Опасная граница

Объединение Китая династиями Цинь и Хань и степных племен державой сюнну произошло на протяжении жизни одного поколения после долгого периода анархии. Три века спустя падение централизованной власти в Китае и степи завершилось в эти же сроки. То, что степь и Китай стали зеркальными отображениями друг друга, не было случайностью. В конечном счете государственная организация в степи нуждалась в наличии устойчивой государственной власти в Китае, чтобы пользоваться ресурсами последнего. История взаимоотношений тюркских империй и династии Тан предоставляет нам редкую возможность проверить этот тезис. Политические методы, которыми пользовались Тан и тюрки, очень напоминали применявшиеся Хань и сюнну в аналогичных условиях. Однако имелись и существенные различия, поскольку период иноземного владычества оказал глубокое влияние на Китай. Это влияние было настолько сильным, что национальному китайскому императору Ли Ши-миню (танскому Тай-цзуну) на короткое время удалось объединить степь и Китай под своей единоличной властью. Его преемники, однако, не смогли сохранить новый политический курс и вернулись к оборонительной стратегии в отношении степи, характерной для династии Хань. Возврат к старой стратегии говорит о том, что, как только к власти в Китае приходила национальная династия, в игру включались могущественные силы, выступавшие за проведение оборонительной внешней политики и сохранение власти просвещенных бюрократов, противостоявших сословиям торговцев и военных. В конце концов это привело к тому, что кочевники превратились в охранников слабой династии Тан и защищали ее от внутренних и внешних смут за определенную плату, подарки и привилегии. Отношения, которые первоначально были хищническими, стали симбиотическими. Когда в 840 г. пала держава уйгуров, династия Тан лишилась своего защитника и вскоре была разрушена китайскими повстанцами.

Первая Тюркская империя

Туцзюэ, наиболее известное из кочевых тюркских племен, появляется в китайских исторических сочинениях около середины VI в.[174] Их родиной был Алтай, хотя, по другим сведениям, они происходили из области Пинляна на востоке Ганьсу. Они подчинялись жуаньжуаням и славились как искусные кузнецы.

Степь только периодически находилась под полным контролем жуаньжуаней. Войска Тоба Вэй отбросили их от границы сразу после создания ими империи. Позднее, когда Вэй перенесла свою столицу в Лоян и оставила прежнюю агрессивную политику, жуаньжуани были слишком заняты внутренними раздорами, чтобы воспользоваться этой переменой. Показателем их слабости было существование независимой группы кочевников туюйхуней в области Кукунора, которые контролировали торговые пути в Туркестан. Китай мог использовать территорию последних для того, чтобы обходить жуаньжуаней[175]. Жуаньжуани также никогда полностью не подчиняли гаоче (теле), которые периодически восставали против своих властителей. В 546 г. на первый план выдвинулись тюрки, которые разбили взбунтовавшихся против жуаньжуаней гаоче и захватили в плен 50 000 их кибиток. Предводитель тюрков Тумынь в качестве награды за службу попросил у кагана жуаньжуаней Анагуя брачного союза. В ответ он услышал язвительную отповедь, в которой тюрки были названы дерзкими рабами. Тумынь убил послов, передавших ему эти слова, и поднял восстание.

Тумынь усилил свою политическую позицию путем союза с Западной Вэй (Чжоу) в 551 г. В следующем году он сразился с жуаньжуанями и разбил их. Каган жуаньжуаней Анагуй кончил жизнь самоубийством. В том же году умер и Тумынь. На короткое время преемником Тумыня стал его сын Коло, который организовал еще одну атаку на жуаньжуаней. Он также вскоре умер, и престол унаследовал его брат Муган, который отправился в погоню за оставшимися в живых предводителями жуаньжуаней на восток Китая и убил их. В дальнейшем он завоевал туюйхуней и с помощью своего дяди Истеми раздвинул границы тюркской империи от Маньчжурии до Каспийского моря.

Империя была организована по образцу имперской конфедерации. Как и у сюнну, в ней имелись три основные уровня: 1) имперское правительство и чиновники двора, 2) имперские чиновники для управления племенами на всей территории империи и 3) наследственные племенные вожди, ведавшие вопросами местного самоуправления.

Высшим титулом в империи был титул кагана, но, в отличие от шаньюя у сюнну, он мог принадлежать не одному, а нескольким лицам. Старший каган иногда назначал малых каганов для управления частями империи. Официальный наследник кагана носил титул ябгу. До возникновения тюркской империи этот титул, похоже, был самым высоким, поскольку туцзюэ впервые обрели могущество под предводительством «великого ябгу», еще находясь в составе империи жуаньжуаней. Имперские наместники носили титул шад. Они вместе с ябгу управляли племенами, входившими в империю. Обладатели этих титулов являлись сыновьями, братьями или дядьями кагана и назывались тегинами (принцами). Все они являлись членами правящего клана Ашина.

Племена в составе империи имели собственных правителей, называемых бегами. Вожди могущественных племен именовались элътеберами, а менее могущественных — иркинами. Все они подчинялись одному из имперских наместников. Совокупность этих местных племенных групп подразделялась на восточное и западное крылья — Толис и Тардуш. За племенами, которыми тюрки непосредственно не управляли, присматривали тудуны — доверенные лица, назначаемые каганом для того чтобы взимать дань и удерживать в повиновении наиболее отдаленные племена. Согласно китайским источникам, во всей тюркской системе управления существовало 28 передававшихся по наследству званий[176].

Тюркская империя, судя по имеющимся данным, была не столь централизована, как империя сюнну. Готовность кагана назначать малых каганов, которые часто вели себя независимо, приводила к раздробленности государственной структуры и ограничивала власть старшего кагана. Тюрки не имели десятичной системы военной организации (темники, тысячники и т. д.), и их каган обладал меньшей властью над своими подчиненными, чем шаньюй сюнну.

Как и у сюнну, возвышение империи тюрков было обусловлено их военной мощью. Укрепившись, они сразу же стали вымогать субсидии у двух соперничавших государств на севере Китая — Чжоу и Ци. Тюркам не требовалось завоевывать Китай, чтобы произвести впечатление на его правителей. Оба двора были напуганы предшествующим уничтожением жуаньжуаней и покорением степи. Тюрки получали от обоих дворов щедрые подарки и периодически выступали в качестве наемников, помогая Чжоу атаковать Ци. Тюрки обменивали лошадей на шелк, и их торговля процветала. В 553 г. они пригнали к границе 50 000 лошадей. Во времена правления Мугана (553–572 гг.) двор Чжоу ежегодно преподносил кагану 100 000 кусков шелка и был вынужден в качестве жеста доброй воли с расточительным гостеприимством встречать в своей столице тюркских посланников. В деле подкупа не отставал и циский двор. Двор каждого из государств опасался, что тюрки могут занять сторону его соперника. Кагану нравилось быть в центре такого соревнования, которое чрезвычайно обогащало тюрков. Передают, что он сказал однажды: «Только бы на юге два мальчика были покорны нам: тогда не нужно бояться бедности»[177].

Торговля шелком была основным фактором, способствовавшим интеграции Тюркской империи в единое целое. Восточные тюрки получали шелк от Китая, а западные продавали его в Иран и Византию. Восточный и западный тюркские правители имели мощную политическую поддержку на местах, которая делала их почти независимыми друг от друга. Пока родственные узы между двумя правителями оставались тесными, обе части империи мирно взаимодействовали между собой. После смерти основателей каганата эти связи постепенно ослабли и преемники первых государей развязали междоусобную войну, которая навсегда разделила западную и восточную части государства. Война началась, когда тюркская империя находилась в зените своего могущества. Причины войны были сходны с таковыми у сюнну и заключались в трудности управления политической системой, в которой наследование по боковой линии было нормой. Наследование по боковой линии стало гибельным для тюрков, поскольку они не смогли добиться согласия в вопросе о том, каким образом следует исключать тех или иных лиц из числа потенциальных наследников. В отличие от сюнну у тюрков не было строгой иерархии званий, которая определяла бы основного претендента на престол в случае смерти всех братьев из одного поколения. В конечном итоге обеспечить наследование можно было только с помощью силы. Тюрки оставили в наследство своим преемникам насильственный способ решения вопроса о наследовании[178].

Тюркская империя распалась на враждующие между собой Восточный и Западный каганаты около 581 г., когда восточные тюрки были заняты междоусобной войной. Раскол и междоусобная война были вызваны, по-видимому, теми трудностями, с которыми они столкнулись в процессе передачи власти новому поколению.

Неформально империя была разделена еще при Тумыне. Он пожаловал своему брату Истеми право управления западными землями и титул симянь-кагана (кагана западных земель). Когда в 553 г. Тумынь умер, Истеми, похоже, не предпринимал попыток стать верховным правителем империи. Титул старшего кагана перешел к его племянникам, сыновьям Тумыня. Истеми пережил большинство из сыновей своего брата и умер в 576 г., в период правления Тобо. Его сын Тарду стал править на западе. Даже если Тарду и был недоволен тем, что находился в статусе формального подчинения своим двоюродным братьям, он не стал поднимать восстание. Тобо (или Тапар) с точки зрения генеалогии стоял несколько выше Тарду, обладал достаточно крепкой властью и был признан старшим каганом еще Истеми.

Тарду стал представлять серьезную проблему только после смерти Тобо, когда отказался признать права потомков последнего на престол. С точки зрения родственных связей Тарду отныне являлся старшим представителем своего поколения и по статусу занимал более высокое положение, чем сыновья его двоюродных братьев. В связи с этим он мог утверждать, что, поскольку все сыновья Тумыня уже умерли, высший титул должен перейти к следующему из оставшихся в живых сыновей Истеми. Это была прекрасная возможность для могущественного Западного каганата пересмотреть порядок наследования, установленный в период основания империи. На руку Тарду играли и трудности, с которыми сталкивались восточные тюрки при передаче власти новому поколению правителей. Они никак не могли договориться о принципах мирного наследования престола.

В восточно-тюркских землях все было относительно спокойно, и престол переходил от старшего брата к младшему, пока не умерли все сыновья Тумыня. Подобная система наследования становилась чрезвычайно уязвимой, когда власть должна была перейти к новому поколению правителей. Двоюродных братьев мало что связывало между собой, и каждая из партий могла предъявить определенные права на престол, апеллируя к тому, что ее ставленники были сыновьями каганов. Как только власть переходила к новому поколению, представители всех ветвей родственников, кроме победившей, навсегда лишались возможности наследовать престол в будущем. Теоретически все должно было быть гладко. Старший сын старшего из братьев получал право на престол после того, как все его дядья умирали. После смерти его самого и его братьев престол переходил к одному из остававшихся в живых двоюродных братьев, представлявших младшую ветвь того же поколения. (Это, по существу, и обеспечивало право Тарду на наследование.) Однако эта модель наследования строго в соответствии со старшинством не учитывала некоторые важные проблемы политического характера. Самый старший из мужчин младшего поколения часто был сыном кагана, умершего многие десятилетия назад, в то время как сыновья недавно правивших каганов были ближе к реальной власти и могли использовать политических союзников отцов в собственной борьбе. Несмотря на формально существовавшие права и привилегии, окончание правления братьев одного поколения давало возможность их преемникам, т. е. группам двоюродных братьев, побороться за престол, опираясь на свое политическое влияние и военную мощь. Внезапный упадок Первой Тюркской империи как раз в тот период, когда она достигла вершины своего военного и экономического могущества, был следствием раскола в среде тюркской знати.

Динамику подобного противостояния вокруг права наследования лучше всего можно видеть, анализируя детали первой междоусобной войны. Каганы и их родственные связи представлены в табл. 4.1. При первом наследовании власть перешла от Тумыня к его сыну Коло. Истеми ко времени смерти своего брата уже получил западную часть империи и титул кагана. Хотя Истеми и был потенциально более могущественным, чем его племянники, и по праву наследования по боковой линии мог попытаться стать старшим каганом, он не стал оспаривать их приход к власти. Коло умер почти сразу после того, как стал каганом, и власть перешла к его младшему брату Мугану, который правил на протяжении последующих 18 лет. Муган был наиболее сильным правителем своего поколения. Именно в период его правления были окончательно уничтожены жуаньжуани, а дядя Мугана Истеми изгнал из Афганистана эфталитов. Однако даже он назначал своих младших братьев на должности малых каганов. Тобо обосновался в Восточной Монголии в качестве дунмянь-кагана (кагана восточных земель). Он держал под контролем племена, обитавшие вдоль маньчжурской границы, и производил набеги на киданей.

Жутань, имевший титул Були-кагана, контролировал Западную Монголию.

Когда в 572 г. умер Муган, каганом стал его брат Тобо. Эта передача власти была мирной, но уже имелись свидетельства напряженности в отношениях между членами правящего дома. Сыновей каганов обошли в пользу их дядьев, и новое поколение планировало захватить власть, как только умрет Тобо — последний здравствовавший сын Тумыня. В то время многие его представители являлись малыми каганами. Тобо назначил Жутаня, сына своего младшего брата, Були-каганом, а сына Коло, Шету, — дунмянь-каганом. Вскоре после этого Истеми умер, и его сын Тарду стал симянь-каганом. Из четырех каганов Тарду был самым влиятельным, хотя Тобо и был выше его по статусу. Сильная армия существовала также у Шету. Тобо постепенно терял свою власть над империей, поскольку набирали силу малые каганы. Такое ослабление верховной власти означало, что с его смертью борьба за престол примет особенно ожесточенный характер. Так и вышло: в 581 г., когда Тобо умер, разразилась междоусобная война.

Тюркский каган избирался из числа потенциальных наследников на особом совете, пытавшемся выработать приемлемое для всех решение, но, в отличие от сюнну, у тюрков такие выборы сопровождались серьезными дебатами. В 581 г. среди кандидатов на престол были потомки четырех сыновей Тумыня, носившие титул кагана. Основными соперниками были: 1) Аньло, сын Тобо; 2) Далобянь, сын долгожителя Мугана и 3) Шету, сын Коло, старшего из братьев, который представлял старшую линию наследников. Соперники угрожали друг другу применением силы.

Когда [Тобо] умер, его люди во главе правительства намеревались возвести на престол Далобяня, но большинство, учитывая низкое происхождение его матери, воспротивилось этому. Аньло же был благородного происхождения и пользовался уважением тюрков. Последним явился Шету и обратился к собранию со следующими словами: «В случае если будет возведен Аньло, я и мои братья будем служить ему; если будет возведен Далобянь, я, охраняя свою землю, буду общаться с ним с помощью меча и копья». Поскольку Шету был в совершенном возрасте и храбр, постольку собрание не противоречило ему, и Аньло был поставлен преемником. Далобянь, который не добился наследования, в душе питал непокорность к Аньло и несколько раз подсылал людей поносить его. Аньло не мог укротить его и поэтому отрекся от престола в пользу Шету[179].

Шету стал Шаболио-каганом. В качестве утешения он назначил Аньло вторым каганом. Когда же Далобянь заявил, что он остался единственным, кто не имеет титула кагана, Шеду пожаловал ему титул Або-кагана.

Власть Шету над империей была слабой. У него были могущественные соперники в степи, и, кроме того, как только он пришел к власти, Китай прекратил выплату дани. В 581 г. династия Суй объединила весь Северный Китай и намеревалась завоевать юг, чтобы создать единую империю. Когда ее основатель император Вэнь-ди (правил в 581–604 гг.) уничтожил государство Чжоу, он первым делом выслал всех тюрков, живших при дворе, обратно в степь и прекратил разорительные выплаты шелком. Это представляло большую угрозу для Тюркской империи, чье могущество и благосостояние зиждились на торговле и подарках, вымогавшихся у слабых преемников Тоба Вэй. Ответом Шету на этот вызов стала организация крупномасштабного набега на Китай в 582 г. Вторжение имело своей целью обогащение тюркских племен за счет грабежа и оказание давления на суйский двор, чтобы он сделал свою политику в отношении к степи более гибкой.

Набег был чрезвычайно успешным. Тюрки угнали почти весь домашний скот, находившийся у границы. Это, однако, не положило конец междоусобной борьбе за власть. Шету по-прежнему сомневался в лояльности Далобяня, хотя тот и пришел ему на помощь в отражении суйских контратак, последовавших за вторжением тюрков в Китай. Когда Далобянь был занят войной с китайцами, Шету напал на его людей и попытался уничтожить опорную базу своего соперника. С этой атаки начался период жестокой междоусобной войны, продлившейся два десятилетия.

Попытка Шету убрать конкурента не удалась. Далобянь бежал на запад в поисках помощи Тарду. Тарду использовал раскол среди восточных тюрков, чтобы объявить себя независимым каганом и верховным тюркским правителем. Он всеми силами стремился помочь Далобяню и снарядил армию, которая вскоре нанесла поражение Шету, вынужденному в 584 г. бежать к китайской границе.

После поражения, понесенного им в степи, Шету в поисках помощи Китая стал следовать политике внутренней границы, уже использовавшейся южными шаньюями сюнну: переходя в подчинение Китаю, он терял свою независимость, но взамен получал покровительство и помощь в борьбе с враждебными вождями. Шету, конечно, не был знаком с этим историческим прецедентом, хотя китайцы о нем знали. Он просто ухватился за одну из немногих возможностей, имевшихся у разгромленного правителя. Вожди жуаньжуаней безуспешно стремились получить такое покровительство, когда бежали в Ци после поражения от тюрков. Опасаясь мести тюрков, цисцы отправили их обратно, и жуаньжуани были убиты[180]. Империя Суй имела более сильные позиции и приветствовала переход на свою сторону племенных вождей, предполагая таким образом сохранять степь разделенной. Она защитила Шету от атак его тюркских противников и киданьских племен из Маньчжурии.

У Китая имелись серьезные идеологические причины приветствовать переход тюркского кагана. После веков иноземного владычества Китай теперь был объединен под началом национальной династии. В умах конфуцианских историков формальное подчинение тюркского кагана, хотя и лишенного власти, было еще одним указанием на то, что династия Суй правила в соответствии с «мандатом Неба». Это напоминало славные дни династии Хань. По этой причине китайцы недооценивали политический характер действий Шету. Он был, конечно, недоволен своим зависимым положением от Китая и действовал по отношению к китайским посланникам грубо, хотя в переписке с суйским двором использовал вежливые выражения. Шету присоединился к Китаю, поскольку хотел заложить основу для будущего возрождения, а не потому, что ему нравилась династия Суй.

Шету умер в 587 г., и власть перешла к его брату Чулохоу, который повел наступление на Далобяня. Многие тюркские племена, полагая, что Чулохоу получает военную поддержку от Суй, перешли от Далобяня к нему. В последовавшей вслед за этим битве Далобянь был захвачен в плен и вскоре умер. Чулохоу продолжил наступление на запад, но был убит в сражении. Его преемником стал Юнюйлюй (Дулань-каган), сын Шету.

Поражение Далобяня не означало конца междоусобной войны. Тарду все еще контролировал большую часть степи и надеялся стать единственным правителем — каганом. Внутри самой восточной тюркской аристократии царили раздоры, так как представители нового поколения вступили в борьбу за престол. Как и ранее, в этот конфликт были вовлечены соперничающие группы двоюродных братьев.

Юнюйлюй стал преемником своего дяди, поскольку он был старшим по возрасту в старшей линии наследников. Сын Чулохоу, Жаньгань, объявил себя Тули-каганом и властителем северных племен теле (гаоче). Наследование Юнюйлюем престола привело к вытеснению сыновей Чулохоу, хотя именно Чулохоу способствовал успехам восточных тюрков, в то время как Шету был повинен в их неудачах. При суйском дворе были хорошо осведомлены об этом соперничестве и способствовали его эскалации. Суйцы обещали Жаньганю в жены принцессу и в 597 г. прислали многочисленные дары. Целый поток даров Жаньганю (за год с небольшим к нему было отправлено 370 делегаций) привел в ярость Юнюйлюя, который атаковал границу Суй и заключил союз с Тарду. Жаньгань потерпел несколько крупных поражений и был вынужден отступить за линию китайских укреплений.

Именно в этот период Тарду достиг наибольшего успеха. После того как Юнюйлюй в 599 г. был убит своими вассалами, Тарду объявил себя единственным законным каганом тюрков. Он предпринял широкомасштабные атаки с целью устранения восточной ветви тюркских правителей. В 601 г. он угрожал Лояну — суйской столице, а в следующем году в Ордосе напал на Жаньганя. Династия Суй, пытавшаяся посеять раздор в степи, теперь пожинала яростную бурю приграничной войны, грозившей привести к объединению тюрков под властью воинственного Тарду.

К счастью для Суй и Жаньганя, военные кампании Тарду на востоке, вдалеке от его коренных земель, подготовили почву для внутренних восстаний. Племена Толис воспользовалось его отсутствием, чтобы сбросить владычество тюрков. Тарду оставил Монголию восточным тюркам и возвратился на запад, где и умер. С помощью Суй Жаньгань взял под свой контроль племена Южной Монголии, но его власть над кочевниками к северу от Гоби была слабой. Когда в 609 г. Жаньгань умер, титул кагана перешел к его сыну Дуги (Шиби-кагану) и двум его братьям, которые успешно управляли восточными тюрками вплоть до разгрома каганата танской армией в 630 г.

Тюрки гораздо чаще, чем сюнну, развязывали междоусобные войны. Это было связано с наличием большого числа потенциальных наследников и необходимостью устранять претендентов по боковой линии силой. Анализируя теоретические проблемы, характерные для таких систем, антрополог Джек Гуди отметил:

С каждым следующим поколением проблема определения старшинства становится все более запутанной и число возможных кандидатов становится слишком большим даже для выборной системы или системы назначения преемников.

Одним из решений могла стать передача власти потомкам только одного брата [в третьем поколении потенциальных наследников]. В результате возникла бы модифицированная система единородства[181]. Однако эта система была бы наиболее взрывоопасной, поскольку по ее законам некий человек мог быть правителем, а его ребенок — нет. По правде говоря, я не знаю случаев реализации этой системы на практике[182].

Первая Тюркская империя, похоже, как раз и была реализацией подобной системы на практике, и, следовательно, ситуация в ней обострялась до предела, когда власть должна была перейти от одного поколения к другому. В конечном счете потенциальные наследники могли быть устранены только физически. Междоусобная война стала чрезвычайно распространенным явлением, поскольку в обществе, где было разрешено многоженство, число потенциальных наследников обычно оказывалось весьма большим. Во времена Оттоманской империи турки решали проблему наследников по боковой линии путем убийства всех братьев нового султана — жестокий, но эффективный метод.

Китайский каган

Жаньгань был обязан Суй своим положением, и китайцы стали рассматривать восточных тюрков в качестве важных союзников. В 605 г. Суй отправила армию из 20 000 тюрков против киданей, которые были полностью разбиты. Однако суйский император Ян-ди (правил в 605–616 гг., умер в 618 г.) обнаружил, что он не всегда может полагаться на их помощь. Во время посещения каганской ставки он узнал, что Жаньгань ведет переговоры с посланниками из Кореи, а на следующий год тюрки обещали помочь Китаю овладеть оазисом Хами в Восточном Туркестане и не выполнили своего обещания. Но, несмотря на свою ненадежность, тюрки стали важной составной частью экспансионистских планов Ян-ди. Например, он угрожал корейцам, что, если те не признают его власть, на них нападут тюрки. Для поддержания союза с тюрками Ян-ди организовывал пограничные рынки для кочевников, делал их вождям подарки и держал при дворе заложников. Однако в то же время он строил вдоль Хуанхэ линию укреплений для защиты Китая на случай нападения кочевых армий[183].

Надежды, которые Ян-ди возлагал на тюрков, основывались на том, что Суй долго помогала Жаньганю. Жаньгань сделал карьеру кагана на сотрудничестве с Китаем. Ситуация быстро изменилась после того, как в 609 г. он умер во время официального визита в Лоян. К власти пришел его сын Дуги (Шиби-каган), который относился к Китаю гораздо более холодно, чем его отец. Когда Ян-ди с большой армией напал на Корею, ожидая подкрепления от тюрков, он неожиданно оказался в изоляции, поскольку последние не пришли ему на помощь. Эта и две другие корейские кампании закончились настолько катастрофически, что по всему Китаю начались восстания. Первоначально тюрки выступали союзниками Китая, но лишь в той степени, в какой это было необходимо для сохранения даннической системы. В 615 г. они стали откровенно враждебными и атаковали Ян-ди, который отдыхал неподалеку от границы. Гражданская война в империи Суй вспыхнула с новой силой. В 618 г. Ян-ди был убит.

При падении Китая тюрки заняли выжидательную позицию. Они с радостью принимали посланников с дарами от всех соперничавших между собой китайских группировок. Они также приняли многих беженцев, включая часть суйских придворных, с которыми кагана связывали отношения свойства. Несмотря на свою огромную мощь, тюрки не участвовали в создании новой династии и не пытались завоевать Китай. Они снабжали лошадьми и поддерживали небольшими военными отрядами полдюжины мятежных китайских группировок, лидерам которых пожаловали титулы, однако сам каган активных военных действий не предпринимал. Тюрки, как и предшествующие кочевые империи, действовали в качестве посредников. Они в основном ограничивались тем, что находились рядом и наблюдали, что случится в Китае. Они предпочитали эксплуатировать Китай на расстоянии или совершать на него набеги; помогали то одной, то другой группировке, чтобы ни одна из них не могла чувствовать себя в безопасности. Даже после того как династия Тан объединила Китай, она была вынуждена проводить по отношению к тюркам политику умиротворения. Стратегия внешней границы в период правления первого танского императора вновь доказала свою эффективность в деле обогащения и укрепления их могущества.

В течение 300 лет Северный Китай находился под властью иноземцев. За это время иноземные правители во многом китаизировались, примером чего может служить политика Тоба Вэй лоянского периода. Этапы данного процесса стали предметом глубокого и тщательного изучения, но гораздо меньше внимания уделялось встречному процессу «варваризации» Северного Китая. Появление династии Тан обычно рассматривают как возвращение к традиционным китайским ценностям и политике. Однако более пристальный взгляд на семейство Ли, представители которого основали новую династию, доказывает, что столетия иноземного владычества оказали на северокитайскую знать большое влияние. Ее ценности, привычки, поведение и политика — все указывает на сильное воздействие степных традиций. Это влияние было настолько значительным, что к концу своего правления второй танский император Ли Ши-минь мог управлять как Китаем, так и степью в качестве признанного правителя обоих обществ. Его преемники оказались неспособными одновременно исполнять обе эти роли, и уникальная комбинация Китая и степи в рамках единого политического пространства сменилась привычным биполярным миром.

Влияние иноземного владычества на жизнь и обычаи Северного Китая являлось предметом многочисленных дебатов между южанами, сохранявшими власть национальной китайской династии в бассейне реки Янцзы, и северными китайцами, жившими на исконной территории китайского государства под владычеством иноземцев. Южане рассматривали себя как наследников древней культуры Хань. Они считали северян утратившими литературные способности и хорошие манеры, но опытными в военном деле, непостоянными в личных отношениях и равнодушными к правилам этикета. Женщины с севера обладали гораздо большей свободой. Они вели юридические дела, занимались коммерческой деятельностью и отстаивали свои права при дворе. По мнению писателей-южан, которые выступали против прав женщин, такое печальное состояние дел можно было отнести на счет степных традиций Тоба Вэй. При дворах северян пили разбавленный водой йогурт, а не чай. Северяне посмеивались над привычкой изнеженных южан пить чай. Список характерных различий севера и юга можно было бы продолжить, но и так ясно, что большое число степных обычаев вошло в обыденную жизнь северян, особенно среди китайской знати, служившей при дворе[184].

Политика и военное дело претерпели глубокие изменения под влиянием традиций степи. Объединение Китая осуществлялось под руководством семей, ведших свое происхождение из северо-западного региона. После падения Северной Вэй за объединение Китая взялась династия Северная Чжоу — наследница тех самых мятежников, которые противились политике китаизации последних вэйских императоров. Она почти преуспела в выполнении этой задачи, но пала жертвой борьбы за престол, которая позволила основателям Суй воспользоваться своим положением родственников императора по женской линии и основать новую династию, вновь объединившую Китай. Семейство Ли, которое основало династию Тан, происходило из кругов той же самой региональной знати. Северо-западная аристократия придавала большое значение воинской доблести и высоко ценила личное участие в военных действиях и охоте, т. е. в тех видах деятельности, которые были более свойственны тюркской кочевой культуре, чем традициям Китая. Однако даже тогда, когда предпочтение отдавалось не каллиграфии, а выездке, северяне получали традиционное китайское образование. В этническом отношении эти семейства представляли собой смесь китайцев из пограничных областей, сюнну, сяньби и тюрков, однако со временем утратили специфические племенные связи и сформировались в социальный класс с сильными аристократическими традициями[185].

После падения Суй семейство Ли выступило одним из многих претендовавших на императорский престол. Ли Юань, будущий император Гао-цзу, был крупным военачальником на границе в Тайюани, сохранявшим верность династии. После того как анархия в Китае усилилась, он воспользовался своим положением военачальника и в 617 г. поднял мятеж. Для успеха ему необходимо было договориться с тюркским каганом, который обладал большей силой, чем любая отдельно взятая повстанческая армия в Китае. Не заключая официального союза с тюрками, как делали некоторые его соперники, Ли Юань пообещал отдать им всю добычу, которая будет захвачена в ходе военных действий. Он также заявил, что, восстановив порядок в Китае, можно будет восстановить и прежнюю данническую систему, которая была так выгодна кочевникам. Каган дал Ли Юаню несколько тысяч лошадей и несколько сотен воинов. С помощью армий, созданных его сыновьями (и одной армии, сформированной его дочерью), Ли Юань быстро захватил Чанъань и в 618 г. провозгласил себя императором новой династии Тан. Война за объединение Китая продолжалась вплоть до 623 г. Много выдающихся военных подвигов было совершено Ли Ши-минем — вторым сыном Ли Юаня[186].

В тактике, примененной Ли Ши-минем в ходе многих сражений, чувствовалось влияние традиций пограничья. Он был мастером стратегического отступления, сначала изматывая превосходившие по численности армии противника отходом, а затем атакуя их. Он лично вел войска в бой, и под ним четырежды убивали лошадь. Он повелел увековечить этих лошадей в камне, тщательно передав все физические особенности каждой лошади, включая число ран, нанесенных стрелами. Такое внимание к особенностям лошадей и перипетиям сражений было характерно для степных вождей, но не для основателей китайских династий. Многие императоры были великими полководцами, но совсем немногие — умелыми воинами, и поэтому обычно не принимали личного участия в битвах. Однако наряду с военной подготовкой Ли Ши-минь получил и традиционное китайское образование, с изучением классической литературы и каллиграфии, причем его искусство каллиграфа высоко ценилось на протяжении многих последующих столетий. Будучи наделен достоинствами ученого мужа, он одновременно соответствовал степным идеалам прекрасного всадника, великого лучника и воина.

Степные обычаи в политике, особенно применение насилия, были характерны для эпохи основания Тан. Ли Ши-минь вступил в конфликт со своим старшим братом Ли Цзянь-чэном, который по китайской традиции имел преимущественное право на престол. Наследник и его младший брат, находившиеся при дворе, организовали заговор против Ли Ши-миня. Они опасались его военной силы, поскольку в 621 г. Гао-цзу назначил Ли Ши-миня гражданским и военным начальником восточной равнины (со ставкой в Лояне). Кроме того, престиж Ли Ши-миня в империи в целом был гораздо выше, чем у наследника. Цзянь-чэн опасался, что Ли Ши-минь воспользуется своим влиянием, чтобы сместить его. Последовала яростная политическая борьба между двумя братьями. Некоторое время казалось, что у наследника имеется преимущество и Ли Ши-миню не избежать смерти от рук заговорщиков. Он избежал этой участи, предприняв в 626 г. активные действия против старшего брата: привел группу своих сторонников к воротам дворца, где устроил для наследника и его младшего брата засаду, в которой они оба погибли под градом стрел. Гао-цзу дали понять, что в его услугах больше не нуждаются, и спустя несколько дней он был вынужден отречься от престола в пользу Ли Ши-миня, который стал императором Тай-цзуном.

Это событие потрясло приверженцев конфуцианства, для которых братоубийство и отсутствие сыновней почтительности являлись преступлениями против человеческой природы. Подобные действия больше походили на традиционную борьбу за власть у тюрков или на создание Маодунем империи сюнну. Среди других «кочевнических» черт ранней Тан можно назвать возвышение наследственной аристократии. Идея наследственной аристократии глубоко укоренилась в период существования Северной Вэй. В этом отношении аристократам северозападных областей была ближе тюркская идеология наследования знатности, чем старый китайский идеал «заслуженной» бюрократии, и их звания и должности могли наследоваться по закону (это называлось правом инь). Государственное управление также первоначально имело дуалистический, военно-гражданский характер, свойственный династиям сяньби. Хотя создание Тан и означало восстановление национальной китайской власти над объединенной империей, резкого разрыва с традициями предшествовавшего периода не произошло.

Тюркское влияние на императорскую фамилию еще ярче проявилось в Ли Чэн-цяне — сыне и наследнике Ли Ши-миня. Он любил тюркскую музыку и обычаи и окружил себя слугами из числа тюрков. Он игнорировал принятые у китайцев нормы поведения и применял насилие против любого, кто его оскорблял. Его обвинили в поведении не приличествующем наследнику и лишили тюркских слуг. В дальнейшем Ли Чэн-цянь соблюдал внешние формы приличия, но держал во дворце приближенных из числа китайцев, которые выглядели как тюрки, и говорили на тюркском языке. Он соорудил во внутреннем дворе юрту, украшенную знаменами с головой волка. Однажды для развлечения он устроил инсценировку похорон кагана, причем сам играл роль покойника, окруженного плачущими всадниками. Он часто выражал желание уйти в степь, где мог бы вести более свободную жизнь. Чэн-цянь никогда не правил страной. Он организовал в 643 г. заговор против своего отца, был сослан и спустя год умер.

Столь детальное описание тюркских привычек Чэн-цяня было составлено придворными историками для того, чтобы доказать, что он не подходил на роль правителя. Однако его поведение даже в своих наиболее экстравагантных проявлениях не было в то время необычным. За исключением эпатирующей приверженности всему тюркскому, его действия вполне соответствовали традициям семейства Ли. Один из младших братьев Ли Ши-миня испытывал удовольствие от того, что терроризировал жителей главного города провинции, наместником которой он являлся, и стрелял в них из лука со стен своего дворца. По ночам в компании отъявленных головорезов он ради развлечения врывался в частные дома. Сам Ли Ши-минь убил двух из своих братьев, которые задумывали отравить его. Он силой заставил своего отца отречься от престола. Более того: Ян-ди, последний суйский император, был печально известен своей жестокостью. Блестящая дворцовая культура, благодаря которой Тан заслуженно прославилась в более поздние времена, не должна заслонять того факта, что на первом этапе танская знать северо-западных областей была настолько глубоко пропитана тюркскими обычаями, что Ли Ши-минь, не изменяя себе, мог занять место тюркского кагана.

С падением Суй тюрки вернули себе господствующее положение на северо-востоке Азии. Все степные племена и новые правители Китая признали могущество тюркского кагана. Вновь образовавшаяся династия Тан особенно старалась ублажить тюрков, которые прислали ей лошадей и воинов для помощи в захвате Чанъани.

Когда Гао-цзу вступил на престол, он [Шиби-каган, Дуги] получил бесчисленное множество подарков. Шиби, злоупотребляя своими заслугами, становился все более и более наглым, постоянно направляя в Чанъань посланников, большинство из которых держали себя очень высокомерно. Гао-цзу вел себя всегда с исключительным терпением, поскольку положение Китая было неустойчивым[187].

Дуги умер в 619 г., и на престол вступил его брат Сылифу (Чуло-каган). В Тан был официально объявлен траур, и в качестве погребального дара в степь было отправлено 30 000 кусков шелка. Сылифу умер на следующий год, и престол занял его брат Хэли-каган. Во время правления Хэли тюрки стали вести себя более агрессивно и их набеги на границу стали более частыми и масштабными. За 75 лет, предшествовавших правлению Хэли, в исторических хрониках упоминалось около двух дюжин набегов, а за первые 10 лет его правления таких нападений стало в три раза больше[188]. Однако в 630 г. все тюрки покорились династии Тан, а Хэли-каган был захвачен в плен. Такая быстрая смена власти явилась результатом возобновившихся разногласий по поводу наследования престола среди тюрков, а также исключительно продуктивной внешней политики, проводимой Ли Ши-минем.

Постоянные набеги тюрков под предводительством Хэли вынудили Тан содержать многочисленную императорскую армию даже после того, как Китай был объединен. Со своей стороны, Хэли применял классический вариант стратегии внешней границы. Он организовывал бесчисленные нападения с целью грабежа, уничтожал китайские армии, которые рисковали подходить слишком близко к границе степи, и избегал сражения с хорошо организованным и сильным противником. Его конечная цель была, несомненно, той же, что и у предшествовавших каганов и шаньюев, а именно: заключение с Тан мирного договора для получения субсидий и развития торговли (как в эпоху Чжоу и Ци), обеспечивавших его деда с братьями. У него было достаточно военных сил для достижения этой цели, но, как и прежде, даже если тюрки находились на вершине своего могущества, их превосходство неизменно рушилось из-за борьбы за престол. Дело усугублялось тем, что новый китайский император Ли Ши-минь хорошо разбирался в нюансах политической жизни степи и в конце концов оказался способен манипулировать тюрками в интересах Китая. В частности, он осознавал важность личного руководства кочевниками, что было чуждо большинству китайских императоров, которые редко показывались на глаза, предпочитая уединяться за стенами дворца.

Тюркское государство оказалось слабее, чем его считали — в связи с раздорами, вспыхнувшими после смерти Дуги. В соответствии с традицией наследования по боковой линии два младших брата Дуги имели полные права на престол, однако его сын Шибоби также мог рассчитывать на получение каганского титула как совершеннолетний представитель старшей генеалогической линии. Тюрки никогда не могли прийти к согласию относительно того, кто имел больше прав унаследовать престол — сыновья или братья. Требования Шибоби были частично признаны, и он получил титул Тули-кагана, после чего стал править племенами на юго-востоке Монголии. Такой способ решения проблемы был традиционным, но при этом Хэли не дал никому из прочих претендентов звание выше шада и смог централизовать власть в гораздо большей степени, чем его предшественники.

Большое число набегов на Китай со стороны Хэли возможно было вызвано необходимостью консолидации власти в степи. Успешные набеги приносили добычу племенным лидерам империи и занимали их войной с внешним врагом. Попытки Тан пресечь тюркские набеги поначалу оказались безуспешными, несмотря на наличие опытных военачальников и закаленных войск. В 622 г., после получения сообщений о разразившемся в степи голоде, танские войска начали наступление на север, но были разбиты тюрками, которые впоследствии стали производить еще более глубокие набеги на территорию Китая.

Успешно противостоять тюркам Танская династия смогла только при Ли Ши-мине, который знал наиболее уязвимые стороны кочевников. Его тактической целью было вынудить тюрков отступать. Он утверждал, что, если предоставить тюрков самим себе, они уничтожат друг друга во внутренних распрях. В соответствии с традициями иноземных династий, предшествовавших Тан, Ли Ши-минь в совершенстве овладел искусством политической игры в степи. При этом он обнаружил глубокие знания степных традиций и культуры. То, как он использовал личную харизму, интриги, знание обычаев кочевников и военную тактику, доказывает, что ему было под силу стать естественным властителем двух совершенно разных миров — китайской империи и конных кочевников-скотоводов. В 624 г. тюрки вторглись в район Чанъани и посеяли панику в танских войсках. Ли Ши-минь оставил основные силы и с сотней человек выдвинулся вперед, чтобы вызвать Хэли на личный поединок. Когда тот отказался, он вызвал на дуэль Шибоби. Последний тоже отказался. Тогда Ли Ши-минь в одиночку двинулся к линиям тюркских войск. Это убедило подозрительного Хэли, что его соперник Шибоби заключил с китайцами сделку, и он согласился на переговоры. После этого Ли Ши-минь «послал опытных интриганов к Тули, который обрадовался и принял его сторону, выразив нежелание воевать. Дядя и племянник, таким образом, оказались обманутыми, а Хэли не мог больше воевать, даже если бы хотел…»[189].

Неспособность тюрков вести боевые действия не следует, однако, преувеличивать, поскольку после начала переговоров Тан была вынуждена выплатить крупную сумму денег, чтобы кочевники вернулись в степи.

В 626 г. тюрки вновь атаковали район Чанъани сразу после того, как Ли Ши-минь сместил своего отца и стал императором. Советники уговаривали Ли Ши-миня укрыться за стенами города, поскольку считали, что у него слишком мало войск для победы над тюрками в открытом бою. Ли Ши-минь не последовал этому совету и в сопровождении всего лишь шести конников

выскочил из ворот Сюань-у, приблизился к реке Вэй и через реку стал упрекать кагана в нарушении договора. Старейшины, увидев императора, ужаснулись и все слезли со своих коней, чтобы приветствовать его. Неожиданно подошла китайская армия с гордо развернутыми знаменами, ее облаченные в доспехи воины двигались безмолвными и величественными рядами. Разбойники оцепенели. Хэли и император опустили поводья, делая знак своим войскам отойти назад. Сяо Юй, стоя на коленях перед лошадью императора, увещевал его не относиться с таким презрением к врагам. Император ответил: «Я хорошо обдумал все это; такого рода вещи недоступны для твоего понимания. Сейчас тюрки, собрав по своим землям мужчин для нападения на нас, думают, что после недавней смуты мы не можем управлять армией. Если бы я укрылся в городе, они ограбили бы всю округу. Поэтому я вышел один, чтобы показать, что мы их не боимся, и показал им войска, чтобы они знали, что я решился дать сражение. К удивлению тюрков, я сумел расстроить их первоначальный план, и сейчас они, продвинувшись достаточно далеко в глубь нашей территории, испугались, что не смогут вернуться назад. Поэтому, если придется сразиться с ними, мы их одолеем, а если придется заключить мир, то договор будет твердым. Мой поступок даст нам превосходство над неприятелем».

План сработал. Хэли предложил мир, который был принят и закреплен на следующий день принесением в жертву коня[190].

В обоих случаях Ли Ши-минь проявил качества, которые ценились тюрками. Заключив с каганом клятву и принеся в жертву коня, он установил личные связи с большинством наиболее влиятельных тюркских вождей. Защищая Китай, он не организовывал больших военных походов в степь, покуда не начались раздоры среди самих кочевников. Китайские войска были наиболее эффективны на территории Китая, где в их распоряжении находились припасы и оборонительные сооружения. Слова Ли Ши-миня о том, что Тюркская империя, предоставленная сама себе, падет, оказались пророческими.

После заключения мира с Китаем тюрки вернулись домой, где в 627 г. началось восстание подвластных им племен. На подавление восстания Хэли отправил Шибоби, который, однако, потерпел неудачу. Это вызвало гнев Хэли, и на некоторое время Шибоби был взят под стражу. Этот год оказался очень трудным еще и потому, что из-за обильных снегопадов в степи погибло огромное количество овец и лошадей. На следующий год Шибоби взбунтовался и развязал новую междоусобную войну. Многие поддержали его, поскольку Хэли передал большую часть руководящих должностей империи иноземцам, — вероятно, согдийцам с запада, которые стремились руководить ею как оседлым государством. В связи с этим многие родственники Хэли остались без должностей в правительстве и начали роптать. Кроме того, советники кагана, по-видимому, пытались ввести принцип регулярного налогообложения кочевников. После того как в степи разразилась катастрофа, эти чиновники продолжали регулярно взимать налоги. Возмущение правлением Хэли охватило все слои населения, и вспыхнуло восстание. В 629 г. Тан атаковала степь, отправив туда большое количество войск. Большинство главных вождей тюрков, включая Шибоби, перешли на сторону противника, а Хэли бежал. На следующий год он подвергся нападению и был схвачен танскими войсками. В течение нескольких лет оставшиеся тюркские племена либо предались Тан, либо бежали на запад.

Перед Китаем встала проблема: что делать с огромным количеством тюрков, покоренных империей? Один из министров предложил переместить их на юг и заставить заниматься сельским хозяйством. Император отверг эту идею. Вместо этого он поселил их в Ордосе, разделил на мелкие племена и поставил 500 тюркских старейшин управлять ими. Несколько тысяч знатных семей были направлены в Чанъань, причем около 100 знатных тюрков служили при дворе. Таким образом император включил тюркскую племенную структуру в танскую систему управления, а тюркские вожди превратились в императорских чиновников. Тюрки признали свое новое положение отчасти потому, что Ли Ши-минь обладал всеми необходимыми качествами степного правителя, а отчасти потому, что он хорошо обращался с ними. Тюркские войска под знаменами Тан отодвинули границы Китая далеко в глубь Центральной Азии. В течение последующих 50 лет тюрки были верными союзниками «небесного кагана».

Взлет и падение Второй тюркской империи

Танское правительство, опираясь на поддержку тюркских войск, подняло могущество Китая на новую высоту. Завоевания Тан намного превзошли по своим масштабам те, которые были сделаны великими воинственными императорами прошлого — циньским Ши-хуан-ди и ханьским У-ди. Воспользовавшись уроками, полученными на протяжении трех столетий иноземного владычества, Ли Ши-минь, похоже, смог решить проблему северной границы в пользу Китая. Используя тюрков в качестве военной силы для проведения операций в отдаленных районах, он создал обширную буферную зону между собственно Китаем и границами империи Тан в Монголии, Туркестане и Маньчжурии. Тюрки стали хорошо организованной частью китайской административной системы, получая вознаграждения в обмен на лояльность к правящей династии. Однако после смерти Ли Ши-миня эта система стала приходить в упадок, и уже в эпоху правления его сына восточные тюрки вновь объединились и стали нападать на Китай. Китай ответил возвращением к оборонительной политике, уходящей своими корнями во времена Хань.

Почему же уроки, полученные Ли Ши-минем и иноземными династиями, были забыты, а на смену эффективной пограничной политике пришли стратегия позиционной обороны и пораженческое отношение к кочевникам? Ответ, вероятно, нужно искать в изменении политической системы Китая, а не в переменах настроений номадов. Воспользовавшись раздорами среди «варваров», танский император нарушил существовавший баланс сил. Действуя как степной вождь, он поддерживал лояльность кочевников с помощью вознаграждений и привлечения их к участию в широкомасштабных военных кампаниях. Ли Ши-минь обладал традиционными для номадов качествами лидера и был очень деятельным правителем, способным успешно проводить свою политику. Использование тюрков в качестве части административной системы Тан означало нарушение ряда классических китайских принципов. Тюркам было разрешено сохранить племенную структуру и обычаи. Талантливые тюркские военачальники за заслуги были пожалованы крупными должностями и стали влиятельными членами танской знати. Другими словами, Ли Ши-минь закрепил модифицированный вариант дуальной организации, в рамках которой пограничные племена сохраняли за собой приоритет в военной области, но при этом находились в подчинении. Традиции иноземных династий поддерживались в среде танской знати, поскольку последняя сама была северо-западного происхождения и являлась наследницей Северной Вэй.

Для поддержания такой системы преемнику Ли Ши-миня необходимо было уметь лично договариваться со степными племенами или попытаться подчинить тюрков танской администрации. Если бы официальный наследник Ли Чэн-цянь, страстный поклонник всего тюркского, занял престол, возможно, его знание степи и любовь к ней дали бы Китаю второго «китайского кагана», который бы обеспечил тюркам процветание. Вместо этого на престол взошел император Гао-цзун (649–683 гг.), который оказался болезненным и вскоре погряз в дворцовых интригах. При безвольном императоре власть переходила либо к дворцовым фаворитам, либо к растущему классу профессиональных чиновников, набираемых на службу посредством системы экзаменов. Не в их интересах было допускать вхождение тюрков в административный аппарат, а тем более — их продвижение по службе. Особенно чиновники старались уменьшить влияние военнослужащих при дворе. До тех пор пока империя расширялась, этот конфликт себя не проявлял. Например, восточные тюрки под предводительством Тан в 657 г. нанесли поражение западным тюркам, и Китай навязал последним свою систему управления. Когда экспансия прекратилась и Тан перешла к обороне, вопрос встал более остро. В 670 г. тибетцы атаковали и захватили Таримский бассейн, а западные тюрки снова стали враждебными. Тогда министры двора предложили прекратить наступательные войны в отдаленных районах. Это поставило восточных тюрков в затруднительное положение. Оказавшись между наступающими тибетцами и западными тюрками, они получали все меньше и меньше помощи от Китая. Существовала также и проблема смены поколений: военачальники, преданные Ли Ши-миню, ушли, а их сыновья не были искренне привязаны к Гао-цзуну. Тюрки почувствовали себя обманутыми и в 679 г. восстали.

В орхонских надписях тюрки описали свои жалобы, став первыми обитателями степи, чей голос дошел до потомков:

Те беги, которые находились в Китае, взяли себе табгачские [китайские] титулы и подчинились кагану табгачей [китайскому императору]. Пятьдесят лет отдавали они ему свои труды и силы. Они отдали кагану табгачей свою империю и ее законы. Вся масса тюркского народа сказала так: «Я была народом, имевшим свою империю. Где теперь моя империя? Для кого я добываю государства?» Она сказала: «Я была народом, имевшим своего кагана. Где теперь мой каган? Какому кагану отдаю я свои труды и силу?» — говорила она. Вот так сказав, она стала врагом табгачскому кагану[191].

Первая попытка добиться самостоятельности, предпринятая тюрками неподалеку от китайской границы, провалилась, поскольку танские войска сумели напасть на них до того, как тюрки перегруппировали свои силы. Часть племенных вождей после этого покинули пограничные земли и ушли на древнюю родину тюрков — Отюкенскую чернь в Монголии. Среди них был и Кутлуг. Он происходил из царского рода и носил титул шада. В 680 г. Кутлуг получил титул Ильтериш-кагана. Первоначально с ним пошли только 200 человек, но после успешных атак на соседние племена его влияние усилилось, и вокруг него сплотились многие тюрки. В течение 10 лет, согласно тюркским надписям, он 47 раз ходил с войском в поход и участвовал в 20 сражениях. Он установил контроль над большей частью степи и постоянно нападал на Китай. Когда в 692 г. Кутлуг умер, на престол вступил его брат Мочжо (Капаган-каган), который присоединил к себе еще много племен, и вскоре Вторая Тюркская империя по своим размерам приблизилась к Первой.

При Мочжо тюрки полностью вернулись к стратегии внешней границы. Прослужив империи Тан 50 лет, они хорошо ознакомились с ее внутренней структурой. Крупный тюркский военачальник Тоньюкук родился в Китае. Успехам тюрков способствовало и то, что, пока они устанавливали контроль над степью, в Китае произошел политический переворот. Танский престол был занят императрицей У, которая приобрела большое влияние во второй половине правления Гао-цзуна, а после его смерти лишила прав на престол всех прямых наследников и стала править сама. Таким образом, Мочжо мог осуществлять свои нападения на Китай и оказывать давление на танский двор под лозунгом восстановления в правах законных наследников престола. На основании этого некоторые исследователи выдвинули предположение, что Мочжо имел намерение завоевать Китай, что, однако, не соответствовало обычной стратегии степных империй, да и характер нападений на Китай и сопутствовавших им переговоров не подтверждает завоевательских планов тюрков.

Мочжо организовал союз пограничных племен, выступивший против Тан, и в 693 г. вторгся далеко в глубь Западного Китая. Однако его враждебное отношение к Китаю носило стратегический характер. Когда из-под тюркского контроля вышли племена киданей, которые стали самостоятельно нападать на Китай, Мочжо немедленно начал переговоры с танским двором о военных действиях против них. После получения многочисленных даров из Китая он атаковал киданей и разбил их в 696 г., однако в том же году организовал три набега на китайскую границу. Двумя годами позднее, договорившись о свадьбе своей дочери и племянника императрицы У, Мочжо дождался прибытия молодого человека в степь, но отказался исполнить свое обещание под тем предлогом, что жених не являлся законным наследником китайского престола[192]. В том же году каган двенадцать раз нападал на Китай. Множество набегов имело место также в 702 и 706 гг.

В результате этих набегов тюрки существенно обогатились и захватили большое число пленных. Однако в остальные годы правления Мочжо набегов на Китай было сравнительно немного, поскольку каган переключил свое внимание на завоевание западных земель. Прекращение мощного давления на Китай произошло как раз в тот момент, когда последний был наиболее уязвим. В 705 г. императрица У была свергнута с престола, и в китайском правительстве начались столкновения враждующих группировок. Именно это время являлось наиболее благоприятным для интервенции, — если бы тюрки действительно были заинтересованы в захвате Китая. Но, как и предшествующие степные империи, они думали о его эксплуатации, а не о захвате.

В 706 г., после ряда набегов, предпринятых для демонстрации силы, тюрки получили от китайского двора предложение нового брачного союза, а также дары в виде шелка. Переговоры о браке возобновились в 710 г., и даже было названо имя принцессы — невесты кагана, однако в связи с переворотами при танском дворе эта свадьба не состоялась. Преемники императрицы У были озабочены тем, как избежать тюркских атак. Поскольку предложение о браке всегда сопровождалось преподнесением большого количества даров, логично предположить, что Мочжо, заключив с Китаем выгодный договор о выплате субсидий, этим удовлетворился, и перенаправил свои атаки в сторону западной границы. С точки зрения тюрков, военные кампании на западе имели большее значение, чем продолжение военных действий против Китая. Набеги на Китай не были прелюдией к завоеванию: они были направлены на обогащение степной империи и принуждение Поднебесной к уступкам. Чем неустойчивей становилось положение династии в Китае, тем сговорчивее она была. Поэтому тюркские набеги обычно совпадали с периодами усиления власти в Китае, когда танский двор отказывался удовлетворять требования тюрков. При ослаблении власти число нападений уменьшалось, поскольку претенденты на престол стремились умиротворить тюркского кагана, уступая его требованиям.

Сами тюрки вполне осознавали характер своих взаимоотношений с Китаем, и Бильге-каган, преемник Мочжо, в назидание потомкам выбил на камне слова, отражающие суть стратегии внешней границы. Он указал на важность эксплуатации Китая на расстоянии и опасность чрезмерного приближения к китайской границе:

Нет земли лучшей, чем Отюкен. Лучше всего повелевать племенами из Отюкенской черни. Осев в этой земле, я установил дружественные отношения с народом табгач.

Они [китайцы] дают [нам] в изобилии золото, серебро и шелк. Речь табгачей всегда сладкая, а драгоценности мягкие. Прельщая сладкой речью и роскошными драгоценностями, они сильно привлекали к себе далеко жившие народы. Те же, поселясь вплотную к ним [китайцам], затем усваивали себе там дурное мудрование. Табгачи не давали по-настоящему мудрым и смелым людям выдвинуться. Но если уж один человек прегрешал, то никого, [начиная с его ближайших родственников] и заканчивая семьями его клана или племени, они не оставляли в покое. Прельстившись сладкой речью и мягкими драгоценностями, ты, о тюркский народ, погиб в великом множестве. О тюркский народ, ты погибнешь, если захочешь поселиться в горах Чугай и на равнине Тёгюльтюн на юге! О тюркский народ, ты погибнешь! Там дурные люди тебя вот так научали: «Кто далеко, тому [китайцы] дают плохие дары, кто близко, тому [китайцы] дают хорошие дары». Несомненно, такие губительные советы давали дурные люди. Вы, неразумные люди, вняв этим речам, подошли к китайцам близко и погибли в великом множестве. Когда ты идешь в ту страну, о тюркский народ, ты можешь погибнуть. Оставаясь же в Отюкенской черни и посылая только караваны, ты не имеешь горя. Если ты останешься в Отюкенской черни, ты будешь жить, вечно властвуя над племенами[193].

Тюрки не «жили, вечно властвуя над племенами». Мочжо в 716 г. попал в засаду, устроенную его врагами — западными тюрками, и был обезглавлен. Вспыхнула междоусобная война. Как и прежде, воевали между собой двоюродные братья. Мочжо присвоил некоторым своим сыновьям титул «малый каган» с намерением обеспечить им успех в борьбе за престол. Представителям старшей линии, сыновьям Кутлуга, он дал более низкие титулы. Главным действующим лицом в войне был сын Кутлуга по имени Кюль-тегин. Он нанес поражение сыновьям Мочжо, убил всех представителей его рода и всех советников Мочжо, за исключением престарелого Тоньюкука. Сам Кюль-тегин не стал каганом, но возвел на престол своего старшего брата Могиляна под титулом Бильге-кагана. Они вместе долгое время вновь покоряли те племена, которые вышли из-под власти тюрков во время междоусобной войны.

Спустя год после короткой войны с Китаем в 720 г. братья заключили с двором Тан мирный договор на очень выгодных условиях. В танских отчетах за 727 г. сказано, что император Сюань-цзун (713–756 гг.) ежегодно передавал в дар кагану 100 000 кусков шелка. Тюрки стали настолько богатыми, что Могилян планировал построить в степи город. Тоньюкук отговаривал его, доказывая, что залогом существования тюрков является их подвижность. Для жителей города одно-единственное поражение может стать фатальным, в то время как кочевники могут нападать или отступать в зависимости от силы своего неприятеля.

Могилян был убит в 734 г. Власть перешла к его сыну Ижаню, который умер в том же году. Каганом был избран малолетний Тенгри, а регентом стала его мать, дочь Тоньюкука. Империя вскоре была поделена на части «дядьями» Тенгри — представителями старшего поколения правящей династии, но, по-видимому, из другой линии наследования. Обстановка стала нестабильной. Тенгри в 741 г. был убит восточным шадом, и племена, некогда подчиненные империи, взбунтовались. В 744 г. союз трех племен (басмылов, карлуков и уйгуров) разгромил старую династию. Затем уйгуры нанесли поражение своим бывшим союзникам и основали новую империю. Новая имперская конфедерация состояла из 30 племен: 12 тюркских и 18 огузских. Половину численности огузов составляли уйгурские племена, во главе которых стоял род Яглакар[194].

Постоянная вражда между правящими племенами привела к падению тюркской державы. Тюрки понимали, что междоусобицы — их ахиллесова пята, и Бильге-каган, говоря о прежних междоусобных войнах, негодовал в своей надписи:

Вы, тюркские и огузские беги и народ, слушайте! Если Небо сверху не давило и земля внизу не разверзалась, о тюркский народ, кто мог погубить твое государство и законы? О тюркский народ, покайся! Перед твоим мудрым каганом, возвысившим тебя, ты провинился, и перед твоим хорошим государством, которое было свободным и независимым, ты допустил низость. Разве откуда-нибудь пришли вооруженные воины и рассеяли тебя? Разве откуда-нибудь пришли вооруженные копьями люди и увлекли тебя? Ты сам, о народ священной Отюкенской черни, покинул родную землю[195].

Уйгурская империя

Традиционная история всегда описывала степных кочевников как агрессоров, чьей основной целью был захват Китая. Я же считаю, что, хотя кочевники и представляли угрозу для Китая, они избегали возможности устанавливать над ним свою власть. Вероятно, лучшим подтверждением этого тезиса может служить политика уйгуров по отношению к династии Тан. С самого начала уйгуры оказывали поддержку слабеющей династии, защищая ее от внутренних возмущений и вторжений извне. За это они получали огромное количество шелка, что сделало их самыми богатыми кочевниками Монголии. Они построили поразительную по своим размерам столицу и создали высокоразвитую культуру.

Эти выгодные отношения с Китаем явились следствием того, что национальная китайская династия ослабела и остро нуждалась в союзниках. Степные кочевники были общедоступным источником наемной военной силы. Попав в трудное положение, династия стала зависеть от внешней помощи, и в то же время ее беспокоило, что сохранение этой помощи обеспечивал лишь нескончаемый поток богатств, направляемый в степь. С точки зрения кочевников подобная ситуация являлась наилучшей. Слабая династия, управляющая Китаем, имела доступ к огромным богатствам, которые расходовала, вынуждаемая страхом и обстоятельствами. Часть этих богатств, по-видимому, направлялась через кагана на финансирование разветвленной государственной структуры степной империи. Любая угроза безопасности китайской династии являлась косвенной угрозой кочевому государству. Поэтому правители кочевников предпочитали сохранять выгодный для них status quo и противились всяким изменениям. Восстания в Китае или внешние вторжения могли уничтожить династию и привести к власти новых людей, отнюдь не склонных угождать номадам. По этой причине уйгуры были лично заинтересованы в сохранении династии Тан. Когда в 840 г. уйгурская империя была разрушена, Тан потеряла своего защитника и вплоть до очередного внутрикитайского восстания продолжала существовать лишь формально.

Уйгурские обычаи, титулы и политическая организация были во многом схожи с таковыми у тюрков. Но в ряде аспектов уйгуры имели серьезные отличия. Они поддерживали мир с Китаем и выступали в качестве союзников империи Тан, их политическая структура была гораздо более устойчивой, чем у тюрков, они являлись создателями более высокой цивилизации, достижения которой продолжали оказывать влияние на культуру Внутренней Азии в течение многих лет после заката уйгурской империи. Учет всех этих особенностей помогает объяснить причины успеха уйгуров и понять ту сложную систему торговли, государственного управления и военной политики, которая обеспечивала существование их государства.

Сила уйгурского государства базировалась на военном доминировании в степи и внешней помощи со стороны Китая. В первые годы после создания империи уйгурский каган Кули отправил в Китай несколько посольств для установления дипломатических отношений. В 745 г. в качестве доказательства того, что уйгуры установили свой контроль над всей степью, он передал танскому двору голову последнего тюркского кагана. Подобно тюркам, уйгуры стремились контролировать прибыльную торговлю шелком. Не организуя нападений на Китай, они использовали стратегию внешней границы, эксплуатируя южного соседа на расстоянии. Китай относился к их требованиям благосклонно, поскольку опасался спровоцировать недовольство кочевников. В эпоху императора Сюань-цзуна у танского двора уже были проблемы с лояльностью военачальников на границе, и не в его интересах было отказывать уйгурским посольствам.

В 755 г. в Китае вспыхнуло большое восстание под предводительством бывшего императорского фаворита Ань Лу-шаня, который имел смешанное тюркско-согдийское происхождение и был направлен командовать пограничными армиями на северо-востоке. Заключив союз с другими военачальниками на границе, он на следующий год объявил себя независимым правителем и основателем новой династии Янь. В его мощную армию входили китайцы из пограничных регионов и иноземные племена. Восставшие захватили Лоян и Чанъань, вынудив танский двор бежать на юго-запад. Вскоре после этого Ань Лу-шань был убит, но восстание продолжилось под началом его сына. Танский двор, казалось, был обречен на уничтожение[196].

В отчаянии двор Тан обратился к союзникам. В 756 г. танский принц отправился на переговоры с Моюн-чором. Моюн-чор завершил начатое отцом завоевание степи и основал уйгурскую столицу Карабалгасун[197]. Каган согласился помочь Тан. В знак заключения союза он выдал свою приемную дочь за танского принца. Затем Моюн-чор повел уйгурские войска к границе, где они нанесли поражение племени теле, примкнувшему к повстанцам. Каган поставил своего официального наследника, ябгу, во главе экспедиционных сил, направлявшихся в Китай[198].

В середине 757 г. 4000 уйгурских всадников прибыли в Китай. По сравнению с огромными сухопутными армиями обеих сторон, они представляли собой незначительную силу, однако их помощь оказалась решающей. В том же году в битве неподалеку от Чанъани уйгуры ударили в тыл повстанцев и обратили их в бегство. Кочевники убеждали танских генералов начать немедленное преследование врага, однако последние отказались. Этот случай указывает на основное различие в стратегиях кочевников и Китая. В сражениях номады выискивали слабые места противника, молниеносный удар по которым мог решить исход схватки, в то время как китайцы для сокрушения врага полагались на использование маневренных групп тяжелой пехоты. Традиция кочевников требовала полного уничтожения разгромленного неприятеля, в то время как классическая китайская стратегия предостерегала от слишком долгого преследования разбитой армии — из опасения, что последняя в отчаянии нанесет поражение своим преследователям. Несколько недель спустя армии вновь встретились близ Лояна. Уйгуры снова внезапно атаковали и разгромили арьергард повстанцев, обеспечив танской армии победу. Обе древние столицы Китая были возвращены под власть империи.

Высокая цена была заплачена за эту помощь. Уйгуры потребовали, чтобы им разрешили ограбить захваченные города. Им не позволили ограбить Чанъань на том основании, что война еще не была закончена, но, когда пал Лоян,

уйгуры три дня производили большое грабительство в восточной столице. Негодяи служили им вожаками, и государственные казнохранилища совершенно опустели. Князь Гуан-пин [наследник танского престола] пытался остановить их, но не мог. Однако старейшины [города] подкупили уйгуров огромным количеством шелковых тканей и вышитых изделий и смогли остановить разграбление[199].

В дополнение к награбленному было велено ежегодно преподносить в дар уйгурам 20 000 кусков шелка, а их предводителям были пожалованы почетные титулы и подарки. Доказав Тан свою силу, каган уйгуров предложил заключить брачный союз. Ему в жены была отдана дочь императора. Хотя предшествующие династии также заключали подобные брачные альянсы, династия Тан была одной из немногих, посылавших в степь настоящих дочерей императора, что показывает, насколько важны были для нее отношения с уйгурами. Такие свадьбы сопровождались передачей большого количества даров. Именно в этот период уйгуры организовали с империей Тан выгодный обмен лошадей. Уйгуры получали 40 кусков шелка за каждую лошадь, покупаемую Китаем. Это был грабительский «обменный курс», поскольку в степи лошадь стоила только один кусок шелка, а тюрки умудрялись получать за нее лишь четыре или пять кусков шелка. Каждый год уйгуры пригоняли в Китай десятки тысяч лошадей, причем они были самого плохого качества. Китай не мог отказаться от предложенных лошадей, однако танский двор часто на годы задерживал выплаты[200].

В то же время уйгуры вели военные действия в степи. Имеются сведения о том, что они в 758 г. разгромили своих северных соседей — кыргызов. На следующий год уйгуры вернулись, чтобы помочь Китаю, но на этот раз действовали без особого успеха и возвратились домой. Несколько месяцев спустя умер Моюн-чор. Его преемником стал Идицзянь, взявший титул Моуюй-кагана. Старший брат Идицзяня, официальный наследник и ябгу, был к тому времени убит.

Победа уйгуров в Китае восстановила власть Тан, но не положила конец беспорядкам. Давно назревавшее восстание вскоре вспыхнуло с новой силой, и мятежники снова заняли Лоян. В 762 г. умер император Су-цзун. Воспользовавшись этим, повстанцы попросили помощи у уйгуров. Они сообщили, что император умер и династии Тан больше не существует. Уйгуры двинулись на юг в надежде на богатую добычу и возможность основать новую, зависимую от них китайскую династию. Передавали, что на берегах Хуанхэ появилась армия численностью в 100 000 человек. В действительности уйгуры послали, как обычно, лишь около 4000 воинов. Танский посланник — зять кагана[201] — смог убедить их, что династия Тан все еще сохраняет власть в лице императора Дай-цзуна, который участвовал вместе с уйгурами в предыдущих кампаниях, когда был наследником. Каган отклонил доводы восставших и предложил свою помощь Тан.

Дай-цзун послал своего наследника Ли Гуа на переговоры с уйгурами. В отличие от своего отца, который успешно сотрудничал с кочевниками, Ли Гуа оказался упрямым по части соблюдения формальностей человеком, что привело к конфликту. Он отказался приветствовать кагана, а затем стал спорить по поводу исполнения церемониального танца. Уйгуры отомстили ему, забив его советников до смерти, прежде чем наследник вернулся в свой лагерь. Уйгуры не были уже просто вассалами, приходившими на помощь своим патронам, но являлись серьезной силой, равной по могуществу империи Тан. Несмотря на этот инцидент, уйгуры вместе с танскими войсками в конце 762 г. подошли к Лояну. Сражение и его результат оказались такими же, как и пять лет назад: восставшие покинули Лоян. Уйгуры грабили город с необыкновенной алчностью. Люди в надежде найти защиту бежали к башням двух буддийских храмов. Уйгуры сожгли храмы, уничтожив при этом 10 000 человек. Затем они ограбили другие части страны. Тан была вынуждена закрыть глаза на эти бесчинства и наградить уйгуров за их помощь в борьбе с повстанцами. После этого кочевники вернулись на родину.

Уйгуры снова появились в Китае три года спустя — на этот раз, чтобы выступить на стороне мятежников. Китайский генерал Хуай-энь, который ранее помогал спасать династию, теперь встал во главе восставших. Его дочь была замужем за каганом, и поэтому некоторая часть уйгуров (но не сам каган) пришла ему на помощь, так же как и большое число тибетцев. Вскоре после их прибытия Хуай-энь умер, и уйгуры предложили свою поддержку Тан. Они разгромили своих прежних союзников — тибетцев, устроив страшную резню. Тан была вынуждена заплатить уйгурам 100 000 кусков шелка, забирая из казны последнее, только чтобы они убрались восвояси.

Это была последняя военная кампания уйгуров на территории Китая, по окончании которой, однако, они и их согдийские союзники начали играть важную роль в торговле и ростовщичестве в Чанъани. Брачные союзы продолжали связывать Китай и степь. Такие союзы обогащали уйгуров, однако кочевники, которые предпочитали более агрессивную политику, сделали попытку отказаться от них. Еще во время второго ограбления Лояна Моуюй-каган Идицзянь попал в зависимость к своим согдийским советникам и вскоре обратился в их религию — манихейство. Когда император Дай-цзун умер в 779 г., эти советники предложили кагану напасть на Китай. Идицзянь был склонен последовать их совету, поскольку еще в прошлом году позволил осуществить большой набег на границы Тан. Двоюродный брат Идицзяня Тунь противился изменению политики и влиянию согдийцев. Он убил Идицзяня и провозгласил себя каганом, убрав согдийцев с руководящих должностей. Переход к политике войны поставил бы под угрозу ежегодные огромные выплаты уйгурской знати, а это лишило бы ее важного источника обогащения. Политика уйгуров оставалась политикой вымогательства вплоть до самого падения их империи.

Уйгуры больше никогда не проводили военных кампаний в Китае, но страх перед их могуществом заставлял Китай увеличивать выплаты степным владыкам. Танский двор постоянно опасался того, что небольшие нападения уйгуров могут предшествовать широкомасштабному вторжению. Уйгуры и их согдийские союзники в Китае, используя эти опасения, безнаказанно совершали преступления, поскольку Китай боялся обидеть кагана. Однако в 780 г. китайцы, посчитав, что уйгуры не смогут адекватно ответить в связи со смертью Идицзяня, убили большое количество уйгуров и согдийцев, собравшихся выступить с караваном из Чанъани. Были захвачены 100 000 кусков шелка. Тунь, получив известие об этом, пришел в крайнюю ярость и потребовал компенсации в размере 1 800 000 связок монет, которые все еще причитались уйгурам за ранее поставленных лошадей. Тан согласилась заплатить золотом и шелком, еще более укрепив Туня во мнении, что вымогательство более выгодно, чем нападение. Некоторое представление о тяжести этих выплат для династии дает их сравнение с ежегодным доходом богатой юго-восточной области, который составлял примерно 200 000 связок монет. В 787 г. уйгуры запросили новый брачный союз и получили согласие. Такой союз требовал очень большого количества даров. Согласно подсчету, сделанному несколько лет спустя, он обошелся казне в 5 000 000 связок монет, хотя другие чиновники утверждали, что указанная сумма была лишь маленькой частью произведенных выплат. Как бы то ни было, богатые дары были лишь дополнением к регулярным расходам на оборону границы, которые съедали одну треть ежегодного государственного бюджета[202].

Несмотря на выплаты, уйгуры ослабели в результате нападений тибетцев. В 790–791 гг. они попытались помочь Тан защитить оазисный город Бэйтин в Туркестане. Кампания провалилась, город пал, а армия, попытавшаяся отбить его, была уничтожена. Это свидетельствовало об упадке уйгуров, но после поражения под Бэйтином в их империи произошла смена династий. В 795 г. на престол вступил новый каган Гудулу, и уйгурам вновь улыбнулась удача. Отношения с Китаем прервались примерно на 10 лет, во время которых Гудулу вел боевые действия в степи, отвоевывая Бэйтин. Порядок был восстановлен, и с 805 г. в Китай вновь начали прибывать уйгурские посольства. Новый брачный альянс, предложенный уйгурами, был поначалу отвергнут, но номады продолжали настаивать. В конце концов в 821 г., незадолго до смерти уйгурского кагана Бао-и, танский император Му-цзун согласился на это дорогостоящее предложение. Страх перед нападением тибетцев и желание уменьшить расходы на охрану границы заставляли Тан поддерживать хорошие отношения с уйгурами. В 822 г. уйгуры послали войска, чтобы помочь Тан подавить новые восстания. Памятуя об ограблении Лояна, танский двор отверг эту помощь, но был вынужден заплатить уйгурам 70 000 кусков шелка, чтобы заставить их повернуть обратно.

Последние десятилетия существования уйгурской империи характеризовались значительным увеличением выплат шелком. Плата за лошадей достигла рекордных величин: 50 кусков шелка за лошадь. Танские источники содержат сведения о партиях шелка, исчисляемых в сотнях тысяч кусков, в то время как ранее они обычно исчислялись десятками тысяч. Арабский путешественник Тамим ибн Бахр, посещавший Карабалгасун, был свидетелем перетекания этого богатства в степь и сообщал, что каган ежегодно получал 500 000 кусков шелка от Тан[203].

На основе вышесказанного можно сделать ряд выводов. Уйгуры понимали важность контактов с китайцами и, разгромив тюрков, сразу заняли их место. Помогая Тан бороться с восстаниями, они охраняли и одновременно запугивали слабеющую китайскую династию. Учитывая небольшое количество выделяемых уйгурами войск, в частности конницы, такое предприятие обходилось кагану исключительно дешево, а добыча после двух ограблений Лояна была огромной. После оказания помощи уйгуры в течение почти 75 лет почти ничего не делали для династии, однако количество получаемого ими шелка неумолимо увеличивалось, что отражало острую потребность Тан в защитнике. Защита со стороны уйгуров носила двойственный характер. Несколько раз они спасали династию, но Тан всегда опасалась, что уйгуры могут сами начать нападать на нее. Создается впечатление, что уйгуры во всем следовали советам авторов орхонских надписей. Из глубины степи они успешно эксплуатировали Китай, не позволяя ему вмешиваться в дела кочевников.

Уйгуры гораздо успешнее, чем тюрки, руководили степной империей, хотя их завоевания не были столь обширны. Это в значительной мере обусловливалось устойчивой системой управления в уйгурской империи. Тюрки часто достигали огромного могущества, однако разногласия по вопросу бокового наследования неизменно повергали их государства в пучину междоусобных войн. Уйгуры этой проблемы не знали, поскольку придерживались линейного наследования. Это не означает, что в их империи все изменения происходили мирно, но разногласия среди знати не приводили к междоусобным войнам. Подобно аристократии сюнну, уйгурская знать оставалась единой и предотвращала все попытки племен, входивших в империю, отделиться от центра.

Политическая организация уйгурской империи во многом напоминала организацию ее предшественницы — империи тюрков. Титулы и должности, по-видимому, были одинаковы. Это была имперская конфедерация, чей государственный аппарат монополизировал право на внешние сношения и поддерживал порядок в степи. Внутри государственного аппарата особый слой образовывали грамотные министры-согдийцы, не являвшиеся кочевниками. Вероятно, потребность в них была вызвана участием уйгуров в международной торговле и необходимостью формирования чиновничества степных городов.

Стремление к стабильности со всей очевидностью проявилось в государственной политике империи. На смену междоусобным войнам в борьбе за власть пришла практика спланированных убийств, и число потенциальных претендентов на престол значительно уменьшилось. В табл. 4.3 указаны имена и даты правления каганов двух уйгурских династий. Китайские хроники содержат полные генеалогии только для каганов первой династии, тогда как для каганов второй подобные сведения сообщаются лишь от случая к случаю[204].

Схема наследования у уйгуров имела линейный характер. Власть без кровопролития перешла от Кули к его сыну Моюн-чору и далее к внуку Идицзяню. В 779 г. Идицзянь предложил изменить политику по отношению к Китаю и начать с ним войну. Этому плану воспротивился его двоюродный брат и первый министр Тунь. Тунь убил Идицзяня и захватил власть. После смерти Туня титул кагана перешел к его старшему сыну Долосы, который вскоре был убит своим младшим братом (не названным в источниках). Уйгуры отказались признать самозванца и убили его, возведя на царство младшего сына Долосы по имени Ачжо. Последний умер, не оставив наследников, и престол перешел в руки новой династии.

В Первой и Второй Тюркских империях борьба за власть начиналась после смерти кагана и приводила к междоусобной войне. У уйгуров политическое противостояние чаще всего заканчивалось убийством правящего кагана соперником, который сменял его на престоле. Например, Тунь убил своего двоюродного брата Идицзяня, который находился у власти в течение 20 лет, а затем убил всех членов его рода, чтобы обезопасить свою власть. Несмотря на подобную жестокость, уйгурская знать не разделилась на противоборствующие группы и империя сохранила единство. Империя не раскололась и тогда, когда боролись друг с другом за престол сыновья самого Туня. Хотя передача власти у уйгуров часто сопровождалась насилием, у них не было междоусобных войн даже в период смены династий в 795 г. До этого времени все каганы происходили из рода Яглакар, а во время правления Ачжо реальная власть сосредоточилась в руках одного из уйгурских военачальников. Последний происходил из рода Эдиз, в детстве остался сиротой и был усыновлен влиятельным племенным вождем. Когда Ачжо умер, не оставив наследников, этот военачальник был объявлен каганом. В качестве меры предосторожности он выслал родственников Ачжо в Китай.

Родственные связи последующих каганов не столь ясны из-за недостатка генеалогических сведений. После великой реставрации времен правления Гудулу (795–808 гг.) и Бао-и (808–821 гг.) царствования каганов стали гораздо короче и больше омрачены насилием. Каган Чун-дэ умер в 824 г., пробыв на престоле всего три года. Его сменил младший брат — князь Хэса, который был убит царедворцами в 832 г., и на престол вступил племянник Хэсы — князь Ху (сын Чун-дэ?). В 839 г. Ху раскрыл заговор против престола и казнил заговорщиков. Один из его министров в отместку заключил союз с тюрками шато, которые жили на востоке вдоль танской границы, и напал на кагана. Ху покончил с собой, а изменивший ему министр поставил каганом князя Хэсу II, представителя царского рода. Он правил очень недолго, до вторжения в 840 г. кыргызов, которые, воспользовавшись политическими беспорядками у уйгуров, атаковали уйгурскую столицу и ограбили ее, положив конец империи. Как и две предшествующие тюркские империи, государство уйгуров рухнуло тогда, когда разногласия между двумя линиями наследников ослабили его единство и сделали уязвимым для атак соперников.

Первая династия

Вторая династия

Степная цивилизация

Часто отмечается высокий уровень цивилизации уйгуров. Уйгуры имели постоянную столицу, из которой управляли империей, вели записи, развивали сельское хозяйство в степи и тесно взаимодействовали с ираноязычным миром в области религии и системы управления. В то время как большинство кочевых империй оставили в наследство только воспоминания о великих завоеваниях, уйгуры создали оригинальный синтез степных традиций и цивилизации и сохранили его даже после утраты политической власти. Уйгурский опыт стал связующим звеном между кочевниками и окружающими цивилизациями. Монголы, создавшие государство через четыреста лет после падения уйгурского каганата, во многом полагались на мнение уйгурских советников.

Идея создания в степи городов не была изобретением уйгуров. Сюнну также периодически основывали и покидали города. Тюркский каган Могилян хотел основать город, но его отговорили. Уйгуры основали свою столицу Карабалгасун вскоре после образования империи. Арабский путешественник Тамим ибн Бахр, посетивший Карабалгасун в 830-е гг., описывает его как большой город с двенадцатью железными воротами и крепостью. Он был «густо населен и многолюден, с большим числом рынков и разнообразными товарами». Земли вокруг города тщательно возделывались[205]. Город был расположен в центре территории, подвластной кочевникам, на реке Орхон, в том месте, где монголы позднее построили Каракорум.

Города, как правило, прочно ассоциируются с наличием сельскохозяйственного производства, и поэтому часто высказывалось мнение, что уйгуры были оседлым народом. Однако похоже, что это не так. Кочевая империя могла переселять людей, занимающихся сельским хозяйством, в глубь своей территории, где они обрабатывали землю, но города кочевников не были естественным итогом развития сельского хозяйства. Скорее, города номадов строились по приказу сверху и функционировали как центры по сбору налогов и дани. Уйгуры получали огромные количества шелка и других даров из Китая, и им нужно было место, где бы они могли хранить эти богатства, принимать купцов и отправлять правосудие, закрепив за собой роль посредника в прибыльной торговле шелком. Интенсивное сельскохозяйственное производство, налаженное в окрестностях городов, было вторичным явлением. Оно обеспечивало продуктами питания жителей столицы и поддерживалось за счет международной торговли. Такие города, расположенные в глубине Монголии, не зависели в своем развитии от местных ресурсов. Как и сама имперская конфедерация, они возникали в результате эксплуатации экономики Китая. Это были цветы растения, корни которого находились в Чанъани. Когда связь с Китаем разрушалась, степные города были обречены на вымирание. Даже местное сельское хозяйство зависело от устойчивости уйгурского государства. Сельское хозяйство в Монголии могло существовать только в том случае, если кочевники были защищены от нападений, а земледельческие общины — от угрозы разрушения. Будучи разрушенными, общины исчезали, поскольку не было достаточного количества сельскохозяйственного населения, чтобы восстановить их. Весь комплекс городской жизни, производства сельскохозяйственной продукции и централизованной торговли зависел от сохранения уйгурами контроля над степью.

Город Карабалгасун был построен по согдийскому, а не по китайскому образцу. Успех уйгурской цивилизации во многом определялся широким применением в степи иранских моделей организации. Иранское влияние на территории Монголии впервые стало заметно в конце существования Первой Тюркской империи, когда одним из обвинений, выдвинутых против кагана Хэли, было то, что он широко привлекал согдийцев в органы власти. До того единственной моделью цивилизации в восточной части Центральной Азии была китайская. Китайские модели организации, тесно связанные с сельскохозяйственной экономикой и во многих отношениях противоположные кочевому образу жизни, никогда не укоренялись в степи. В иранском мире не существовало такого резкого разделения на оседлое население и кочевников. Правители ираноязычных народов имели долгий опыт общения с кочевниками. Они поддерживали тесные связи со скотоводами, проживавшими на их территории и стремившимися установить контакты с соседними городами и селами. Значительная часть иранского мира находилась под властью династий, основанных могущественными кочевыми племенами. Например, юэчжи властвовали над землями в районе Амударьи. Природа этого региона позволяла им оставаться скотоводами-кочевниками, осуществляющими сезонные миграции, и при этом поддерживать тесные контакты с оседлым населением. Точно так же западные тюрки являлись частью гораздо более сложной системы, чем та, в которой жили родственные им племена на востоке, резко дистанцировавшиеся от сельскохозяйственного Китая.

Согдийцы контролировали оазисы Туркестана. Они славились как торговцы и основывали торговые сообщества в Китае. Отношение китайского правительства к внешней торговле было традиционно отрицательным, поэтому согдийцы и другие иноземные купцы с самого начала искали союза с могущественными кочевыми империями. В связи с этим кочевники придавали большое значение торговле, заставляя Китай открывать рынки и вымогая у него шелк. Затем иноземные купцы, желавшие принять участие в частной торговле, стали присоединяться к посольствам, отправлявшимся из степи в Китай. Кроме того, купцы выступали в качестве скупщиков полученного из Китая шелка и других товаров для перепродажи их на западе. Напомним, что кочевники контролировали большую часть территории, связывавшей иранские земли с Китаем. Поэтому для обеспечения безопасности караванной торговли необходимо было поддерживать дружеские отношения со степными племенами. Наконец, согдийцы рассматривали степные племена как союзников, а не как врагов и могли служить им как чиновники, мастерски владеющие искусством компромисса. Обе группы рассматривали торговлю как жизненно важный источник существования.

Связи согдийцев с уйгурами стали еще теснее после второго ограбления Лояна. Именно тогда каган познакомился с манихейством, исповедуемым согдийцами, и впоследствии принял его. Затем в степь прибыли проповедники и большое число согдийских советников. Они познакомили уйгуров с согдийским алфавитом. Манихейство с его акцентом на вегетарианстве и пацифистских идеалах могло показаться неподходящим для кочевников, однако следовать строгим положениям веры полагалось только избранным. Как и при принятии буддизма, имевшем место до и после обращения в манихейство, интерес степных племен к этим мировым религиям всегда сдерживался прагматическим признанием войны и скотоводства неизменными нормами кочевого образа жизни.

Среди уйгуров существовало и противодействие влиянию согдийцев, проявившееся в убийстве Идицзяня в 779 г., однако в скором времени согдийцы вернули себе расположение властей. Согдийцы весьма выигрывали от союза с уйгурами. Их торговые колонии в Китае находились под защитой уйгуров, которые обеспечивали им дипломатический иммунитет. Они стали влиятельными ростовщиками и основными скупщиками шелка. Иранская культура распространилась среди уйгурской знати, которая обнаружила в ней формы гораздо более гибкие, чем те, что ранее заимствовались кочевниками у Китая.

Часто полагают, что обращение уйгуров в манихейство и возведение ими города в степи сделало их «мягкими» и уязвимыми для атак других номадов. Однако, хотя падение уйгурской империи было неразрывно связано с падением их столицы, поражение от кыргызов не явилось следствием того, что они стали худшими, чем прежде, воинами. Это поражение было обусловлено действием целого ряда других, менее заметных факторов. Когда Могилян предложил основать тюркский город, Тоньюкук сказал ему, что это создаст угрозу для существования государства тюрков, которое опиралось на мобильность кочевников. Как кочевники тюрки всегда были готовы к маневру, но, превратившись в защитников стационарных укреплений, они могли быть уничтожены одним сокрушительным ударом. Уйгуры наверняка знали об этой опасности; по этим же причинам покидали свои города и сюнну. Для любой группы кочевников позиционная оборона сулила опасность. Но основание городов имело много позитивных аспектов. Город-крепость служил надежным хранилищем товаров для внешней торговли. Чем больше таких товаров получало кочевое общество, тем менее мобильным оно становилось, поэтому в конце концов хранить сокровища в укрепленном городе становилось безопаснее, чем возить их с собой по степи. Кроме того, город-крепость редко становился добычей кочевников, поскольку последние не умели осаждать города или штурмовать их стены. Великие монгольские завоевания, сопровождавшиеся быстрым разрушением крепостей, казалось бы, противоречат этому факту. Однако первоначально монголы не умели захватывать города-крепости. Такую возможность они получили лишь после того, как у них появились опытные китайские и мусульманские инженеры, применявшие свои знания под контролем монголов. Отрицательный аспект заключался в том, что богатый город представлял собой естественную и постоянную цель набегов для других кочевников. Нередко степные империи терпели многочисленные поражения, но быстро перегруппировывали свои силы и возрождались вновь. Однако, если в столичном городе сосредоточивались слишком большие материальные ценности и силы, падение его оказывалось фатальным.

Уйгуры обладали слишком большим богатством, чтобы позволить себе не иметь постоянной укрепленной столицы. Это означало, что ее необходимо было защищать при любых обстоятельствах. Многочисленные враги хотели захватить город — они готовы были пережить дюжину отступлений в надежде на единственную победу. Кыргызы, жившие к северу, были одними из них. Они находились в состоянии войны с уйгурами примерно с 830 г. В 840 г., когда в Карабалгасуне начались волнения, кыргызы, воспользовавшись случаем, захватили и ограбили город. Власти уйгуров над степью был нанесен смертельный удар. Уйгурская знать отступила в оазисы Туркестана, где ее представители стали правителями княжеств Ганьчжоу (840–1028 гг.) и Кочо (840–1209 гг.)[206]. Несмотря на ограниченное влияние, уйгурская организационная модель продолжала действовать и позднее как связующее звено между кочевыми и оседлыми обществами. И сегодня, спустя более чем 1100 лет после падения уйгурской империи, жители оазисов Синьцзяна в Китайской Народной Республике с гордостью продолжают называть себя уйгурами.

Указатель основных имен

Жуаньжуани

Разгромлены своими прежними вассалами — тюрками в 555 г.

Кидани

Кочевое племя в Маньчжурии

Разбиты тюрками и китайцами

Кыргызы

Племя на Енисее и в Прибайкалье

Разграбили столицу уйгуров в 840 г. и уничтожили их империю

Не смогли основать собственную империю

Тюрки (Туцзюэ)

Первая империя (552–630 гг.)

Властвовала над всей степью от Маньчжурии до Каспийского моря

Вторая империя (683–734 гг.)

Властвовала в Монголии

Уйгуры

Пришли на смену тюркам, создав новую империю (745–840 гг.)

Основной военный союзник династии Тан

Ключевые фигуры истории племен

Анагуй

Последний каган жуаньжуаней (519–552 гг.)

Истеми

Вместе со своим братом Тумынем основал Первую Тюркскую империю

Тюркский каган на западе (ум. 576 г.)

Кутлуг (Ильтериш-каган)

Основатель Второй Тюркской империи (правил в 680–692 гг.).

Кюль-тегин

Во второй междоусобной войне тюрков победил наследников Мочжо

Возвел на престол своего брата Бильге-кагана (правил в 716–734 гг.)

Мочжо (Капаган-каган)

Каган Второй Тюркской империи (правил в 692–716 гг.)

Брат Кутлуга, вновь подчинил западных тюрков

Моюн-чор

Уйгурский каган (правил в 747–759 гг.)

Помогал династии Тан в подавлении восстания Ань Лу-шаня

Муган

Тюркский каган на востоке (правил в 554–572 гг.)

Сын Тумыня, при котором военное могущество тюрков достигло своего апогея

Тарду

Тюркский каган на западе (правил в 576–603 гг.)

Сын Истеми, основной претендент на власть в первой междоусобной войне

Тоньюкук

Военачальник Кутлуга, Мочжо и Кюль-тегина

Наиболее влиятельный политический лидер Второй Тюркской империи

Тумынь (Бумын)

Основал вместе с братом Истеми Первую Тюркскую империю

Тюркский каган на востоке (ум. 553 г.)

Хэли

Последний каган Первой Тюркской империи (правил в 620–634 гг.)

Пленен танскими войсками

Северная Ци (550–577 гг.)

Северная Чжоу (557–581 гг.)

Суй (581–618 гг.)

Тан (618–907 гг.)

Ань Лу-шань

Фаворит двора, согдиец по происхождению

Едва не уничтожил династию Тан во время восстания в 755 г.

Императрица У

Единственная в Китае женщина-император, правившая под своим именем (660–705 гг.)

Платила дань каганам Второй Тюркской империи

Ли Ши-минь (танский Тай-цзун) Второй император Тан (правил в 626–649 гг.)

«Китайский каган» после завоевания Первой Тюркской империи

Сюань-цзун

Император Тан (правил в 713–756 гг.)

Заключал военные и брачные союзы с уйгурами Резко увеличил выплаты шелка кочевникам

Ян-ди

Второй и последний император Суй (правил в 605–616 гг.)

Его военные кампании привели к закату империи