Оптина Пустынь и ее время

Со времени старца Макария, привлекшего к переводам святоотеческой литературы ряд лиц, принадлежавших к образованным слоям общества, Оптина Пустынь стала известна в кругу современных писателей. С тех пор цвет мыслящей России стал посещать Оптину Пустынь и ее Скит. Это общение со старцами оставляло тот или иной отпечаток на душах посетителей.

В тексте настоящей книги мы уже касались имен братьев Киреевских, Леонтьева и под конец Толстого в связи с жизнеописанием старца Варсонофия.

Но нами не были упомянуты имена двух знаменитых писателей XIX века, какими были Н. В. Гоголь и после него Ф. М. Достоевский, неоднократно посещавшие Оптину Пустынь.

Николай Васильевич Гоголь

Николай Васильевич Гоголь был большим почитателем Оптиной Пустыни и ее старцев.

Кроме своей поездки в Оптину Пустынь летом 1850 г.439 Гоголь был там в 1852 г., когда он вернулся после своего паломничества в Святую Землю и ездил в Калугу к друзьям своим Смирновым. На пути его лежала Оптина Пустынь.

Сохранились два письма Гоголя, адресованные в Оптину Пустынь. Первое — записочка к отцу игумену Моисею: «Так как всякий дар и лепта вдовы приемлется, примите и от меня небольшое приношение по мере малых средств моих (двадцать пять рублей серебром). Употребите их по усмотрению Вашему на строительство обители Вашей, о которой приятное воспоминание храню всегда в сердце своем»440.

Другое письмо, от 25 июля 1852 г., более значительное: «Ради Самого Христа молитесь обо мне, отец Филарет. Просите Вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится и любит молиться, просите молитв обо мне. Путь мой труден, дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо и силы мои не только ничтожны, но их и нет без освеженья свыше. Говорю вам об этом неложно. Ради Христа обо мне молитесь. Покажите эту мою записочку отцу игумену и умоляйте его вознести свои мольбы обо мне грешном, чтобы удостоил Бог меня недостойного поведать славу Имени Его, несмотря на то, что я всех грешнейший и недостойнейший. Он силен Милосердый сделать все и меня черного, как уголь, убелить и вознести до той чистоты, до которой должен достигнуть писатель, дерзающий говорить о святом и прекрасном. Ради Самого Христа молитесь: мне нужно ежеминутно, говорю вам, быть мыслями выше житейского дрязгу и на всяком месте своего странствия быть в Оптиной Пустыни. Бог да воздаст вам всем сторицею за ваше доброе дело. Ваш всею душою Николай Гоголь»441.

Эти мысли Гоголя об ответственности писателя перед Богом возникли не без влияния бесед со старцем Макарием, перед прозорливым суждением которого он повергал свои сомнения.

Еще до личного знакомства с Гоголем старец Макарий прочел «Переписку с друзьями» и вложил свой письменный отзыв внутрь этой книги, стоявшей на полке оптинской библиотеки. Вот подлинные слова Старца: «... Виден человек, обратившийся к Богу с горячностью сердца. Но для религии этого мало. Чтоб она была истинным светом для человека собственно и чтоб издавала из него неподдельный свет для ближних его, необходимо нужна в ней определительность. Определительность сия заключается в точном познании истины, в отделении ее от всего ложного, от всего лишь кажущегося истинным. Это сказал Сам Спаситель: Истина свободит вас (Ср.: Ин. 8, 32). В другом месте Писания сказано: Слово Твое истина есть (Ср.: Ин. 17, 17). Посему желающий стяжать определительность глубоко вникает в Евангелие и по учению Господа выправляет свои мысли и чувства. Тогда он возможет отделить в себе правильные и добрые мысли и чувства от поддельных и мнимо добрых и неправильных. Тогда человек вступает в чистоту, как и Господь после Тайной вечери сказал ученикам Своим, яко образованным уже учением истины: Вы чисти есте за слово, еже рех вам (Ср.: Ин. 15, 3). Но одной чистоты недостаточно для человека: ему нужно оживление, вдохновение. Так, чтоб светил фонарь, недостаточно одного чистого вымывания стекол — нужно, чтоб внутри его была зажжена свеча. Сие сделал Господь с учениками Своими. Очистив их истиною, Он оживил их Духом Святым, и они соделались светом для человеков. До принятия Духа Святаго они не были способны научить человечество, хотя уже и были чисты. Сей ход должен совершиться с каждым христианином, христианином на самом деле, а не по одному имени: сперва очищение истиною, а потом просвещение Духом. Правда, есть у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергает сие вдохновение, как смешанное, умерщвляет его, чтоб Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек будет руководствоваться, прежде очищения его истиною, своим вдохновением, то он будет издавать для себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его лежит не простое добро, но добро, смешанное со злом более или менее. Всякий взгляни на себя и поверь сердечным опытом слова мои: увидишь, как они точны и справедливы, скопированы с самой натуры. Применив сии основания к книге Гоголя, можно сказать, что она издает из себя и свет, и тьму. Религиозные его понятия не определены, движутся по направлению сердечного вдохновения, неясного, безотчетного, душевного, а не духовного. Так как Гоголь писатель, а в писателе непременно от избытка сердца уста глаголют (Ср.: Мф. 12, 34), или: сочинение есть непременная исповедь сочинителя, по большей части им не понимаемая и понимаемая только таким христианином, который возведен Евангелием в отвлеченную страну помыслов и чувств и в ней различил свет от тьмы, то книга Гоголя не может быть принята целиком и за чистые глаголы истины. Тут смешение. Желательно, чтоб этот человек, в котором видно самоотвержение, причалил к пристанищу истины, где начало всех духовных благ. По сей причине советую всем друзьям моим по отношению к религии заниматься единственно чтением святых отцов, стяжавших очищение и просвещение, как и апостолы, и потом уже написавших свои книги, из коих светит чистая истина и которые сообщают читателям вдохновение Святаго Духа. Вне сего пути, сначала узкого и прискорбного для ума и сердца, всюду мрак, всюду стремнины и пропасти. Аминь»442.

Федор Михайлович Достоевский

Федор Михайлович Достоевский, наиболее прославленный из русских писателей, был переведен на многие иностранные языки и признан всемирным гением. Он старался насадить в мире добро и искренно считал себя членом Православной Церкви. Известно, что он умер, напутствуемый Святыми Тайнами. Образ Христа был чрезвычайно дорог душе Достоевского. Однако он не разделял традиционных верований Православной Церкви, запечатленных в Символе веры. Известно влияние на Достоевского В. С. Соловьева, а также его увлечение идеями Н. Ф. Федорова, утверждавшего, что если человечество объединится в любви, не будет катастрофического конца света и Страшного Суда. Достоевский вполне воспринимает идеи Федорова: «Скажу, что я, в сущности, совершенно согласен с этими мыслями. Их я прочел как свои». И далее: «Мы здесь, т. е. я и Соловьев, по крайней мере, верим в воскресение реальное, буквальное, личное и в то, что оно сбудется на земле»443. Другими словами, что это воскресение и жизнь будущего века произойдет иначе, чем нас учит Евангелие (См.: Мф. 25, 31-46), и не так, как учит апостол Павел (См.: 1 Кор. 15, 49-55)444.

О том, что мировоззрение Достоевского расходится с традиционными верованиями Церкви, единогласно свидетельствуют все до одного литературоведы, посвятившие свои труды раскрытию личности Достоевского и его творчества. Мы здесь назовем их:

1. Профессор протоиерей В. В. Зеньковский. История русской философии. Париж, 1948. Т. 1.

2. Профессор Л. Зандер. Достоевский. Париж, 1946. 176 с. (на франц. яз.).

3. Н. Бердяев. Миросозерцание Достоевского. Париж, 1963. 238 с.

4. К. Мочульский. Достоевский. Жизнь и творчество. Париж, 1948. 561 с.

В своем инакомыслии Достоевский был прежде всего последователем теории Руссо, отрицавшего наличие у человечества первородного греха. На основании этого Достоевский проповедует морализм и уклоняется от мистического богословия. Из этого вытекает, что созданный им тип о. Зосимы не совпадает не только с Оптинскими старцами, но даже с ликом всех преподобных Православной Церкви, цель которых состоит в стяжании даров Святаго Духа. В моралистическом же, иначе в «натуральном», христианстве, где все явления объясняются естественным, натуральным образом, нет ничего выше естественного. Здесь можно найти параллель с «отцом Сергием» Льва Толстого: у него прозорливость, как и у о. Зосимы, действует на основании памяти, опыта, наблюдательности. А помощь в лечении недугов — в знании лечебных средств.

При «натуральном» христианстве отпадает необходимость в соблюдении правил святоотеческой аскетики. Так, о. Зосима велит своему ученику: «Землю целуй и неустанно, ненасытно люби, всех люби, все люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои»445. Не говоря о том, что все это наставление идет в прямой разрез с правилами святых отцов, можно особенно сослаться на слова преп. Иоанна Лествичника, который говорит, что нельзя доверять слезам прежде очищения сердца446.

Однако пленительно изображенный образ о. Зосимы многократно приводит читателей к познанию веры. Этого нельзя не приветствовать. Но пусть таковые лица знают, что, по заповеди Апостола: Забывая заднее и простираясь вперед (Флп. 3, 13), им должно отныне искать подлинный духовный жемчуг «маргарит», оставляя позади всякое подражание, искусственную подделку.

Достоевский был в Оптиной Пустыни и описал в своем романе «Братья Карамазовы» все, что видел и слышал, создавая внешнюю картину для своего романа. Но он остался чужд внутреннему духу этой обители.