Отец парня. Ты моя страсть

Глава 77

Ржавый

Мы вылетаем ночью, потому что ночью меньше глаз и меньше вопросов.

В VIP-зале аэропорта Алма-Аты пахнет кофе и дорогими духами, но я всё равно чувствую другое – больницу. Хлор. Лекарства. И Романа под бинтами, который делает вид, что ему плевать, но каждое его «плевать» звучит как треск.

Он сидит у окна, чуть ссутулившись, будто старается занять меньше места, чем привык. Плечи напряжены, руки сцеплены в замок. Повязки на лице свежие, плотные, белые, слишком белые для человека, который всю жизнь ходил по краю и не терпел стерильности ни в чём.

Я становлюсь так, чтобы закрыть его от случайных взглядов. Здесь не фотографируют, но слишком уж много тех, кто любит рассматривать чужие лица.

– Полёт пройдёт нормально, – говорю ровно. – В Москве нас сразу забирают. Машина будет у трапа. Документы – на другого человека. Клиника – закрытая. Без лишних фамилий.

Он не отвечает.

Смотрит в тёмное стекло, будто там можно разглядеть ответ на главный вопрос: зачем он вообще выжил.

Я умею молчать.

Он медленно переводит взгляд на меня. Глаза прежние. Остальное… остальное ему пока нельзя видеть, и от этого злость у него как лёд.

– Ты видел? – спрашивает тихо.

Я не играю в «не видел».

– Видел. И слышал врачей. Будет ещё. Они говорят: можно вытянуть. Просто не сразу.

Он усмехается одним уголком губ, тем, который слушается.

– Вытянуть. Слово хорошее. Как будто меня из болота вытаскивают за волосы.

– Если надо, вытащим, – отвечаю. И слышу, как это звучит: слишком уверенно для человека, который уже один раз опоздал.

Он снова отворачивается.

Мы садимся в самолет последними. Я – впереди, он – рядом, в отдельном ряду, чтобы не было лишних глаз и вопросов. Стюардесса улыбается, как улыбаются людям, которых не узнают, но боятся обидеть.

Роман не смотрит на неё. Он вообще почти не смотрит на людей.

В воздухе он терпит. Не жалуется. Не просит. Только один раз, когда самолёт слегка тряхнуло, пальцы его сжались так, что костяшки побелели. И мне стало ясно: он держит не тело. Он держит себя.

Москва встречает влажным холодом и тем особым запахом, который бывает только здесь: выхлопы, камень и чужие деньги.

Мы выходим через отдельный коридор. Я иду на полшага впереди. Роман за мной, в капюшоне, в маске, с повязками под ней.

Машина у входа в терминал – черная, без номеров на видимых местах. Водитель не задаёт вопросов. Вопросы в таких делах задают либо идиоты, либо мертвые.

Едем молча. Город мелькает в стекле, как кино без звука. Роман смотрит, но не видит. Он внутри.

Я понимаю, что если сейчас не сказать, он всё равно скажет сам. Только хуже.

– Сергей назначил дату, – произношу, не глядя на него.

Тишина становится плотнее.

– Назначил, – повторяет он, будто пробует слово на вкус. – И ты мне это говоришь… потому что совесть проснулась?

– Потому что это уже не слухи, – отвечаю. – И потому что ты должен узнать от меня, а не из ленты.

Он хмыкает.

– Аня согласилась?

Вот он – вопрос, в котором вся его гордость и вся его уязвимость.

– Она… согласилась на жизнь рядом. На дом, охрану, тишину. На «пока». Свадьба в их головах стала способом закрыть рот всем, кто лезет.

Роман молчит, и я слышу, как у него внутри щёлкает механизм. Не истерика. Не эмоции. Решение.

– Почему ты не хочешь сказать ему правду? – спрашиваю прямо. – Сын имеет право знать, что отец жив.

Он резко поворачивает голову. В повязках это движение выглядит почти больно.

– Правду? – тихо. – Какую? Что я вернулся не человеком, а проблемой? Что он тянул всё на себе, пока я лежал и выбирал, удобно мне жить или нет?

– Не надо, – отрезаю. – Это не про удобство.

– Это про контроль, Стёпа, – говорит он спокойно. И от этого спокойствия у меня сводит плечи. – Я не выйду к ним, пока не смогу смотреть в глаза. И пока не закончу с Баратовым.

Имя Баратова он произносит так, будто протыкает им воздух.

– Ты уверен, что успеешь? – спрашиваю.

Он смотрит прямо, через мое отражение в стекле.

– Я успею, – говорит. – А ты поможешь.

Вот и всё. Приказ, который звучит как доверие.

Мы подъезжаем к клинике. Не к той районной, где его собирали по костям, а к московской, закрытой, дорогой. Здесь стены гладкие, охрана в костюмах, и никто не смотрит на тебя, как на человека, только как на круглый счет в банке.

Я вывожу Романа через боковой вход. Всё отлажено. Всё спокойно.

И именно поэтому, когда вспышка щелкает справа, я слышу её как выстрел.

На тротуаре, в двух шагах от калитки, стоит она.

Та самая. Молоденькая. С диктофоном. С телефоном, поднятым так уверенно, будто ей уже всё позволено. В капюшоне, но глаза – те же: цепкие, голодные.

– Степан Михайлович? – спрашивает слишком бодро. – Можно…

Я не отвечаю. Не даю ей ни секунды сделать из этого разговор.

Шаг и я оказываюсь рядом.

Её телефон в руке теплый. Живой. Я забираю его так просто, будто беру своё.

– Эй! – она вздрагивает. – Вы не имеете права!

– Имею, – отрезаю коротко.

Она тянется, пытается выхватить обратно, но я уже убрал телефон в карман пальто.

– Верните! Это моя собственность!

Я наклоняюсь ближе, чтобы она услышала только меня.

– Если захочешь получить назад, найдёшь меня на работе, – произношу ровно. – Только подумай сначала, что именно ты принесешь туда вместе с собой.

Её губы приоткрываются, дыхание сбивается. Она злится, но в глазах азарт. Ей не страшно. Ей интересно.

Плохой знак.

Я поворачиваюсь к охране:

– Проводите девушку за территорию. И запомните лицо.

Роман стоит рядом и молчит. Не двигается. Но я чувствую его взгляд – тяжелый, как рука на затылке.

Когда журналистку уводят, он тихо произносит:

– Видишь? Они уже здесь.

– Вижу, – отвечаю. – Поэтому и торопимся.

Мы заходим внутрь. Двери закрываются, отрезая улицу, вспышки, чужие вопросы.

А у меня в кармане – чужой телефон, который ещё тёплый.

И мысль, от которой становится неприятно ровно: если она полезла сюда, значит, кто-то её направил.

И это уже не просто шум вокруг фамилии Савина.

Это работа. Чья-то. Очень конкретная.