Опасная граница

Около 800 г. до н. э. евразийские степи пережили глубокую культурную трансформацию, которой суждено было оказать решающее влияние на мировую историю в течение последующих двух с половиной тысячелетий. Культурные цивилизации юга впервые столкнулись с кочевыми народами, мигрировавшими вместе со своими стадами по пастбищам Внутренней Азии. Эти народы отличались от своих предшественников тем, что изобрели конницу — стремительных всадников на лошадях, использующих составной лук для поражения своих противников лавиной стрел с большого расстояния. Несмотря на сравнительно небольшую численность, они в течение нескольких веков удерживали господство над степью и создавали огромные империи, которые периодически терроризировали оседлых соседей. Наивысшей точки могущество кочевников достигло в XIII в., когда войска Чингис-хана и его преемников завоевали большую часть Евразии. К середине XVIII в. революция в области технологии и транспортных средств решительно изменила соотношение военных сил кочевников и их оседлых соседей, и номады были поглощены расширяющимися Российской и Китайской империями.

Кочевники Внутренней Азии продолжали приковывать к себе внимание и быть предметом дискуссий и в более позднее время: они представали типичными варварами в глазах тех, кто одновременно презирал и боялся их, и романтическим воплощением дикости и свободы в глазах тех, кто восхищался ими. Большинство исторических работ не дают ясного представления о Внутренней Азии и ее народах. Эти работы складываются из описания внешних, случайных событий, изложенных в хронологическом порядке, где одно племя неясного происхождения сменяет другое. В ту пору, когда кочевники впервые появились на мировой арене и атаковали своих соседей, такие события часто рассматривались как одно из проявлений естественной истории — вроде нашествия саранчи. Многие ханьские историки, например, утверждали, что Китай не может иметь непосредственных отношений с людьми, которые перемещаются туда-сюда, подобно зверям и птицам. В дальнейшем христианские и мусульманские комментаторы объясняли, что нашествия кочевых народов — таких как гунны или монголы — являлись попросту божьим наказанием погрязшим в грехах народам. В более позднее время полагали, что кочевники захватывают оседлые регионы, гонимые засухой. Самым главным препятствием к созданию связной истории Внутренней Азии, однако, всегда являлось отсутствие аналитической схемы, с помощью которой можно было бы осмыслить исторические события. Даже те ученые, которые избирали Внутреннюю Азию центральной темой своих исследований (а не использовали ее в качестве «придатка» к истории Ирана, России или Китая), часто оказывались в затруднении, лишь только касались фундаментальных проблем ее исторического развития. В основном специальная литература о Внутренней Азии касается очень узкой проблематики и почти не испытала воздействия современной методологии истории и общественных наук. Исследователи ограничиваются переводами исторических текстов или надписей, вопросами лингвистики, истории искусства и идентификацией мест обитания известных по историческим источникам племен.

Эта узкая специализация весьма удручает, так как изучение Внутренней Азии могло бы помочь в освещении многих гораздо более важных вопросов исторического и антропологического характера. Внутренняя Азия была зоной длительного взаимодействия двух противостоящих друг другу культур, обладавших устойчивыми представлениями о самих себе и своих соседях. На протяжении более 2000 лет кочевые народы степи враждовали с крупнейшим в мире аграрным государством и при этом не были включены в его состав и не восприняли его культуру. По одну сторону баррикад располагался имперский Китай, древняя культурная традиция которого требовала, чтобы в нем видели повелителя других народов и государств. Само его название, Чжунго (Срединное государство), указывало на то, что это центр всего цивилизованного мира. С течением времени, по мере продвижения на юг, к границам Юго-Восточной Азии, Китай включил в свое культурное пространство множество соседних с ним иноземных народов. Даже такие ревностно оберегавшие свою независимость восточноазиатские соседи Китая, как Корея, Япония и Вьетнам, восприняли китайскую модель государственной организации и международных отношений, идеографическую письменность, кухню, одежду и календарь. Однако примеру Восточной Азии не последовали могущественные противники Китая на степных просторах севера. Эти коневоды-кочевники не просто отвергали китайские культуру и идеологию, но и упрямо отказывались видеть в них какую-либо ценность, за исключением ценности материальных товаров, которые могли предложить китайцы. Эти кочевые скотоводческие народы, рассеянные по огромной территории, жившие в войлочных юртах под огромным куполом синего неба, питавшиеся молоком и мясом, прославлявшие воинское мужество и героические подвиги, представляли полную противоположность своим китайским соседям.

Как Китай, так и кочевники защищали превосходство своих культурных ценностей и образа жизни. Это хорошо известный антропологам этноцентризм, которому не стоит удивляться. Тем не менее оба общества поддерживали постоянные контакты на территории границы и наверняка должны были оказывать значительное влияние друг на друга. Современная антропологическая теория подчеркивает, что перемены, происходящие в структуре социальных и политических отношений, следует рассматривать скорее как результат взаимодействия между обществами, а не как продукт исключительно внутреннего развития. Уже с древнейших времен многочисленные «мировые системы» оказывали непосредственное влияние даже на самые отдаленные народы[6]. Отношения между Внутренней Азией и Китаем представляют собой классический, хотя и не самый известный пример того, насколько эффективным может быть использование такой широкой перспективы. Если рассматривать политические образования Внутренней Азии изолированно, будет казаться, что они возникали и рушились почти беспорядочно, однако если взглянуть на них в общерегиональном контексте и на протяжении длительного периода времени, обнаружится масса поразительных закономерностей, связывающих их с циклами централизации власти в Китае.

Вслед за вопросом о взаимодействии встает еще более сложная проблема культурной коммуникации. События, происходящие в результате взаимодействия различных культур, часто интерпретируются совершенно по-разному. На какой общей основе могла состояться встреча двух принципиально различных обществ, и в какой степени они были способны осознать сильные и слабые стороны друг друга? Различия в картине мира кочевников и китайцев делали их взаимоотношения особенно проблематичными. Концепция власти племенного общества, чьим идеальным лидером был герой-воин, освященный небесной благодатью и харизмой и одаряющий своих сподвижников наградами, была совершенно противоположна китайской концепции императора Поднебесной, уединившегося в своем дворце и управляющего сложной бюрократической системой, изучая доклады, представляемые ему чиновниками. Китайским чиновникам, даже хорошо осведомленным о событиях на границе, было привычнее иметь дело с легко заменяемыми людьми-«винтиками» из государственных учреждений, нежели с харизматическими личностями, игравшими центральную роль в политической жизни степи. Они как правило были не в силах объяснить неожиданное возвышение или падение того или иного племенного лидера или его группы, так как не могли уяснить характер политических процессов, приводивших к переменам в жизни кочевников. Салинз в анализе структурно близких кочевникам полинезийских королевств отметил, что «для некоторых обществ повествования о правителях и сражениях не без основания являются привилегированным видом историографии. Этим основанием служит структура, которая представляет деятельность правителя как форму и путь развития всего общества»[7].

Долгое время проблема культурного непонимания, вероятно, озадачивала придворных историков куда больше, чем военные нападения кочевников, так как отказ последних воспринять китайские ценности наносил удар по самой концепции Китая как центра мирового порядка. Так было даже в те периоды, когда китайцам сопутствовал успех в применении их идеологической концепции международных отношений. Народы пограничья проявили себя довольно искусными в манипулировании этой системой, зачастую усваивая китайские формы, но отвергая их содержание и таким образом закрепляя свою репутацию высокомерных и коварных «варваров». Разумеется, верно также и обратное: быть может, нет более грандиозного примера взаимного культурного непонимания, чем разорение большей части Евразии Чингис-ханом и его непосредственными преемниками, видевшими мало проку в сохранении сельского хозяйства и городов, которым не было места в мире лошадей и кибиток.

Мы имеем возможность исследовать отношения Китая с его северными соседями на протяжении довольно длительного периода времени, так как располагаем источниками, упоминающими о кочевниках с древности вплоть до нашего времени. В основном это официальные китайские истории, подкрепляемые сведениями, содержащимися в надписях и исторических текстах, оставленных самими кочевниками после VI в. Китайские материалы уникальны, потому что представляют собой непрерывную цепь исторических свидетельств для всего периода имперской истории Китая — так как существовал обычай составления каждой новой династией официальной истории ее предшественницы. В этих историях всегда был подробный раздел, содержащий повествования о народах, живших вдоль северной границы Китая, потому что последние представляли собой военную и политическую проблему, привлекавшую пристальное внимание каждой династии. Негативное отношение к некитайским народам со стороны конфуцианских ученых — составителей историй — придавало этим памятникам тенденциозный характер. Однако, так как историю рассматривали как наставления царствующим монархам, вопросы политики в области пограничья не могли быть оставлены в ней без внимания, и историки обосновывали свои собственные позиции, пространно цитируя участников политических диспутов прошлого. Истории китайских династий иноземного происхождения часто содержат больше информации, так как сами эти династии происходили из пограничных областей.

Эти сочинения не были использованы в полной мере, ибо для историков китайской цивилизации они представляли собой маргинальные тексты, обладавшие незначительной внутренней ценностью. Кроме того, как правило, подлинная природа пограничных отношений была в них затемнена попытками представить племенные народы вечными вассалами Китая. Таким образом, мы читаем о кочевниках, приходящих «платить дань», «выразить почтение» или «присылающих заложников», тогда как в действительности это чаще всего было дипломатическое прикрытие, маскирующее выплаты огромных «откупных» пограничным народам с целью их умиротворения. Хотя предвзятость этих источников очевидна, она часто некритично увековечивалась в современной науке в результате процесса вторичного этноцентризма. Например, исследователи, посвятившие всю свою жизнь изучению истории императорского Китая, так глубоко погружались в классическую литературу этой страны, что часто неосознанно впитывали и усваивали ее ценности и картину мира. Внимательные и критически настроенные в пределах собственно китайской культурной сферы, они обычно писали о других народах, «варварах», которые угрожали их цивилизации, уже с точки зрения китайцев, с полным сочувствием относясь к сообщениям придворных ученых, повествовавшим о приеме некоего зловонного посла из степи, пришедшего с целью оскорбления империи своими возмутительными требованиями.

Даже имевшим лучшие намерения историкам оседлых обществ было нелегко осознать культурные ценности и социальные структуры кочевых племен, чей образ жизни столь сильно отличался от их собственного. Однако сочетая антропологию и историю, можно нарисовать гораздо более полную картину взаимоотношений между этими различными культурами — картину двухтысячелетнего противостояния, сыгравшего ключевую роль в развитии культурной и политической истории Евразии.

История кочевых скотоводческих обществ Внутренней Азии и их взаимоотношений с окружающим миром складывается вокруг пяти основополагающих пунктов, к которым мы будем постоянно возвращаться в этой книге.

1. Политическая организация: на основе чего кочевники создавали и поддерживали свои государства, объединившие региональные социально-политические структуры?

2. Сферы взаимодействия: что представляли собой взаимоотношения кочевников Внутренней Азии и их оседлых соседей, особенно Китая, и почему в какие-то исторические периоды кочевники были могущественны, а в другие — нет?

3. Династии-завоеватели в Китае: существовала ли какая-либо цикличность пограничных отношений, которая позволила бы объяснить, почему именно народы маньчжурского происхождения основали наибольшее количество династий-завоевателей в Китае, правивших северокитайскими землями на протяжении примерно половины всего имперского периода его истории?

4. Всемирные завоевания монголов: Монгольская империя была кульминационной точкой политического развития в степи или же отклонением от генеральной линии этого развития?

5. Развитие кочевых скотоводческих обществ: существовали ли значительные диахронические различия между кочевыми скотоводческими обществами, которые могли бы послужить основанием для их аналитического разделения на древний, средневековый и современный (новый) периоды?

Исторические данные, пусть часто тенденциозные, достаточно обширны для того, чтобы ответить на эти вопросы и попытаться взглянуть на общества Внутренней Азии, так сказать, изнутри. Лучшая проверка любой гипотезы — ее практическое применение. Представленные здесь гипотезы помогут дать связное и логически стройное объяснение исторического материала. Ознакомившись с ними, неспециалист сможет уяснить последовательность смены событий и социальных формаций, а специалист — осуществлять дальнейшее исследование, тестируя всю полноту исторической информации по любому избранному периоду. Я полагаю, дальнейшие исследования внесут свои коррективы в предложенные мною схемы и позволят разобраться в локальных вариантах взаимодействия кочевников и Китая.

Политическая организация степных кочевников и пограничные отношения

Возникновение кочевых государств во Внутренней Азии остается предметом острых дискуссий, поскольку представляет собой логическое противоречие. Во главе кочевой империи находится организованная структура, управляемая автократическим лидером, но при этом основная часть членов племени сохраняет свою традиционную политическую организацию, объединяясь в различные родственные группы: роды, кланы, племена. В экономической сфере наблюдается сходный парадокс — государство базируется на экономике, являющейся экстенсивной и относительно недифференцированной. Чтобы разрешить эту дилемму, теоретики обычно пытались показать, что либо племенная структура является поверхностной оболочкой реально существующего государства, либо племенная структура действительно существовала, но подлинного государственного устройства не было.

Российский этнограф Радлов, опираясь на свои обширные наблюдения казахов и киргизов XIX в., трактовал политическую организацию кочевников как простое воспроизведение их низших политических форм на более высоком уровне. Рядовое скотоводческое хозяйство составляло основу производственной и политической жизни кочевников. Различия в уровне материального достатка и власти, имевшиеся внутри этих малых групп, позволяли отдельным лицам провозглашать себя лидерами; они регулировали внутригрупповые конфликты и организовывали защиту или нападение данной группы на внешних врагов. Радлов рассматривал появление более крупных коллективов как попытку честолюбивых сильных личностей объединить под своим контролем как можно большее число кочевников. Этот процесс мог в конце концов привести к созданию кочевой империи, однако могущество степного автократического лидера базировалось исключительно на его личности. Оно являлось результатом умелого манипулирования властью и богатством в рамках хорошо отлаженной племенной структуры. Такой правитель был узурпатором власти, и после его смерти созданная им империя тут же распадалась на составные части[8]. Бартольд, выдающийся историк средневекового Туркестана, модифицировал модель Радлова и предположил, что степное лидерство так же могло основываться на выборе самих кочевников, сделанном политическими силами внутри кочевого общества, как это случилось в период основания Второй Тюркской империи в VII в. Выборы, утверждал он, были дополнением к системе насилия в любом кочевом обществе, так как набиравшие силу лидеры притягивали своими военными и грабительскими успехами добровольных сподвижников[9]. Обе теории подчеркивали, что кочевые государства были по своей сути эфемерными и государственная организация распадалась после смерти их основателей. Кочевые государства, таким образом, лишь временно доминировали над племенной политической организацией, которая оставалась базисом социально-экономической жизни в степи.

Альтернативная группа теорий объясняла парадокс государственности, базирующейся на племенной организации, утверждая, что племенная организация разрушалась в процессе создания государства, даже если эта новая система взаимоотношений и была замаскирована использованием старой племенной терминологии. Венгерский ученый Харматта в своем исследовании по истории гуннов утверждал, что кочевое государство могло возникнуть только в результате процесса, в рамках которого сначала был разрушен племенной базис кочевого общества, а потом ему на смену пришли классовые отношения. Центральным пунктом анализа Харматты были не харизматические лидеры, а глубокие изменения социально-экономической структуры общества, вызывавшие появление автократических лидеров вроде Аттилы[10]. Несмотря на то что трудно привести очевидные доказательства такого процесса, Крэйдер, антрополог, писавший о кочевниках и проблемах образования государства, полагал, что, так как государство не может существовать вне системы классовых отношений, т. е. непосредственных производителей, обеспечивающих непроизводительный слой общества, следовательно, факт исторического существования кочевых государств предполагает наличие таких отношений[11]. Если таким государствам и не хватало стабильности, то это происходило потому, что ресурсная база в степи была слишком ограниченной для поддержания необходимого уровня устойчивости.

Существование кочевых государств было проблемой повышенной сложности для ряда марксистских интерпретаций из-за того, что кочевники-скотоводы не «укладываются» должным образом в какую-либо из стадий однолинейного исторического процесса, а также из-за того, что в периоды крушения таких государств кочевники, казалось, снова возвращались к своей прежней племенной организации, что было бы невозможным, если бы эти институты были действительно уничтожены в ходе государственного строительства. Советские авторы в своих сочинениях много внимания уделяли этой проблеме, обычно отталкиваясь от концепции «кочевого феодализма», впервые предложенной Владимирцовым в его исследовании монголов и получившей широкое признание во многом благодаря тому, что сам Владимирцов никогда не давал ее четкого определения[12]. Эта форма «феодализма» основывалась на допущении, что внутри кочевого общества существовали классы, основу которых составляла собственность на пастбища. Такое предположение подкреплялось данными об организации монгольских знамен XVIII и XIX вв., в период правления Цинской династии, когда знаменные князья были отделены от основной массы общинников, которым не разрешалось покидать границы своих округов. Предполагалось также, что археологические раскопки в древней монгольской столице Каракорум, обнаружившие следы широкого развития сельскохозяйственных общин на прилегающей к городу территории, указывают на формирование класса осевших кочевников, являвшихся опорой феодальной знати. Однако другие советские теоретики подчеркивали, что ключевым моментом была собственность на скот, а не на землю: скот находился под контролем рядовых общинников, а развитие ремесла и сельского хозяйства вполне укладывалось в рамки существующих кровнородственных структур, так что хозяйственно специализированные производители никогда не образовывали отдельного общественного класса[13]. Кроме того, приведенные примеры из истории монголов эпохи Цин или казахов периода их вхождения в Российскую империю обладают довольно ограниченной ценностью для осмысления более ранних общественных формаций кочевников. Следуя политике непрямого управления, такие оседлые империи проводили политику протекционизма в отношении привилегированного класса туземных правителей, чья экономическая и политическая власть была продуктом колониальной системы.

Оба типа теорий, вне зависимости от того, рассматривали они феномен политического господства в кочевом обществе как классово-обусловленный или полагали его продуктом аккумуляции власти харизматическими лидерами, одинаково утверждали, что создание кочевого государства являлось результатом внутреннего развития. Однако известные из истории кочевые государства были организованы таким сложным образом, который далеко превосходил требования простого кочевого скотоводства. Радлов и Бартольд подчеркивали эфемерную природу кочевого государства, но многие кочевые империи надолго переживали своих основателей (примерами чему могут служить сюнну, тюрки, уйгуры и монголы) и сравнимы по своей династической стабильности с империями оседлых соседей. За исключением монголов, все остальные степные империи использовали государственные и политические структуры без завоевания сколько-нибудь значительной территории с оседлым населением. Такие теоретики, как Харматта и Крэйдер, признававшие наличие у кочевников государства, но отрицавшие сохранение у них племенной общественной организации, были вынуждены обосновывать необходимость классовой структуры в степи, но не могли при этом привести доказательства того, что эта структура возникла в малодифференцированной и экстенсивной скотоводческой экономике. Хотя в степных обществах всегда существовала кочевая аристократия, подобное иерархическое деление не было основано на контроле за средствами производства, так как доступ к ключевым скотоводческим ресурсам осуществлялся на основе племенной принадлежности. Классовые отношения играли незначительную роль во Внутренней Азии до того момента, когда кочевники были инкорпорированы в состав оседлых государств в течение нескольких последних столетий или покинули степи и стали частью уже существующей классовой структуры.

Возможное разрешение этой дилеммы было предложено на основании сравнительных реконструкций, содержащихся в новейших антропологических исследованиях кочевых скотоводческих обществ Африки и Юго-Западной Азии. Эти исследования поставили под сомнение утверждение, что кочевые государства являются в той или иной степени результатом внутренней эволюции. Бёрнхем в сравнительной реконструкции африканского кочевого скотоводства пришел к заключению, что низкая плотность населения и свобода передвижения по местности делали автохтонное развитие любой институализированной иерархии в таких обществах невозможным. В этих условиях наиболее эффективную и выгодную модель политической организации обеспечивает сегментарная оппозиция[14]. Следовательно, развитие государств у кочевых скотоводов не было ответом на внутренний вызов; скорее оно имело место в тех случаях, когда эти скотоводы были вынуждены регулярно контактировать с более высоко организованными оседлыми государственными обществами[15]. Айронз, используя примеры из Юго-Западной Азии, пришел к аналогичному выводу: «В кочевых скотоводческих обществах иерархические политические институты порождаются только внешними контактами с государственными обществами и никогда не развиваются как результат исключительно внутренних процессов»[16].

Это утверждение имеет целый ряд далеко идущих выводов для осмысления кочевых государств Внутренней Азии. Оно не является диффузионистским объяснением. Кочевники не «заимствуют» государство; скорее, они вынуждены развивать свою собственную, специфическую форму государственной организации, чтобы эффективно налаживать отношения со своими более крупными и более высоко организованными оседлыми соседями. Эти отношения требуют гораздо более высокого уровня организации, чем тот, который необходим для решения проблем скотоводства и политических разногласий в рамках кочевого общества. Не случайно, что наименее организованные в формальном отношении кочевники были обнаружены в Африке южнее Сахары, где они крайне редко сталкивались с государственными обществами в доколониальный период, а также то, что самые высокоорганизованные в формальном отношении кочевые общества возникали на границах Китая, самого крупного и наиболее централизованного оседлого государства в мире.

Хазанов в широкомасштабном антропологическом исследовании политической организации кочевников-скотоводов утверждал, что кочевые государства были продуктом асимметричных отношений между кочевыми и оседлыми обществами, — отношений, которые были выгодны кочевникам. Говоря о Внутренней Азии, он сфокусировал свое внимание прежде всего на отношениях, порожденных завоеванием кочевыми народами областей с оседлым населением, в которых кочевники превращались в правящую элиту общества смешанного типа[17]. Однако многие кочевые государства устанавливали и поддерживали такие асимметричные отношения и без завоевания территорий с оседлым населением. Используя преимущество своей военной силы, они вымогали субсидии у соседних государств, облагали налогами и контролировали международную сухопутную торговлю, предоставляли свободу действий организованным бандам, специализировавшимся на «непосредственном присвоении» (грабеже), но не покидали при этом своего надежного степного убежища.

В Северной Азии именно взаимоотношения между Китаем и степью поддерживали государственную иерархию среди кочевников. Кочевое государство держалось за счет эксплуатации экономики Китая, а не за счет эксплуатации производительных сил разрозненных овцеводов, которых оно эффективно организовывало лишь для того, чтобы сделать вымогательство[18] у Китая возможным. Следовательно, нет необходимости постулировать развитие классовых отношений в степи, чтобы объяснить существование государства у кочевников, и не обязательно видеть в таком государстве лишь частное предприятие кочевого автократического лидера, обреченное на дезинтеграцию после его смерти. В связи с тем, что государство в степи структурировалось с помощью внешних связей, оно значительно отличалось от оседлых государств, одновременно сочетая в себе и племенную, и государственную иерархии, у каждой из которых была собственная функция.

Кочевые государства Внутренней Азии представляли собой «имперские конфедерации», автократические и государствоподобные во внешней и военной политике, но придерживавшиеся принципов совещательности и федерализма во внутренних делах.

Они включали в себя административную иерархию, состоявшую по крайней мере из трех уровней:

1) имперского лидера и его двора,

2) имперских наместников, назначаемых для контроля за племенами, входящими в империю и

3) местных племенных вождей.

На местном уровне племенная структура оставалась неизменной; властью по-прежнему обладали вожди, которые черпали влияние и силу в поддержке народа, а не в императорских назначениях на должность. Таким образом, государственная структура внесла мало изменений на местном уровне, за исключением того, что она положила конец грабежам и убийствам, характерным для степи в период отсутствия политического единства. Вассальные племена контролировались империей через систему наместников, часто — членов императорского рода. Наместники занимались решением проблем локального характера, организовывали набор рекрутов и подавляли недовольство местных племенных вождей. Имперское правительство монополизировало сферу международных отношений и военного дела, на переговорах с другими державами выступая от имени всей империи.

Стабильность этой государственной структуры поддерживалась за счет извлечения ресурсов за пределами степи. Имперское правительство обеспечивало кочевников добычей от набегов, торговыми правами и субсидиями. Хотя местные племенные вожди утратили свою автономию, взамен они получили от империи материальные выгоды, которых отдельные племена не могли бы добиться собственными силами. Эта племенная организация никогда не исчезала на местном уровне, но в периоды централизации ее роль была ограничена решением мелких внутренних дел. Когда данная система приходила в упадок и племенные вожди на местах становились независимыми, степь возвращалась к анархии.

Циклы власти

Имперская конфедерация была наиболее стабильной формой кочевого государства. Впервые она появилась у сюнну в период между 200 г. до н. э. и 150 г. н. э. и позднее была адаптирована жуаньжуанями (V в.), тюрками (VI–VIII вв.), уйгурами (VIII–IX вв.), ойратами, восточными монголами и джунгарами (XV–XVIII вв.). Монгольская империя Чингис-хана (XIII–XIV вв.) основывалась на гораздо более централизованной системе организации, ликвидировавшей существовавшие племенные связи и превратившей местных лидеров в имперских чиновников. Недолговечная империя сяньби, существовавшая во второй половине II в. н. э., была примитивной по своей структуре конфедерацией, которая распалась после смерти ее лидеров. В другие периоды, в частности между 200 и 400 и между 900 и 1200 гг., степные племена не подчинялись никакой централизованной власти.

Кочевые конфедерации имперского типа возникали только в тех случаях, когда они получали возможность установить связи с экономикой Китая. Кочевники использовали стратегию вымогательства, чтобы получить торговые права и субсидии от Китая. Они опустошали границу набегами, а затем заключали договор с китайским двором. Национальные династии в Китае[19] стремились откупиться от кочевников, так как это было дешевле, чем вести войну с народом, который мог избегнуть китайского возмездия, уходя из пределов досягаемости императорских войск. В эти периоды вся область северной границы была поделена между двумя великими державами.

Вымогательство требовало совсем другой стратегии, нежели завоевание. Хотя и принято считать, что кочевники центральных степей рыскали, подобно волкам, за Великой стеной, надеясь завоевать Китай, как только он ослабеет, на самом деле они не стремились к захвату китайской территории. Материальное благополучие, достигаемое за счет торговли с Китаем и за счет получаемых от Китая субсидий, стабилизировало власть в империи, и кочевники отнюдь не желали уничтожать этот источник дохода. Например, уйгуры настолько зависели от китайских субсидий, что даже отправляли войска для подавления внутренних восстаний в Китае и удержания у власти уступчивой национальной династии. За исключением монголов, «кочевое завоевание» имело место только после падения централизованной власти в Китае, когда не было единого правительства, у которого можно было бы вымогать. Могущественные кочевые империи возникали и рушились вместе с национальными династиями в Китае. Империи Хань и сюнну появились одна за другой в течение одного десятилетия, а империя тюрков возникла, когда Китай был объединен династиями Суй и Тан. Так же последовательно, с промежутком в несколько десятилетий, Китай и степь вступали в периоды анархии. Когда Китай погружался в пучину тяжелой смуты и экономического упадка, поддерживать прежние отношения становилось невозможно и степь превращалась в конгломерат разрозненных племен, неспособных объединиться до тех пор, пока в Северном Китае вновь не восстанавливался порядок.

Завоевание Китая иноземными династиями было делом народов Маньчжурии — либо кочевников, либо лесных племен из бассейна реки Ляохэ. Одновременное падение централизованной власти в Китае и Монголии освобождало народы этого пограничного региона от господства обеих великих держав. В отличие от племен центральной степи, тамошние «варвары» обладали эгалитарной политической структурой и имели тесные контакты с оседлым населением Маньчжурии. В периоды раздробленности они основывали маленькие государства вдоль границы, соединявшие в своей системе управления китайские и племенные традиции. Будучи островками стабильности, эти приграничные княжества ожидали момента, когда недолговечные династии, основанные китайскими военачальниками или вождями степных племен в Северном Китае, взаимно уничтожат друг друга. Когда эти династии разваливались, маньчжуры приступали к завоеванию сначала небольшой части Северного Китая, а затем, обычно в эпоху второй маньчжурской династии, — к покорению северокитайских земель в целом. Хотя объединение Северного Китая под властью иноземной династии создавало благоприятные условия для возникновения кочевого государства в Монголии, такие государства возникали редко, так как китайские династии иноземного происхождения проводили на границе политику, совершенно отличную от той, которой придерживались национальные китайские династии. Маньчжуры подрывали политическое и военное могущество степных племен и активно подавляли все попытки объединения кочевников. Кочевники из центральных степей, за исключением монголов эпохи Чингис-хана, никогда не основывали могущественные империи в тот период, когда их маньчжурские «кузены» правили в Китае. Лишь тогда, когда династии иноземного происхождения отказывались от агрессивной политики на границе, чтобы усмирить восстания внутри Китая, кочевники оказывались способны к объединению. К тому моменту, когда китайские повстанцы изгоняли иноземцев и основывали новую национальную династию, степь также объединялась и начинала вымогательские действия.

Эти взаимоотношения имели циклический характер, причем на протяжении 2000 лет каждый цикл повторялся трижды. Ледьярд, рассматривавший данную проблему в несколько отличном от нашего направлении, обнаружил в международных отношениях Маньчжурии, Кореи и Китая сходную трехчленную циклическую модель, которую он подразделял на фазы «инь» и «ян» в зависимости от того, выступал Китай в роли агрессора (ян) или обороняющейся стороны (инь). Его ян-фазы соответствуют периодам власти национальных династий в Китае, а инь-фазы — периодам правления династий иноземного происхождения. Интересно, что он также рассматривал монгольскую династию Юань как аномальный случай, хотя его анализ и не включал в себя исследование роли других кочевых империй в Монголии[20]. Однако наблюдения Ледьярда не разъясняют того, каким образом и почему развивались подобные отношения.

Чтобы разобраться в том, как могла возникнуть подобная циклическая модель, мы должны сосредоточиться на исследовании изменчивой природы политического ландшафта в районе северной границы. Там сложился тип политической экологии, при котором династии одного типа сменялись династиями другого в достаточно предсказуемом порядке, поскольку при известном наборе условий определенная социально-политическая организация обладала значительными преимуществами перед теми, структуры которых основывались на других принципах. Когда условия менялись, то именно те преимущества, которые некогда привели к политическому успеху династии, становились причинами ее крушения. Этот процесс напоминает последовательность смены экосистем после пожара в старом климаксовом лесу. В многолетнем лесу небольшое количество крупных старых деревьев доминирует над ландшафтом, не допуская появления других видов, которые не выносят естественных гербицидов и тени от старожилов. После того как лес уничтожается пожаром или другим бедствием, на смену мертвым деревьям быстро приходят более разнообразные, но менее стабильные виды растительности, которые осваивают выжженный участок. Сначала утверждаются быстрорастущие однолетние виды трав и кустарников, обладающие высокими репродуктивными показателями и образующие новый растительный покров. Они в свою очередь заменяются более стабильными видами быстрорастущих деревьев. В конце концов эти деревья образуют смешанный лес, который существует в течение многих десятилетий, пока один или два вида деревьев вновь не станут в нем доминирующими, не вытеснят остальные виды с данной территории и не возвратят лес в прежнее стабильное, климаксовое состояние, завершив тем самым полный экологический цикл.

Биполярный мир объединенного Китая и объединенной степи, деливший пограничные области пополам, был стабильным климаксовым состоянием. Пока оно существовало, не могли возникнуть никакие альтернативные политические структуры. Обоюдное разрушение порядка в степи и Китае приводило к крайне нестабильному состоянию. Возникавшие в этот период династии были многочисленны, плохо организованы, нестабильны и недолговечны; они были хорошей мишенью для атаки любого набирающего силу военачальника или племенного вождя, которому было под силу собрать войско. Им на смену приходили более организованные династии, которые восстанавливали порядок и успешно управляли обширными территориями. Династии китайского происхождения на юге и династии иноземного происхождения на северо-востоке и северо-западе делили территорию Китая между собой. В ходе войн за объединение, которые уничтожали иноземные династии и отдавали всю территорию Китая во власть национальной династии, беспрепятственно объединялась и степь, завершая тем самым очередной цикл. Временной интервал между падением крупной национальной династии и восстановлением порядка под властью стабильной иноземной династии с каждым циклом все более сокращался: столетия нестабильности следовали за падением Хань, десятилетия — после падения Тан и почти не было перерыва после свержения Мин. Продолжительность существования иноземных династий подчинялась сходной закономерности: она была наиболее короткой в первом цикле и наиболее длинной в третьем.

В сущности, я отстаиваю точку зрения, что степные племена Монголии играли ключевую роль в пограничной политике, не становясь завоевателями Китая, а Маньчжурия, ввиду ряда политических и природных условий, выступала в роли питомника иноземных династий в то время, когда национальные династии рушились под напором внутренних восстаний. Эта схема значительно отличается от ряда предшествующих теорий, которые были предложены для объяснения взаимоотношений между Китаем и его северными соседями.

Виттфогель в своем широко известном исследовании «династий-завоевателей» в Китае упустил из виду важность для китайской истории степных империй сюнну, тюрков и уйгуров, подразделяя китайские иноземные династии на основанные кочевыми скотоводами и оседлыми земледельческими племенами, причем и те и другие, по его мнению, противостояли типично китайским династиям. Акцент более на экономической, чем на политической, организации в данном случае затушевывает тот примечательный факт, что, за исключением монгольской династии Юань, все «династии-завоеватели», исследованные Виттфогелем, имели маньчжурское происхождение. Виттфогелю также не удалось провести различие между кочевниками Монголии, которые основывали степные империи и совместно с китайцами долго и успешно властвовали над пограничьем, и кочевниками Маньчжурии, которые основывали династии внутри Китая, но никогда не создавали могущественных империй в степи[21].

Быть может, наиболее значительной работой о проблеме взаимоотношений Китая и племенных народов севера является классический труд Лэттимора «Внутриазиатские границы Китая». Личное знакомство автора с Монголией, Маньчжурией и Туркестаном придало его исследованию такие яркость и силу, как ни в одной другой работе, и спустя 50 лет оно по-прежнему остается величайшим научным трудом в данной области. Особенно большую популярность приобрел «географический подход» Лэттимора (который мы назвали бы ныне культурной экологией), в соответствии с которым вся Внутренняя Азия подразделяется на несколько крупных областей со своей собственной динамикой культурного развития. Основной интерес для Лэттимора представляло возникновение на китайских границах степного скотоводства, а развитию пограничных отношений в имперский период он посвятил лишь небольшой раздел. Хотя мой настоящий анализ прочно укоренен в традиции Лэттимора, я все же хочу оспорить некоторые лэттиморовские гипотезы относительно циклов власти кочевников и происхождения династий-завоевателей.

Лэттимор описал цикл власти кочевников, согласно которому, как он считал, продолжительность существования кочевых государств составляла лишь три или четыре поколения, и ссылался при этом на пример сюнну. На первой стадии новое государство включало в себя только кочевников, на второй стадии кочевники учреждали государство смешанного типа, взимающее дань со своих оседлых подданных. Государство смешанного типа переходило в третью стадию, на которой гарнизонные войска, состоявшие из перешедших к оседлости кочевников, в конце концов получали львиную долю доходов за счет своих менее цивилизованных соплеменников, остававшихся в степи. Такие условия создавали четвертую, и последнюю, стадию, на которой происходило падение государства, потому что «различия между реальным благосостоянием и номинальной властью, с одной стороны, и реальной или потенциальной властью и относительной бедностью — с другой, становились невыносимыми, [открывая дорогу] к развалу государства смешанного типа и “возврату к кочевничеству” — в политическом отношении — у отдаленных и обособленных групп кочевников»[22]. На деле империя сюнну не обнаруживает подобной закономерности. Сюннуские лидеры утвердили и удерживали свою власть над кочевниками безо всякого завоевания оседлых регионов, которое требовало создания гарнизонных войск. Это было государство, чья правящая династия существовала непрерывно в течение не четырех поколений, а 400 лет. Когда же, после падения Ханьской династии, один из правителей сюнну основал недолговечную династию на границах Китая, отдаленные группы кочевников не вернулись в степь, а наоборот, захватили государство этого правителя, решив, что он обделяет их доходами от дани.

Говоря о династиях-завоевателях, Лэттимор признавал, что существовало различие между кочевыми народами открытых степей и народами смешанного культурного облика, населявшими окраинные зоны пограничья. Он отметил, что именно эти окраинные территории, а не открытые степи, были родиной династий-завоевателей[23]. Однако, подобно Виттфогелю, ему не удалось показать, что абсолютное большинство успешных династий-завоевателей происходило именно с маньчжурской окраины, а не откуда-нибудь еще. Так, полагая Чингис-хана выдающимся примером пограничного лидера, он проигнорировал свое собственное различие между обществами открытых степей и смешанными пограничными обществами, так как Чингис-хан был так же далек от пограничья, как и любой предшествующий ему сюннуский или тюркский лидер в Монголии. Причина этого кажущегося географического противоречия состоит в том, что само определение пограничья радикально изменялось в зависимости от того, управляла Северным Китаем национальная или иноземная династия. Южная Монголия становилась «переходной пограничной зоной» только тогда, когда иноземные династии проводили политику, рассчитанную на разрушение политической организации в степи. Но когда национальные династии и степные империи делили пограничье между собой, для политически автономных обществ смешанного типа не оставалось места.

Эти критические замечания указывают на сложность исторических процессов во Внутренней Азии и на необходимость исследовать их как результат меняющихся со временем отношений между народами. Монгольскую степь, Северный Китай и Маньчжурию следует анализировать как части единой исторической системы. Хронологическое сопоставление основных национальных и иноземных династий в Китае и империй в степи послужит отправной точкой для создания подобной модели (табл. 1.1). Оно даст нам самое общее представление о процессе «ротации» династий, состоящем из трех циклов (лишь монголы выпадают из фазового деления) и очерчивающем параметры пограничных отношений. Здесь мы дадим лишь краткое описание развития пограничных отношений, а проблемы отдельных исторических периодов будут более подробно рассмотрены в следующих главах книги.

Хань и сюнну были тесно связаны между собой как части биполярной пограничной структуры, сформировавшейся в конце III в. до н. э. Когда империя сюнну утратила свою гегемонию в степи около 150 г. н. э., ей на смену пришли племена сяньби, основавшие слабоструктурированную империю, жившую за счет набегов на Китай и распавшуюся после смерти ее лидера в 180 г. н. э. В том же году в Китае произошло крупное восстание. В течение последующих 20 лет династия Поздняя Хань существовала лишь номинально, население Китая стремительно беднело, а его экономика приходила в упадок. Следует подчеркнуть, что не кочевники, а китайские повстанцы уничтожили империю Хань. На протяжении последующих полутора столетий, пока военачальники всех мастей сражались друг с другом за власть в Китае, маньчжурские преемники сяньби основывали свои маленькие государства. Из последних наиболее жизнеспособным оказалось муюнское государство Янь, которое установило контроль над северо-востоком Китая в середине IV в. Оно создало структуру, целиком унаследованную тоба (тобасцами), другим сяньбийским племенем, свергнувшим власть Янь и подчинившим себе весь Северный Китай. Лишь после объединения Северного Китая кочевники Монголии вновь образовали централизованное государство, возглавляемое племенем жуаньжуаней. Жуаньжуани, однако, никогда реально не контролировали степь, потому что тоба учредили в пограничной зоне крупные гарнизоны и вторгались на территорию Монголии, чтобы захватывать максимально возможное число скота и пленников. Эти вторжения были столь успешны, что жуаньжуани не представляли опасности для Китая вплоть до последних лет существования тобасской династии, когда тоба китаизировались и начали проводить политику умиротворения, сходную с ханьской.

Примечание. Официальные даты, традиционно указывающие на год создания и падения династий, часто ошибочны. Для национальных династий даты их основания обычно правильны, а даты падения указаны более поздние, так как имена этих династиий в течение десятилетий после их падения использовались в качестве вывески правящими военачальниками. Для большинства иноземных династий верно обратное. Даты их основания отодвигались в глубь прошлого и возводились к основателям маленьких пограничных государств, позднее ставших могущественными, но даты их падения — правильные (Wittfogel K., Feng Chia-sheng. History of Chinese Society: Liao. P. 24–25). Прописными буквами обозначены сильные степные империи.

Внутреннее восстание уничтожило династию Вэй и положило начало новому объединению Китая под властью династий Западная Вэй и Суй в конце VI в. Жуаньжуаней сокрушили их прежние вассалы, тюрки, которые так напугали правителей Китая, что последние выплачивали им огромную дань шелком, чтобы сохранить мир. Пограничье опять стало биполярным, и тюрки начали политику вымогательства, сходную с той, которую практиковали сюнну. Во время падения Суй и возвышения Тан тюрки не предпринимали попыток захвата Китая, а, напротив, поддерживали различных китайских претендентов на имперский престол. Когда Танская династия начала клониться к упадку, она не могла справиться с внутренними восстаниями и стала призывать на помощь кочевников, чтобы подавлять бунты. Например, уйгуры в середине VIII в. подавили восстание Ань Лу-шаня, продлив существование Тан еще на столетие. После того как уйгуры пали жертвами атаки кыргызов в 840 г., в центральных степях начался период анархии. Династия Тан была уничтожена следующим большим восстанием в Китае.

Падение Тан дало возможность развиваться государствам смешанного типа в Маньчжурии. Наиболее важным из них было государство Ляо, созданное кочевниками-киданями. Кидани собрали осколки, оставшиеся после падения целого ряда недолговечных династий, образовавшихся на руинах Тан в середине X в. В Ганьсу возникло Тангутское государство, а остальной Китай оказался в руках национальной династии Сун. Подобно существовавшему задолго до Ляо муюнскому государству Янь, кидани практиковали дуальную систему управления, соединяя китайскую и племенную модели организации. Так же, как и Янь, Ляо пало жертвой еще одной группы маньчжурского происхождения — лесных племен чжурчжэней, которые свергли господство киданей в начале XII в., провозгласили династию Цзинь и приступили к завоеванию всего Северного Китая, оттеснив Сун на юг страны. До этого момента первые два цикла были в целом сходными по структуре, однако возвышение монголов разрушило эту модель и породило важные последствия не только для Китая, но и для всего мира.

Никогда ни одно кочевое государство не возникало в Монголии в тот период, когда в Северном Китае происходили междоусобицы, следовавшие за падением многовековой национальной династии. Восстановление порядка иноземными династиями из Маньчжурии стабилизировало границу и было тем единственным стимулом, который вызывал к жизни формирование централизованных государств в степи. Эти иноземные династии осознавали опасность, исходившую из Монголии, и вмешивались в политическую жизнь степи с целью ослабления кочевников. Они использовали стратегию «разделяй и властвуй», организовывали массовые вторжения в степь, которые заканчивались угоном значительного количества людей и скота, устанавливали систему брачных союзов, чтобы привязать к себе часть племен. Эта стратегия хорошо работала: жуаньжуаням никогда не удавалось эффективно противостоять Тоба Вэй, а при династиях Ляо и Цзинь племена Монголии и вовсе не могли объединиться, пока не появился Чингис-хан. Позднейший успех Чингис-хана не должен затмевать те трудности, с которыми он столкнулся в деле объединения степи против чжурчжэней, — это потребовало большей части его взрослой жизни, и в ряде случаев он был близок к поражению. Его государство было весьма своеобразным по своей природе. Высокоцентрализованное, с дисциплинированной армией, оно покончило с властью автономных племенных вождей. Однако, подобно предшествующим объединителям Монголии, целью Чингис-хана первоначально было вымогательство у Китая, а не захват его. Чжурчжэньский двор, хотя и был сильно китаизирован в культурном отношении, отвергал политику умиротворения и отказывался договариваться с монголами. Войны, длившиеся на протяжении следующих трех десятилетий, опустошили большую часть Северного Китая и отдали его во власть монголов. Отсутствие у последних заинтересованности и готовности управлять Китаем (а не вымогать у него) выразилось в том, что они не объявляли имя новой династии и не учреждали регулярной администрации вплоть до правления внука Чингис-хана, Хубилай-хана.

Победа Чингис-хана демонстрирует, что та модель, которую мы представили, является вероятностной, а не детерминистской. В периоды беспорядка всегда выдвигались племенные вожди, подобные Чингис-хану, однако их шансы объединить степь несмотря на решительное сопротивление существовавших маньчжурских государств, опиравшихся на богатства Китая, были невелики. Таким образом, хотя жуаньжуани и были явными неудачниками, сменившие их тюрки создали огромную империю, более великую, чем империя сюнну, не потому, что были столь уж талантливы, а потому, что имели возможность эксплуатировать новые китайские государства, которые щедро оплачивали мир на своих границах. Чингис-хан вынужден был перебороть огромные трудности: чжурчжэни были могущественны, Монголия не знала единства с момента падения уйгуров (более трех столетий тому назад), сами монголы были сравнительно слабым степным племенем. Столкновение могущественного кочевого государства и сильной иноземной династии в Китае было уникальным и крайне разрушительным событием. Монголы использовали традиционную стратегию беспощадных атак, чтобы добиться заключения выгодного перемирия, но эта стратегия не сработала, так как чжурчжэни отвергли предложение о мире и вынудили монголов наращивать военное давление до тех пор, пока сами не пали его жертвой.

Монголы были единственными кочевниками из центральных степей, захватившими Китай, но это завоевание изменило отношение китайцев к номадам на все последующие эпохи. Описанный выше порядок смены циклов власти как будто предсказывал возвышение степной империи после свержения китайскими повстанцами чжурчжэней и объединения Китая под властью династии типа Мин. При Минах такие империи, возглавляемые сначала ойратами, а затем восточными монголами, возникали, но они были нестабильны, потому что до середины XVI в. кочевники были не способны организовать систему регулярной торговли и получения субсидий из Китая. Так как память о монгольском вторжении была еще свежа, Мин игнорировала ханьский и танский опыт и проводила политику изоляционизма, опасаясь, что кочевники могут свергнуть ее власть. Номады отвечали постоянными набегами на границу, атакуя Мин больше, чем какую-либо другую китайскую династию. Когда Мин в конце концов перешла к политике задабривания кочевников, атаки в основном прекратились и на границе был восстановлен мир. Когда же в середине XVII в. Мин была уничтожена китайскими повстанцами, именно маньчжуры, а не монголы завоевали Китай и провозгласили династию Цин. Подобно прежним правителям из Маньчжурии, Цины использовали дуальную структуру управления и успешно предотвращали политическое объединение степи, кооптируя монгольских вождей в состав империи и разделяя племена на небольшие административные единицы под имперским контролем. Период традиционных взаимоотношений между Китаем и Внутренней Азией закончился, когда современное вооружение, транспортные системы и новые формы международных политических отношений разрушили китаецентричный мировой порядок в Восточной Азии[24].

Культурная экология

Внутренняя Азия и Китай взаимодействовали в пограничной области, которую можно разделить на четыре основные экологические и культурные зоны: Монголию, Северный Китай, Маньчжурию и Туркестан[25]. Монголия была родиной кочевников, разводивших скот в степях и на склонах гор. Кочевники, с сезонными миграциями, экстенсивной экономикой, низкой плотностью населения и племенной политической организацией, были почти во всех отношениях противоположны китайцам, чье общество зиждилось на интенсивном орошаемом земледелии на землях с высокой плотностью населения и управлялось централизованным бюрократическим аппаратом. Пропасть между этими двумя обществами была выражена также географически, так как граница между ними была линейной и проходила вдоль Великой Китайской стены — чрезвычайно величественного сооружения, первоначально построенного при династии Цинь в конце III в. до н. э., чтобы отграничить и отделить Китай от мира кочевников. Китай и Монголию можно легко выделить в отдельные категории, а географические ареалы к востоку и западу от них имеют более сложный характер. И Маньчжурия, и Туркестан включали в себя несколько экологических зон, населенных различными народами, — как кочевыми, так и оседлыми. Эти регионы находились под властью Китая и Монголии, когда те были могущественны, но когда Китай и степь периодически погружались в анархию, в пограничных регионах возникали собственные независимые государства, которые инкорпорировали элементы как китайской, так и кочевой культур.

Монголия занимает плато площадью 2 700 000 км² в центральной части Евразии. Для нее характерен континентальный климат с очень суровыми зимами, жарким летом и относительно небольшим количеством осадков. Монголия в основном покрыта степями, так как представляет собой восточную часть великой Евразийской степи, всхолмленные травянистые равнины и лесистые участки которой пересекаются горными кряжами, тянущимися от границ Маньчжурии на востоке до Черного моря и равнин Венгрии на западе. Монгольская степь расположена на большей высоте, чем тюркские степи к западу от нее, лежащие примерно на уровне моря, и достигает высоты 1500 м. над уровнем моря и более. Этот перепад высот очерчивает экологическую границу Монголии на западе и традиционно совпадает с границей ее политического и культурного влияния.

Пустыня Гоби занимает 2/3 площади Монголии. Как отмечали многие географы, Гоби в действительности не пустыня, а очень сухая степь. Она отделяет друг от друга северную и южную пастбищные зоны, обычно называемые Внешней и Внутренней Монголией на основании их географической близости к Китаю. Гоби имеет наиболее засушливый характер в центральной части, где обитает сравнительно небольшое количество людей и скота, а основная часть монгольского кочевого населения проживает на границах плато. Лучшие пастбища расположены на северной окраине, в бассейнах рек, впадающих в озеро Байкал, и притоков реки Амур, а также по склонам Алтайских гор. Пограничные с Китаем степи, в особенности плато Ордос, плато Жэхэ и Западная Монголия традиционно были местом обитания большого числа кочевников, хотя сегодня китайские земледельческие поселения значительно потеснили их[26].

Монгольское плато разделяет зоны, чрезвычайно различные в экологическом отношении. На севере и северо-востоке оно примыкает к сибирским лесам. Эта территория была населена малочисленными племенами охотников и оленеводов. Кочевники, лучше организованные и более могущественные в военном отношении, чем лесные племена, стремились установить свой контроль над Сибирью, чтобы получать оттуда меха и другие лесные богатства. Их взаимодействие, однако, не было односторонним, так как лесные племена, познакомившись с образом жизни кочевых скотоводов, переселялись на юг и становились частью степного мира. Однако сибирские леса были неподходящим местом для экстенсивного овцеводства или коневодства, а олени не могли питаться травой, поэтому эти регионы оставались различными в культурном отношении. История взаимоотношений народов и культур монгольско-сибирского пограничья по-прежнему остается темной из-за недостатка письменных источников и археологических изысканий по этому вопросу.

Южный край монгольского плато, возвышающийся над Китаем, был очерчен Великой стеной. Линия границы здесь была твердо зафиксирована, так как она пересекала переходную зону, одинаково пригодную и для кочевников, и для земледельцев. Но не пастбища притягивали сюда кочевников, а богатства Китая, делавшие эту границу лакомым кусочком для всех степных племен. Для кочевников Китай был кладезем материальных благ, страной оживленных приграничных рынков и объектом набегов — за зерном, тканями и рабами, а также источником предметов роскоши, таких как шелк и вино, которые вымогались под видом подарков у китайского правительства. На протяжении всей истории Китая эта граница оставалась поразительно устойчивой, так как Китай стремился изолировать свое пограничное население от неподчинявшихся ему кочевников севера.

Граница, проходящая по монгольскому плато, представляла собой центральный отрезок северных рубежей Китая. Хотя с точки зрения Монголии сельскохозяйственный Китай казался единым целым, занимающим бассейн могучей реки Хуанхэ и ее притоков, с точки зрения китайцев в нем выделялись по меньшей мере четыре различных региона. На востоке лежала гладкая, низменная пойма Хуанхэ, где располагалось большинство имперских столиц, таких как Лоян, Кайфын и Пекин. Холмы и горы плато Жэхэ отделяли ее от Монголии, а на северо-западе, в долине нижнего течения реки Ляохэ, она соединялась узким коридором с Маньчжурской равниной. Ввиду того что восточная часть равнины была очень плоской, потенциальный агрессор, который смог прорваться в этом месте через границу, в дальнейшем уже не встречал на своем пути никаких естественных преград. Далее к западу располагались лессовые возвышенности — области сложной системы стока и глубокой эрозии, которые тем не менее были довольно плодородными. Здесь в периоды династий Ранняя Хань и Тан находилась имперская столица Чанъань (современный город Сиань). Непосредственно к северу от лессовых возвышенностей подковообразная излучина Хуанхэ прорезывала степи и пустыни Ордоса. Это был опасный и вечно неспокойный участок, так как Китай определял как свою естественную политическую границу излучину реки, невзирая на то, что она проходила прямо по степной территории и становилась объектом агрессии кочевников. Засушливый Ганьсуйский коридор был северозападным продолжением Китая. Его население и культура были преимущественно китайскими, хотя здесь чувствовалось и мощное культурное влияние Туркестана. Область Ганьсу граничила с землями кочевников Монголии на севере и Кукунора на юго-западе, а в горах юго-востока смыкалась с территорией тибетских народов.

Другим важным регионом Китая, оказывавшим заметное, хотя и косвенное влияние на северную границу, был бассейн нижнего течения реки Янцзы, за которой начинался Южный Китай. В Северном Китае выращивали пшеницу и просо, там было холодно зимой и жарко летом, пехота и конница беспрепятственно двигались из одной области в другую. К югу от реки Фэй, в бассейне Янцзы, Китай становился совершенно другой страной — краем озер, рек и болот с теплым влажным климатом, способствующим возделыванию риса. Иноземным династиям было нелегко завоевать Южный Китай, потому что их лошади вязли в грязи, а военачальники не разбирались в методах ведения речных и морских сражений, что было необходимо для контроля над стратегическими водными путями региона. При династии Хань район Янцзы был южной окраиной империи, часто служил местом ссылки. Но после распада Поздней Хань политическая и экономическая значимость этого региона возросла. К эпохе Тан юг стал самым густонаселенным и производительным районом Китая, но в связи с тем, что север был колыбелью китайской цивилизации, там оставался центр государственной власти. Китайские династии никогда не покидали север по доброй воле, даже тогда, когда он утратил свою экономическую самостоятельность. Защита северных рубежей всегда была в большей степени общеимперским, нежели местным делом. Когда другие, более поздние, династии размещали на севере свои столицы и сосредоточивали вдоль границы с Монголией крупные регулярные армии, большая часть продовольствия и финансовых средств поступала на их поддержание с юга.

На востоке и западе Северный Китай и Монголия соседствовали с Маньчжурией и Туркестаном — двумя регионами, не входившими ни в один лагерь, так как они опирались на экономику смешанного типа. Когда Китай и степь объединялись в сильные империи, Маньчжурия и Туркестан становились пешками в большой борьбе на границе, но когда централизованная власть рушилась, они образовывали свои собственные государства, имевшие большую историческую значимость, так как большинство успешных иноземных правителей Китая происходили не из монгольских степей, а из пограничных земель Маньчжурии.

Монгольская степь была отделена от Маньчжурии Хинганским хребтом на севере и нагорьем Жэхэ на юге. Кочевые народы Монголии занимали западные склоны Хинганского хребта, которые были продолжением степной экологической зоны, но сравнительно мало использовали гораздо более обрывистые восточные склоны хребта, спускавшиеся в Маньчжурскую котловину. Большое пространство между Хинганским хребтом и нагорьем Жэхэ занимала всхолмленная травянистая равнина, выходившая за пределы плато в Маньчжурию, образуя степь Ляоси. В этом районе проживало значительное число кочевников, близких по культуре кочевникам монгольского плато, но отличавшихся от них политической историей и традициями.

Собственно Маньчжурия подразделялась на четыре большие зоны. Первая охватывала равнину нижнего течения реки Ляохэ и Ляодунский полуостров — область, пригодную для земледелия, население которой было по своей культуре китайским по крайней мере с эпохи Борющихся царств. Она соединялась с северокитайской равниной узким коридором, который проходил между горами и морем в местности Шаньхайгуань. Ляодунский полуостров весьма напоминал Шаньдун, с которым он был разделен коротким морским заливом. Так как Маньчжурская равнина и Ляодунский полуостров были физически изолированы от Китая, они становились уязвимыми для атак кочевников-скотоводов или лесных племен и в эпохи раздробленности в Китае попадали под их контроль. Второй экологической зоной в Маньчжурии были западная степь Ляоси и нагорье Жэхэ, район обитания кочевников-скотоводов. Несколько отдаленные от собственно Монголии, они провозглашали свою политическую независимость, когда это было возможно, а тесное соседство с земледельцами маньчжурской равнины обеспечивало им доступ к экономической базе оседлых народов, которая была богаче и проще в использовании, чем другие районы пограничья. Самая крупная экологическая зона Маньчжурии состояла из густых лесов, разделявших Сибирь и Корею. Эти леса были населены племенами, экономика которых имела смешанный характер — животноводческий и земледельческий. В отличие от степных племен на западе они разводили свиней — животных, не встречавшихся у кочевников-скотоводов. Тихоокеанское течение сформировало условия для образования четвертой, прибрежной морской зоны, расположенной далеко на севере. Эту зону населяли охотники и рыболовы, отрезанные от остальной части региона и игравшие незначительную роль в его истории. Богатая земля с суровыми зимами, Маньчжурия была родиной целого ряда разнообразных культур на сравнительно ограниченной территории.

Туркестан представлял собой обширный засушливый регион, состоящий из пустынь, оазисов и сухих степей, протянувшихся от Ганьсуйского коридора до Аральского моря, и ограниченный на юге горами Тибета, Памира и Гиндукуша, а на севере — Тянь-Шанем и великой Евразийской степью. Восточная граница Туркестана с Монголией не была отчетливо выражена, так как равнины Монголии постепенно переходили в сухие степи Туркестана, которые становились все более и более засушливыми и в итоге превращались в области, непригодные для кочевого скотоводства. Собственно Туркестан делился на западную и восточную части, отделенные друг от друга Памирскими горами. Поселения в Восточном Туркестане были сосредоточены в оазисах, нанизанных, как бусины на ожерелье, по периметру Таримской котловины. Каждый оазис использовал для орошения своих сельскохозяйственных угодий воду какой-нибудь небольшой горной речушки, и производство продовольствия в нем ограничивалось удовлетворением нужд местного населения. Обширная внутренняя часть котловины была почти необитаемой. Западный Туркестан занимал области стока Амударьи и Сырдарьи (называвшихся также Окс и Яксарт), образовывавших область, традиционно известную как Трансоксания. Эти реки были гораздо полноводнее тех, что текли в Восточном Туркестане, и здешний климат был менее суровым. Следовательно, запад был населен более густо, чем восток, и там могли существовать такие крупные города, как Бухара и Самарканд. Огромный по территории, но незначительный по населению, Туркестан традиционно связывал между собой восточную и западную части Азии караванными дорогами, по которым везли предметы роскоши. Это разделение восточной и западной частей Туркестана вдоль линии, проходящей по горам Алтая,

Тянь-Шаня и Памира, было не только физико-географическим, но и культурным. Оно знаменовало собой великую евразийскую культурную границу между теми кочевниками, которые ориентировались на Восток (Китай), и теми, которые ориентировались на Запад (Иран и Европу).

Кочевое скотоводство во Внутренней Азии

Кочевое скотоводство было господствующим образом жизни во Внутренней Азии на протяжении большей части ее известной истории. Хотя сторонние наблюдатели часто уничижительно называли это скотоводство примитивным, в действительности оно было совершенным экономическим инструментом для эксплуатации ресурсов степи. Однако такой образ жизни был столь чужд соседним оседлым цивилизациям, что недопонимание и неверное истолкование его были неизбежны. История кочевников и их взаимоотношения с окружающим миром определялись «врожденными особенностями» кочевого социума: циклами кочевок, потребностями скотоводческого хозяйства, экономической нестабильностью и структурой базовой политической организации.

Термином «кочевое скотоводство» обычно обозначают форму подвижного скотоводства, при которой семьи мигрируют вместе со своим скотом от одного сезонного пастбища к другому в течение годового цикла. Наиболее характерной культурной чертой этого типа экономической адаптации является высокая мобильность кочевых скотоводческих обществ, адаптированных к нуждам стада. Следует сразу же заметить, однако, что не существует взаимно однозначного соответствия между кочевничеством (номадизмом), скотоводством и определенным типом культуры. Существуют скотоводы, не являющиеся кочевниками (например, современные фермеры-животноводы), и кочевники, которые не являются скотоводами (например, охотничьи народы). Есть также общества, в которых мобильные формы скотоводства являются лишь разновидностью экономической специализации, при которой индивидуальные пастухи пасут скот за деньги (как, например, в овцеводческих хозяйствах Западной Европы и Австралии и на фермах по разведению крупного рогатого скота в Северной Америке). Когда разведение скота представляет собой специализированное занятие, прочно укорененное в оседлой культуре, не возникает обособленного скотоводческого общества.

Скотоводство во Внутренней Азии традиционно зависело от эксплуатации обширных, но доступных лишь в определенные сезоны степных и горных пастбищ. Поскольку люди не могут питаться травой, разведение скота, который ее усваивал, было эффективным способом эксплуатации энергии степной экосистемы. Стада состояли из нескольких видов травоядных животных, включая овец, коз, лошадей, крупный рогатый скот, верблюдов и иногда яков. Не было специализированного разведения определенного вида животных, как, например, у бедуинов-верблюдоводов на Ближнем Востоке и оленеводов в Сибири. Идеал кочевников Внутренней Азии — иметь все виды животных, необходимые для пропитания и транспорта, чтобы семья или племя могли самостоятельно обеспечивать себя продукцией скотоводческого хозяйства. Конкретное распределение животных внутри стад отражало как экологические различия, так и культурные предпочтения, но в целом их состав был сходным вне зависимости от того, занимали кочевники степные или горные пастбища. Вариации в составе стада чаще всего встречались у кочевников, занимавших периферийные зоны, где, например, козы выживали лучше, чем овцы, или засушливость климата более располагала к верблюдоводству, чем коневодству.

Овцы, без сомнения, были самыми важными животными из тех, которых разводили ради пищи, и составляли основу скотоводства во Внутренней Азии. Они обеспечивали молоко и мясо для питания, шерсть и шкуры для одежды и жилища и навоз, который высушивался и использовался в качестве топлива. Овцы быстро размножались и кормились самыми разнообразными видами степных растений. На монгольском плато они составляли от 50 до 60 % поголовья всех стад, хотя их численность уменьшалась в тех частях Монголии, где пастбища были бедны травой, например в безводных пустынях, на больших высотах или на границах с лесными массивами. Процент овец в стаде достигал максимального уровня у кочевников, которые разводили их ради торговли овчиной или поставляли мясо на городские рынки. Например, в одних и тех же экологических условиях в районе Кульджи (долина реки Или, XIX в.) овцы составляли 76 % поголовья у тюркоязычных казахов, вовлеченных в торговлю овчиной, и лишь около 54 % — в стадах монголоязычных калмыков, ориентированных в основном на производство продуктов питания[27].

Хотя овцы играли более важную роль в экономическом отношении, самое почетное место у степных кочевников занимала, бесспорно, лошадь. В традиционном скотоводстве Внутренней Азии использование лошади изначально получило очень большое значение. Лошади были жизненно необходимы для обеспечения благополучия кочевых обществ Внутренней Азии, так как они позволяли быстро перемещаться на большие расстояния и осуществлять коммуникацию и взаимодействие между племенами и народами, вынужденными жить вдалеке друг от друга. Степные лошади были низкорослы и выносливы, паслись на открытых пастбищах в течение всей зимы, обычно без фуража. Они обеспечивали дополнительный источник мяса, а сброженное кобылье молоко (кумыс) было излюбленным напитком в степи. Роль лошади наиболее ярко проявлялась в военных мероприятиях кочевников: лошади придавали их небольшим отрядам подвижность и боевую силу, которая позволяла сокрушать гораздо более крупных противников. Устные сказания Внутренней Азии воспевали лошадь, а принесение ее в жертву было важным ритуалом в традиционных религиях[28]. Человек на коне стал символом степных кочевников и как метафорическое обозначение непобедимой мощи проник в культуры соседних оседлых обществ. Однако, хотя некоторые антропологи определяют кочевые культуры как культуры лошади, ее использование никогда не было приоритетным степных племен, несмотря на всю культурную и военную важность этого животного. Хотя об овцах и не было великих сказаний, мелкий рогатый скот всегда был основой степной экономики, а разведение лошадей служило лишь важным дополнением к труду овцеводов[29].

Для успешного разведения крупного рогатого скота и лошадей требовались регионы с более влажным климатом. По этой причине их численность была выше в тех частях степи, где имелись реки и хорошие пастбища. Лошадей и коров следовало выпасать отдельно от мелкого рогатого скота, учитывая особенности их питания. Овцы и козы съедали траву почти без остатка, и крупные животные не могли пастись вслед за ними. Нужно было либо отводить специализированные пастбища для крупного скота, либо выпасать его перед овцами и козами (если использовалось одно и то же пастбище). В засушливых областях, где разводить лошадей и крупный рогатый скот было очень трудно, увеличивалось поголовье верблюдов. Верблюды Внутренней Азии в основном двугорбые и относятся к виду, известному под названием «бактриан». В отличие от ближневосточных родственников у верблюдов-бактрианов густой шерстяной покров, который позволяет им переносить холодные зимы. На протяжении более 2000 лет верблюды были основным средством передвижения на сухопутных караванных дорогах, а их шерсть до сих пор является ценным экспортным продуктом, так как идет на изготовление тканей. Яки встречались во Внутренней Азии сравнительно редко, в основном близ границы с Тибетом. Они хорошо чувствовали себя на больших высотах, но их можно было скрестить с коровой и получить помесь (по-тибетски дзо, по-монгольски хайнак), которая неплохо переносила и низкие высоты, была более послушной и давала молоко лучшего качества.

Кочевой образ жизни основывался на сезонной миграции людей и скота. Жилище и предметы домашнего обихода должны были быть разборными и транспортабельными. В этом отношении нет ничего более удивительного, чем юрта, которой пользовались на территории всей евразийской степи. Ее основу составляет набор складных деревянных решеток которые устанавливаются по кругу, обрамляя дверную коробку. Изогнутые или прямые деревянные планки укрепляются по верху деревянной решетки и присоединяются к круглому деревянному венцу таким образом, что образуют полукруглый или конический купол (в зависимости от угла, под которым крепятся). Полученная конструкция весит совсем немного, но исключительно крепка и обладает большой устойчивостью. Зимой юрту покрывают толстыми кусками шерстяного войлока, который обеспечивает ей герметичность и тепло даже в лютые морозы. Летом верхний слой войлока убирают и заменяют его тростниковыми циновками, которые не препятствуют циркуляции воздуха. В древности[30] юрты устанавливались на больших повозках и передвигались вместе с ними как единое целое, но к средневековью такой способ почти перестал применяться. Использование для перевозки грузов колесных повозок, запряженных быками или лошадьми, всегда было характерной чертой кочевничества во Внутренней Азии, тогда как на Ближнем Востоке кочевники не использовали колесных видов транспорта[31].

В большинстве скотоводческих обществ пастбища находились в общем пользовании крупных родственных групп, а скот находился в частной собственности. Сезонные миграции носили не беспорядочный характер, а осуществлялись в пределах определенных пастбищных угодий, к которым та или иная группа имела доступ. Там, где пастбища были обильными, кочевники предпочитали иметь лишь несколько постоянных стоянок, на которые они ежегодно возвращались. Если же доступны были только скудные пастбища, миграционный цикл характеризовался более частыми перекочевками и большим разнообразием мест расположения стоянок. При отсутствии внешней власти пастбищная территория кочевника зависела также от могущества его родственной группы. Сильнейшие племена и кланы предъявляли права на лучшие пастбища в лучшее время года, а более слабые группы могли воспользоваться этими пастбищами лишь после того, как сильные уходили дальше. Для кочевников время и место были тесно связанными понятиями, что выражалось в праве пользования пастбищами в определенное время года, а также в установлении права собственности на постоянные природные ресурсы вроде источников воды; специальная собственность на землю как таковая обладала незначительной внутренней ценностью[32].

Цикл миграций скотоводов Внутренней Азии складывался из четырех сезонных компонентов, каждому из которых были присущи свои особые характеристики. Континентальный климат региона характеризуется резкими перепадами температуры, самым суровым временем года является зима. Расположение зимних стоянок было решающим моментом для выживания кочевников, так как эти стоянки должны были обеспечить убежище от ветра и предоставить подходящее пастбище. Однажды выбранные зимние стоянки обычно не менялись в течение сезона. Излюбленными местами стоянок были низкие горные долины, поймы рек и впадины в степи. Герметичность и гладкая округлая форма юрты обеспечивали необходимую защиту от сильного ветра даже при самых низких температурах. В связи с тем что заготовка сена впрок почти или вообще не практиковалась, плодородие зимнего пастбища накладывало ограничения на общее поголовье выпасаемого скота. Предпочтение по возможности отдавали открытым пастбищам[33], где не было снега, но если почва имела снежный покров, сначала выпускали лошадей, чтобы они смогли разбить копытами ледяную корку и сделать доступной находящуюся под ней траву. Этот участок затем мог быть использован для выпаса других животных, которые не умели добывать корм из-под снега. Зимние пастбища обеспечивали лишь самый необходимый минимум пропитания, причем на открытых пространствах скот значительно терял в весе.

После таяния снегов и выпадения весенних дождей наступала пора цветения новых пастбищ. Хотя в остальные времена года степь была бурой и безводной, весной ее обширные пространства превращались в мягкий зеленый ковер, вышитый алыми маками. Кочевники широко рассеивались по степи, чтобы воспользоваться преимуществами обильных пастбищ. Они продвигались к озерцам талой воды, образовавшимся в низинах, чтобы напоить крупный рогатый скот и коней. Овец на этих пастбищах поить было не нужно, так как они получали всю необходимую влагу из трав и росы. Скот, ослабевший от зимних стуж и голода, начинал прибавлять в весе и набирать жизненную силу. Весной происходило ягнение овец и появлялось свежее молоко. Со взрослых животных стригли шерсть. Но даже летом, которое было одним из лучших времен года, всегда сохранялась опасность стихийного бедствия — когда на степь внезапно обрушивались снежные бури и она оказывалась скованной льдом. В такой ситуации бо́льшая часть скота, в особенности молодняк, могла погибнуть. Такие события случались редко, однако они травмировали скотоводческую экономику на многие годы.

Когда трава высыхала и озерца испарялись, начиналась перекочевка на летние пастбища. Кочевники, живущие в равнинных степях, должны были перемещаться на север, в области более высоких широт, а живущие в предгорьях отправлялись еще выше в горы, где их ожидала «вторая весна». На летних стоянках скот быстро прибавлял в весе. Кобыл доили, чтобы получить кумыс, легкий хмельной напиток, любимый кочевниками Внутренней Азии (более крепкие алкогольные напитки они получали, торгуя с оседлыми обществами). Молоко других животных, в основном овец, перерабатывали в творог, а потом высушивали до состояния крепких, как камень, шариков, которые заготавливали на зиму. Шерсть овец, коз и верблюдов промывали и скручивали в нити, из которых делали веревки; из окрашенной шерсти ткали коврики, переметные сумки или узелковые ковры. Большая часть овечьей шерсти шла на изготовление войлока, для чего ее сначала били, поливали кипящей водой, а потом раскатывали до тех пор, пока волокна не сплетались так плотно, что образовывали ткань. Войлок иногда украшали полосками окрашенной шерсти, накладываемой на его поверхность перед катанием. Тяжелые войлочные полосы, изготовленные из грубой шерсти, использовались для покрытия юрт, а более тонкая ягнячья шерсть шла на изготовление накидок, зимней обуви и чепраков.

Летний лагерь оставляли с первыми признаками холодной погоды и возвращались на зимние стоянки. Осень — время случки овец, чтобы окот пришелся на весну, так как ягнята, родившиеся вне сезона, очень часто погибали. Те кочевники, которые заготавливали сено, косили его именно осенью, однако гораздо более распространен был выпас скота вдали от зимних стоянок, чтобы сохранить близлежащие пастбища «на черный день». В тех областях, где кочевники не могли поставлять свой скот на рынки оседлых государств, они резали его и коптили мясо на зиму (особенно если зимние пастбища были ограничены). Кочевники старались содержать столько скота, сколько возможно, так как в случае стихийного бедствия, когда половина стада погибала вследствие мороза, засухи или мора, владелец 100 голов мог гораздо быстрее восстановить прежнюю численность своего стада, чем владелец 50. Традиционно именно осенью кочевники предпочитали делать набеги на Китай и другие оседлые регионы, потому что лошади были сильны, работы скотоводческого цикла в целом закончены, а земледельцы к этому времени завершали сбор нового урожая. Эти набеги доставляли кочевникам зерно, помогавшее им выжить в зимнее время.

Ежегодные перекочевки требовали мобильности, но происходили в определенных границах. Способность к быстрому перемещению людей и скота имела большое политическое значение. Когда кочевникам угрожала атака армий оседлых государств, они обращались в бегство, и нападавшие обнаруживали только пустую равнину и клубы пыли на горизонте. Когда нападавшие уходили, кочевники возвращались назад. В крайних случаях номады использовали полностью покидали какую-либо местность, чтобы не подчиниться другому кочевому племени. Целые народы переселялись на сотни и даже тысячи миль, прокладывая новые маршруты сезонных перекочевок. Массовые движения, разумеется, вынуждали другие племена сниматься со своих мест, приводя к вторжениям кочевников из окраин степи в оседлые области. Широкомасштабные миграции, однако, всегда были результатом политического решения, когда то или иное племя предпочитало искать себе новый район обитания, а не сражаться за старый. Причиной их были не голодные овцы, ищущие новые пастбища.

Племенная организация

Все известные историкам племена скотоводов Внутренней Азии имели сходные принципы внутренней организации, далекие от принципов организации оседлых обществ. Далее мы кратко рассмотрим основные черты социальной структуры кочевников, которые позволят лучше понять особенности их повседневной жизни.

Основной социальной ячейкой в степи была семья (домохозяйство), размер которой обычно определялся по количеству юрт. Родственники по мужской линии сообща владели пастбищем и, когда это было возможно, совместно кочевали. Описание калмыцкой семьи, принадлежащее перу Аберле, наглядно иллюстрирует характерный для всей Внутренней Азии образец подобного рода отношений:

Большая семья может состоять из нескольких поколений родственников-мужчин, более или менее тесно связанных происхождением от общего предка, живущих вместе со своими женами и несовершеннолетними детьми; такая семья возглавляется старшим мужчиной из старшей семьи. После свадьбы сын может потребовать свою долю скота и откочевать, но в идеале он должен оставаться с отцом и братьями. Откочевка есть признак неурядиц внутри рода. Существует тенденция сохранять стада больших семей в совместном владении как можно дольше[34].

Кочевые группы, состоявшие из больших семей, были хорошо приспособлены к труду скотоводов. Один человек без посторонней помощи не мог выпасать раздельно стада лошадей, верблюдов, крупного и мелкого рогатого скота. Так как пастбищами пользовались сообща и один пастух мог выпасать сотни животных, личный скот объединялся в одно большое стадо. Кроме того, большие семьи облегчали выполнение коллективных женских работ, например переработку молока или изготовление войлока. Хозяином скота всегда оставался мужчина — если он был не согласен с тем, как с этим скотом обращаются, он всегда имел право забрать его и отправиться в другое место. Большие группы родственников обеспечивали своим членам защиту от воровства, а также поддерживали их в конфликтах с другими группами.

Состав кочевых групп отражал стадии развития домашнего хозяйства. Независимая семья образовывалась после заключения брака, когда мужчина обычно получал свою долю скота, а женщина — собственное жилище, однако молодоженам не хватало скота и рабочей силы для того, чтобы быть полностью автономными. После помолвки молодые мужчины иногда выполняли отработку за невесту и жили вместе со своими свойственниками, но обычно новая семейная пара жила в кочевье отца мужа вплоть до свадьбы. Когда рождались дети и увеличивалось семейное стадо, семья становилась все более самостоятельной, но когда дети достигали брачного возраста, значительная часть семейного скота уходила на приданое невесты и выделение наследства. Каждый сын получал свою долю скота, размер которой зависел от общего количества сыновей, и одна доля оставалась родителям. Родительское хозяйство и скот обычно наследовались самым младшим сыном: это была форма социальной защиты родителей. Семейство взрослых супругов, таким образом, становилось все более влиятельным, поскольку его глава мог положиться на поддержку и рабочие руки своих взрослых сыновей и их семей. Развитие цикла домашних хозяйств обычно ограничивалось кругом братьев и их сыновей, смерть братьев приводила к распаду группы[35].

Большая семья была культурным идеалом и имела много экономических преимуществ, но ее было нелегко сохранить, потому что большие группы были внутренне нестабильны. Так как отдельные лица владели своим собственным скотом и, если их что-то не устраивало, могли отделиться, сотрудничество носило добровольный характер. Группа братьев обычно сохраняла единство, необходимое для коллективного ведения хозяйства, однако их сыновья (двоюродные братья) редко поступали таким же образом. Было также трудно поддерживать большие семьи в прежнем виде, если количество скота, которым они владели, начинало превышать потенциальную емкость местных пастбищ. Адаптационные способности кочевого скотоводства основывались на возможности свободного передвижения, и попытка поддерживать существование в одной местности слишком большого количества людей и скота снижала его жизнеспособность. Когда местных пастбищ не хватало, некоторые семьи могли мигрировать в другие регионы, сохраняя политические и социальные связи друг с другом, но уже не кочуя совместно.

Женщины у кочевников обладали большим влиянием и независимостью, чем в соседних оседлых обществах. В среде политической элиты обычным делом была полигамия, но каждая жена имела свою собственную юрту. Невозможно было практиковать затворничество женщин, столь обычное во многих оседлых азиатских обществах. Повседневная жизнь требовала, чтобы женщина принимала более активное участие в хозяйственной деятельности. Хотя мы не можем судить о той роли, которую играли женщины на протяжении всей истории Внутренней Азии, большинство путешественников оставляли свидетельства, близкие тем, которые сделал Плано Карпини, папский посол к монголам, в XIII в.:

Мужчины ничего не делают, кроме своих стрел, да еще немного присматривают за стадами; но они охотятся и упражняются в стрельбе из лука… И как мужчины, так и женщины могут долгое время ездить верхом… Все работы лежат на плечах женщин; они шьют меховые шубы, одежду, башмаки, сапоги и все изделия из кожи. Они также правят повозками и чинят их, навьючивают верблюдов и очень проворны и искусны во всех своих делах. Все женщины носят штаны, и некоторые из них стреляют из лука так же метко, как и мужчины[36].

Несмотря на то что формальная социальная структура была строго патрилинейной, женщины также принимали участие в племенной политике. Межклановые брачные союзы предоставляли женщине важную структурную роль — связующего звена между племенами. Таким образом девушки, покидая свою родную семью, связывали ее с другими группами. Например, племя хунгиратов (из которого происходила жена Чингис-хана) постоянно подчеркивало, что его политическая власть коренится в силе брачных союзов, а не в военном могуществе: «Наши дочери и внучки, выйдя замуж и став царевнами, оберегают нас от врагов и с помощью просьб добиваются от своих мужей благосклонности к нам»[37]. Даже после смерти мужа женщина сохраняла значительное влияние на своих сыновей и, если они были еще слишком молоды, нередко выступала в качестве главы семейства. Начиная с эпохи сюнну (II в. до н. э.) китайские источники регулярно сообщают о знатных женщинах, активно участвовавших в спорах о престолонаследии. Примеры подобного рода можно найти в ранней истории Монгольской империи, когда избрание старшей жены «великого хана» на пост регентши в период междуцарствия было обычным делом.

Семья и кочевая группа были наиболее важными единицами социальной структуры кочевников Внутренней Азии, но для того, чтобы вступать в контакты с внешним миром, они должны были объединяться в более крупные формирования. Племенная политическая и социальная организация базировалась на модели компактных родственных групп, или конического клана.

Конический клан представлял собой обширную патрилинейную организацию родственников, в рамках которой лица, принадлежавшие к группе общего происхождения, были иерархически ранжированы и сегментированы по генеалогическим линиям. Старшие поколения были выше рангом, чем молодые, точно так же, как старшие братья почитались выше младших. Эта схема сохранялась и на среднем уровне организации: роды и кланы были иерархически ранжированы на основе старшинства. Во многих группах политическое лидерство было ограничено членами старших кланов, однако все члены данного племени, от самых низших до самых высших, декларировали свое происхождение от общего предка. Эта генеалогическая хартия была очень важной, так как обосновывала права на пастбища, устанавливала социальные и политические обязательства между группами родственников и придавала легитимность местной политической власти. Когда кочевники утрачивали независимость и попадали под власть правительств оседлых государств, политическая значимость этой обширной генеалогической системы исчезала и родственные связи сохраняли свою роль лишь на местном уровне[38].

Описанная идеальная модель, однако, на высших уровнях организации была условной и нередко выполняла лишь «маскировочные» функции. Структура конического клана базировалась на ряде принципов, которые подвергались значительным изменениям и манипуляциям. В идеале лидерство определялось старшинством и особое значение имела солидарность патрилинейного рода против чужаков, но в мире реальной степной политики эти правила часто игнорировались или искажались в погоне за властью. Племенные вожди выбирали себе сподвижников, которые отрекались от собственных родовых связей, присягая на исключительную верность своему патрону. Представители молодого поколения захватывали власть, физически уничтожая представителей старого: эта практика была обычной во многих степных династиях. Точно так же элементарные принципы патрилинейности, в соответствии с которыми соплеменники декларировали свое происхождение от общего предка, часто видоизменялись с целью присоединения к племени неродственных групп. Например, некоторые группы обосновывали свое вхождение в состав того или иного племени тем, что их основатель был усыновлен представителями этого племени, или ссылались на существовавшие с ним матрилинейные связи или даже исторические клиентские отношения с данным племенем. Патрилинейные родственные группы также были связаны брачными узами, помещавшими их в систему долговременных отношений с другими кланами и племенами, в союзе с которыми они подчас выступали даже против своих прямых родственников. По этим причинам вопрос о том, действительно ли племена и племенные конфедерации основывались на генеалогическом принципе, породил особенно острые споры среди историков[39].

Эта проблема отчасти объясняется тем, что долгое время не удавалось провести различие между племенем, т. е. крупнейшим объединением, основанным на генеалогической модели, и племенной конфедерацией, т. е. объединением множества племен в целях создания надплеменной политической общности. В связи с тем что племенные системы Внутренней Азии на низших уровнях своей организации использовали родственные группы кочевников как элементарные строительные блоки, из которых складывались более крупные объединения, было принято считать, что и на высших уровнях их организации происходило примерно то же самое, только охватывался более широкий круг людей. Однако так редко бывало на самом деле. «Действительные» родственные отношения (основывавшиеся на принципах общего происхождения и породнения посредством браков и усыновлений) эмпирически наблюдались лишь в рамках небольших племенных подразделений: малых семей, больших семей и местных родов. На более высоких уровнях организации кланы и племена поддерживали между собой отношения скорее политического характера, в которых генеалогия играла незначительную роль. В могущественных кочевых империях интеграция племенных групп обычно была продуктом реорганизации, проводимой сверху, а не результатом объединения снизу.

Конечно, бывает и так, что политическая структура, базирующаяся на родственных связях, существует лишь в воображении людей, в нее входящих. Например, в африканском племени нуэр нет постоянных лидеров. Объединения организуются на основе сегментарной оппозиции, в которой индивид поддерживает группу своих близких родственников против группы более дальних. Оппозиция группы братьев к двоюродным братьям в семейных спорах может обернуться союзом с ними в борьбе против чужаков. Столкнувшись с нападением другого племени, враждующие роды и кланы могут объединиться для отпора захватчикам, но возобновить свои внутренние споры после того, как враг будет изгнан. Сегментарная оппозиция особенно хорошо подходила скотоводам, поскольку она направляла экспансию против чужаков на пользу всего племени. Однако среди кочевников Внутренней Азии сегментарная структура была больше чем воображаемой конструкцией: она укреплялась постоянными вождями, которые обеспечивали руководство и внутренний порядок в родах, кланах и племенах. Эта иерархия власти далеко превосходила потребности простого скотоводческого хозяйства. Она была централизованной политической структурой, которая, хотя все еще базировалась на идее родства, была гораздо сложнее и могущественнее институтов власти кочевников в других регионах[40].

Короче говоря, родственные связи играли наиболее важную роль на уровне семьи, рода и клана. Организационные единицы на племенном или надплеменном уровне носили скорее политический характер. Племенные конфедерации, созданные посредством союзов или завоеваний, всегда включали в свой состав неродственные друг другу племена. Идея родства, однако, оставалась общепринятой для обозначения легитимности власти правящей элиты кочевой империи, поскольку у племен центральной степи существовала длительная культурная традиция избирать правителей из одного династического рода. Отклонения от этого идеала были замаскированы манипуляциями с генеалогиями, их искажением или даже изобретением новых генеалогий, которые оправдывали бы изменения в status quo. Влиятельные лица задним числом приписывали своим предкам славные биографии, а «структурная амнезия» предавала забвению почтенные в генеалогическом, но слабые в политическом отношении родственные группы. Эта традиция приводила к появлению династий беспрецедентной продолжительности. Прямые потомки сюннуского шаньюя Маодуня с большим или меньшим успехом правили степью на протяжении 600 лет, прямые потомки Чингис-хана — на протяжении 700 лет, а турецкая династия (происходящая из Внутренней Азии) непрерывно управляла Оттоманской империей в течение более 600 лет. Однако эта иерархическая традиция поддерживалась не всеми кочевниками Внутренней Азии; кочевники Маньчжурии традиционно отвергали идею наследственной власти и выбирали своих правителей исходя из их талантов и способностей. Даже в центральной степи племена-завоеватели могли начинать с чистого листа, если они приходили к власти после того, как изгоняли своих соперников или вытесняли их на окраинные земли.

Возвышение степных скотоводов

Мы склонны считать, что верховая езда на лошади очень естественна и поэтому должна быть очень древним феноменом; однако в действительности она возникла только в эпоху письменной истории. Судя по археологическим данным, лошадь была одомашнена в южнорусских степях около 3200 г. до н. э., но лишь около 1700 г. до н. э. в Западной Азии появилась конная упряжка — колесница — с полным набором упряжи и спицевыми колесами. Колесница совершила переворот в военном деле. Хеттская и Ассирийская империи, образовавшиеся на южных окраинах степи, в бою полагались на колесницы, опрокидывавшие пеших воинов врага. Эта техника ведения боя быстро распространилась даже в те регионы, куда лошадей нужно было импортировать. Хотя пути ее передачи еще не до конца изучены, известно, что к 1200 г. до н. э. она была усвоена в Китае и стала составной частью военной организации[41]. Во всех этих обществах колесницы были не только орудием войны, но и главным символом могущества правящей аристократии. Как это ни странно, использование колесницы, вероятно, предшествовало возникновению верховой езды на лошади, так как нет свидетельств существования всаднического снаряжения (вроде седел или удил) в раннюю эпоху, а на сохранившихся древних изображениях, где можно увидеть множество колесниц, всадники показаны сидящими на крупах лошадей, как будто они скачут на ослах[42].

Культуры с использованием верховой езды на лошади возникли в западной части степи между 900 и 800 гг. до н. э. и начали вытеснять полукочевые земледельческие культуры на берегах рек. Первыми исторически известными кочевниками были киммерийцы и скифы, атаковавшие государства Ближнего Востока в конце VIII в. до н. э. Скифы первоначально были союзниками ассирийцев, заключив с ними брачный союз в 674 г. до н. э., но позднее участвовали в уничтожении Ассирийской державы и совершали грабительские набеги по территории всего Ближнего Востока. Мидийцы окончательно вытеснили их в понтийские степи около 600 г. до н. э. В 514 г. до н. э. скифы нанесли поражение персидскому экспедиционному корпусу, возглавляемому Дарием Великим.

Геродот посетил скифов в середине V в. до н. э. и оставил классическое описание их культуры, подтверждаемое археологическими раскопками захоронений. Скифы пили много привозного вина, курили коноплю, поклонялись целому сонму божеств и воздвигали сложной конструкции гробницы, наполненные богатыми дарами и жертвоприношениями (подчас человеческими) в честь умерших. Знаменитый «звериный стиль» со скачущими оленями и борьбой зверей, воплощенный в золотых изделиях, резьбе по дереву и ярких аппликациях на войлоке, выражал собой дух культуры скифов, столь непохожей на культуры их оседлых соседей[43]. Более всего ужасали военные обычаи скифов:

В том, что касается войны, их обычаи следующие. Когда скифский воин убивает первого врага, он пьет его кровь. Каково бы ни было число убитых, он всем им отрезает головы и относит царю; ибо таким образом он получает право на свою часть добычи, на которую лишается всяких прав, если не принесет голов… С черепами своих врагов, но не всех, а лишь самых ненавистных, они поступают следующим образом. Отпиливают череп до бровей и вычищают, а потом обтягивают снаружи кожей. Бедняки заканчивают на этом; богатые же люди затем еще покрывают внутреннюю часть черепа позолотой; в обоих случаях череп используется как чаша для питья[44].

Схожие с вышеописанными военные обычаи были позднее отмечены китайскими источниками, а материальная культура, описанная Геродотом, нашла свое подтверждение в находках из ледяных могил на юге Сибири[45]. Единообразие материальной культуры и ряда обычаев было результатом стремительного распространения культуры верховой езды на лошади по всей территории Евразийской степи. Лэттимор утверждал, что оно было связано не с миграциями народов — носителей новой культуры, а с восприятием новой технологии и образа жизни населением степной периферии. Земледельцы окраин Китая, лесные охотники Сибири и ранние аборигены степи могли отныне более полно использовать пастбища Внутренней Азии и осваивать кочевой образ жизни[46]. То, что такие глубокие изменения могут протекать достаточно быстро, получило историческое подтверждение позднее, когда испанцы интродуцировали лошадь на равнинах Северной Америки. Культура индейцев равнин, основанная на верховой езде и охоте на бизонов, сложилась примерно в течение столетия после появления лошади у широкого круга местных племен, которые, несмотря на свое разнородное происхождение, усвоили одинаковые культурные навыки[47]. Чужеземцам этот образ жизни стал казаться столь естественным, что превратился в массовом сознании в стереотип всей культуры североамериканских индейцев, хотя на самом деле возник в результате контактов с колонистами.

Конные кочевники-скотоводы появились на китайской границе вскоре после начала IV в. до н. э. Более ранние китайские источники по истории пограничных районов, собранные в сочинении «Цзо Чжуань», упоминают лишь слабо организованные племена жунов и ди, которые сражались небольшими пешими отрядами[48]. «Ши-цзи» сообщает, что пограничные народы этого времени были воинственными, но плохо организованными. «Все они были рассеяны по своим долинам, и у каждого были собственные вожди. Время от времени они собирались числом до ста и более человек, но ни одно племя не было способно объединить другие под своей властью»[49].

Классическое произведение Сунь-цзы «Трактат о военном искусстве», датируемое серединой IV в. до н. э., уделяет значительное внимание использованию боевых колесниц, но ни разу не упоминает о коннице[50]. Первым признаком грядущих больших перемен стали упоминания о ху — племенах конных кочевников, которые вошли в соприкосновение с китайскими государствами вдоль северной границы. Жуны и ди, «старые варвары», быстро исчезают из китайских источников, и их место занимают эти «новые варвары» верхом на лошадях, — вероятно, те же самые племена, но уже с совершенно иной культурой. Китайские государства вдоль северной границы были вынуждены ввести в своих армиях конницу. «…Чжаоский царь У-лин (325–299 гг. до н. э.) изменил обычаи своего народа, приказав ему перенять варварское платье и привычку ездить верхом и стрелять из лука, и повел его на север, успешно атаковав лесных варваров и лоуфаней»[51].

Нововведения в методах ведения войны ускорили процесс консолидации Китая в единое государство. Аристократы-колесничие прежнего времени с их джентльментским кодексом поведения отступили перед государствами, использующими большие армии пехотинцев и конников[52]. Степь и Китай вступали в новый период своей истории.