после принятия этой религии. Так или иначе, маньчжуры противились сильному желанию монголов увеличить число монастырей и монахов вплоть до того момента, пока джунгары не были разбиты. После окончания джунгарских войн эти ограничения были частично сняты, и на деньги и при поддержке монголов начали возводиться новые монастыри. В этой ситуации распространение монашеских общин не представляло угрозу интересам Цин, поскольку династия сохраняла значительное влияние на тибетское религиозное руководство через своих представителей в Лхасе. Стремление переключить энергию монголов с военных дел на религиозные подвиги было естественной, хотя и неофициальной политикой династии, которая больше не вела активных военных действий во Внутренней Азии.

Цинский контроль над Монголией впервые сделал возможной прямую экономическую эксплуатацию степи со стороны Китая. До сих пор именно кочевники диктовали условия торговли для купцов, приезжавших в их земли, устанавливали цены и организовывали обмен товарами. Кочевники также приходили для торговли на пограничные рынки. Цинский контроль над Монголией позволил китайским купцам самостоятельно путешествовать по степи, гарантировал безопасность им и их имуществу. Административные центры и монастыри служили опорными базами долгосрочной деятельности купечества. Цинская администрация, однако, противилась экспансии китайских купцов в Монголию. Двор издавал декреты, ограничивавшие продолжительность пребывания купцов в Монголии и виды заключаемых сделок, однако лазейки в законодательстве и слабый контроль за его исполнением делали эти декреты пустой бумажкой. Экономике Монголии наносился разного рода ущерб. Например, кочевники получали товары низкого качества в обмен на продукты животноводства, цены на которые намеренно занижались купцами. Однако самым разрушительным аспектом этой торговли было введение кредита и сложных процентов. Китайские купцы, в основном выходцы из Шаньси, организовывали большие компании, которые давали монголам товары и деньги в кредит. Условие погашения кредитов с высокими процентами вскоре привело к тому, что процентные платежи стали приносить больший доход, чем продажа товаров. Ростовщики выкачивали богатства Монголии в Китай, поскольку монголы не могли выпутаться от долгов, сумма которых через некоторое время почти сравнялась по стоимости с имуществом знамен. Часто целое знамя брало на себя финансовую ответственность за выплату долгов своих предводителей, которые увлекались импортом дорогостоящих предметов роскоши[362].

Эта торговля и поборы военного времени частично явились причиной восстания в Северной Монголии в 1756–1757 гг. В дальнейшем экономические условия еще более ухудшились, поскольку, когда необходимость в пограничных войсках и вьючных животных у Цин уменьшилась, династия отказалась от каких-либо серьезных попыток ограничить торговлю, организованную китайскими купцами в Монголии. Ужасающая нищета Монголии в XIX в. в значительной степени была обусловлена именно этой эксплуататорской системой торговли. Таких кабальных условий торговли прежде никогда не существовало, поскольку они могли сохраняться только под защитой империи. До включения в цинскую систему знамен кочевые вожди, поймав за руку недобросовестного торговца, могли в качестве наказания отобрать у него его товары. Сложные же проценты могли сохраняться только там, где существовала политическая структура, позволявшая выбивать из должника долг. Когда кочевники были независимы, они могли просто откочевать, чтобы избежать выплаты долга. Торговцы, желавшие продолжать дела в Монголии, должны были прощать им долги, которые не могли быть выплачены в связи со значительной потерей скота. В нормальных условиях торговцы не предоставляли кочевникам больших кредитов, но когда кредитование стало юридически регулироваться системой знамен, появилась возможность документального учета и последующего взыскания долгов.

Чингисидская аристократия получала большие выгоды от этой системы, поскольку ее представители имели доступ к почти неограниченному кредиту под залог имущества своих знамен. Столетиями получая жалованье от династий Мин и Цин, монгольские Чингисиды проявляли мало заботы о бедственном положении своих кочевых подданных. Поражение джунгаров устранило последнюю угрозу этой аристократии, которая перестала опасаться, что ее вытеснят более могущественные соперники. Чингисиды стали классом надзирателей и сборщиков дани на окраинах империи. Их отчуждение от рядовых монголов зашло так далеко, что в Южной Монголии они с целью личного обогащения даже продавали племенные земли китайским землевладельцам, разрушая саму основу скотоводческой экономики. Политическая структура Цин с ее многочисленными знаменами, жестким военно-административным делением, бюрократизированной племенной знатью и коррумпированными имперскими чиновниками привела к созданию такой ситуации, при которой купцы могли эксплуатировать монголов, почти не опасаясь за свое имущественное благополучие.

Экономическая эксплуатация усугублялась также развитием капитализма в Китае. Монголия постепенно включалась в систему мировой торговли. Создание железных дорог изменило характер связей между внешними и внутренними землями Китая. Отныне товары с окраин можно было дешево доставлять по железной дороге в городские центры, а китайские колонисты, следуя за железнодорожными путями, заселяли все большие и большие пространства монгольской территории. Поскольку с запада в степь проникали русские, разгромившие на своем пути казахов и киргизов, свободной территории, на которой могли бы укрыться кочевники, не оставалось[363].

Падение династии Цин в Китае, а затем царского режима в России положило конец существованию старой системы, но не привело к возрождению власти кочевников в степи. Один из самых старых циклов в международных отношениях, долгое время находившийся в состоянии угасания, закончился. Традиционного кочевого мира торговли, политики, внешних контактов, войн и подвигов более не существовало.