Перевалы, нефтепроводы, пирамиды

КРАСНЫЕ ЛАНГУСТЫ

Мы готовы к отъезду и уже сидим в машине. В это время на площадке кемпинга появляется рыбак с ржавым ведром. Он ходит от палатки к палатке, но, кажется, ему не везет. Дитер уже включил газ, когда рыбак подходит к нам и поднимает ведро. В нем шевелятся три больших лангуста:

— Очень дешево, господа, очень дешево!

Альфред выскакивает из машины, как ужаленный лангустом, пардон, тарантулом. Дитер выключает газ и смеется:

— Комплекс!

Ухмыляясь, мы наблюдаем, как Альфред торгуется с рыбаком. Мы знаем, что теперь наш отъезд неизбежно задержится, но не хотим облегчить положение нашего любителя лангустов:

— Давай, толстяк, поскорее! Надо ехать!

— Но всего пять марок! Это же даром!

Альфред смотрит на нас, как маленький ребенок, которому мать не позволяет купить мороженое. Выдержать этот взгляд — нам не под силу.

— Ну ладно, но чтобы ты избавился от своего лангустового комплекса раз и навсегда!

Достаем примус, в самой большой кастрюле ставим воду. Альфред пытается изобразить из яиц, растительного масла и горчицы нечто вроде майонеза.

Среди наших западногерманских братьев и сестер тем временем распространился слух: эти восточные немцы, черт возьми, все же раздобыли где-то лангустов! Почти все они явились в качестве болельщиков. Хотя многие из них уже неоднократно проводили зиму в Агадире, ни один ни разу не позволил себе купить лангустов. По их лицам видно, что наше пиршество они расценивают как отсутствие такта. Приехали с Востока, а сами так роскошествуют…

Альфред где-то вычитал, что лангустов можно есть, когда они станут в кипятке красными. Мы долго ждем, и я не могу удержаться от каламбура:

— Эти капиталистические лангусты ни за что не хотят краснеть!

Западногерманские болельщики несколько натянуто улыбаются.

Наконец-то лангусты стали «красными как раки». Поскольку мы забыли захватить вилки для рыбы, пришлось воспользоваться ножом для разрезания бумаги и комбинированными клещами.

Возможно, в отеле Хилтона нам сервировали бы лангустов более искусно, но стали бы они от этого вкуснее? В заключение мы даем попробовать лангустов и болельщикам, у которых потекли слюнки. А затем: «До свиданья, братья и сестры! Споры с вами не всегда доставляли нам удовольствие. Вы отстали от жизни. Но еще много дней, если не недель, наше появление в кемпинге будет темой номер один. Может быть, при этом вы сделаете шаг вперед в ваших суждениях о двух Германиях и поймете, где правда. Вы уже поняли, что и «там» делают хорошие машины, а это первый шаг.

До свиданья, Ронни! Гуд бай, английские и голландские туристы! В общении с вами у нас не было затруднений. Мы будем рады встретить вас еще раз. В Тупи се? На Ниле? Или у Мертвого моря?»

ХОЛОДНЫЕ НОГИ

Не успели мы отъехать и десяти километров от Агадира, как на голубом небе появились, словно поджидавшие этого момента, наши неизменные преследователи — свинцово-серые тучи. Вскоре мы снова услышали ставший привычным стук дождя по крыше машины.

В Тизните мы заправились. В одну секунду на нас не осталось сухой нитки. Нам очень хотелось осмотреть этот городок, об основании которого сложилась необычная для мусульманских городов легенда. Она гласит, что здесь некогда жила красивая гордая девушка Фатьма Тизнит, которая решила против воли своей семьи выйти замуж за любимого человека. Однажды она ушла из своего племени с любимым, поселилась у источника и вела такой примерный образ жизни, что после смерти ее объявили святой. Вокруг могилы Фатьмы — «передового борца за эмансипацию женщин» — был построен город Тизнит, окруженный красной стеной.

Мы не могли, к сожалению, убедиться, придерживаются ли праправнучки Фатьмы таких же прогрессивных взглядов на любовь. Дождь гнал нас вперед, по серпантинам дороги, через предгорья Антиатласа, в Сахару, которую тут называют Хаммада — «большая каменистая пустыня».

В этой местности одиннадцать с половиной месяцев в году не бывает дождей и реки обычно пересыхают. Поэтому тут не строят мостов, а дорогу прокладывают прямо через русла рек. Это вполне удобно в течение одиннадцати засушливых месяцев. Но сейчас высохшие русла за несколько часов превратились в бурные реки.

В первый раз, увидев в свете фар, что дорога исчезает в воде, мы затормозили и хотели повернуть назад. Затем мы решительно сняли брюки и отправились вброд. Надо было определить глубину и убедиться, что на дне нет камней. Некоторые жизненно важные детали нашего «Баркаса» — генератор, стартер — расположены очень низко.

— Около сорока сантиметров. Попробуй-ка!

Дитер дал задний ход, а затем на полном ходу въехал в воду. За кормой поднялись волны в метр вышиной. Когда «Баркас» достиг противоположного берега, мы вздохнули с облегчением. За несколько часов мы преодолели таким образом девять рек. Неприятным и неожиданным последствием нашего первого знакомства со знойной Сахарой были холодные как лед ноги. Мы включили отопление и запели: «Песок пустыни жжет как огонь…»

КАИД

Гулимин — самый южный город королевства; здесь практически кончается Марокко. Граница Мавритании проходит, правда, примерно на двести километров южнее, но в простирающуюся перед ней пустынную местность, где есть всего несколько маленьких оазисов, можно проникнуть лишь с караваном верблюдов или во время засухи на «джипе».

Несколько лет назад Гулимин пользовался печальной известностью гарнизонного города — здесь стоял Иностранный легион. Сейчас это административный центр южного округа с населением около двухсот тысяч человек, состоящим в основном из кочевников-бедуинов. Гулимин славится субботним рынком, куда в ясный день приводят на продажу до тысячи верблюдов. А завтра — суббота!

У въезда в селение мы увидели кафе: «Жемчужина Сахары». Как насчет стакана грога? Только во избежание насморка, конечно.

Мы попали почти в родную обстановку. Из радиоприемника, изготовленного в Зоннеберге, звучала песенка: «Придет пароход…». Рыжеватая веснушчатая буфетчица по-немецки осведомилась, что нам угодно.

— Грог? Нет! В Гулимине не продают алкогольных напитков! Пророк запретил, вы же знаете.

— Тогда три раза кофе.

Буфетчица — крестьянская девушка из эльзасской деревни восемь лет назад вышла замуж за мусульманина, служившего во французской армии. Вот уже шесть лет она живет в «этой пустыне» и очень тоскует по лесам и горам Эльзаса. Через три месяца она поедет домой. Пусть ее четвертый ребенок родится во Франции!

— Он должен знать, как пахнет спелая пшеница и журчат горные реки.

Не успели мы выпить даже первую чашечку кофе, а наш автомобиль у дверей уже привлек внимание местных жителей. Стройный мужчина с усиками а ля Менжу[12], в белой шерстяной джеллябе, приблизился к столику и представился:

— Ярфи Али, хозяин «Жемчужины Сахары», бывший каид Гулимина.

Ему как будто не понравилась наша беседа с буфетчицей, во всяком случае, он произнес по-арабски несколько грубо звучащих слов, и она ушла на кухню. За стойкой появился ее муж. Может, господин Ярфи Али испугался, что мы узнаем что-нибудь, чего нам лучше не знать? Но господин Ярфи Али вел себя как джентльмен. Он сделал легкий поклон:

— Не окажете ли вы мне честь выпить чашку чаю в моем доме?

Он жил рядом. В просторной гостиной нам в первую очередь представили сыновей — трех мальчуганов от шести до десяти лет. Отец расхваливал их на все лады, ласкал, целовал… Что у него есть еще и дочери, об этом он умолчал. Когда две маленькие девочки с длинными косичками попытались заглянуть в щелку двери, братья сразу же прогнали их тумаками.

Гостиная походила на музей сувениров. Произведения искусства стояли рядом с совершенно безвкусными вещами: прекрасная негритянская скульптура соседствовала с цветами из воска, модель собора Парижской богоматери из латуни — со старинным оружием берберов, украшенным жемчугом, стеклянный голландский башмак, служащий пепельницей, — с часами в стиле рококо.

Мы дополнили коллекцию симпатичным берлинским мишкой с лентой. С трудом подавили мы искушение посмотреть марку фирмы на гобелене, изображавшем в слащавом, сентиментальном стиле похищение из сераля. Не исключено, что эти «восточные» ковры сделаны в Эльсницеили Глаухау.

Старый слуга ждал, пока мы усаживались в удобных кожаных креслах у дорогого инкрустированного столика. Заметив, что мы наблюдаем за ним, он начал приготавливать чай. Даже в самых бедных домах приготовление чая и подача его на стол — ритуал, происходящий на глазах у гостей. Для него необходимы два низких столика с чеканными серебряными подносами. На одном стоят пестро раскрашенные стаканы, на другом — несколько чайниц и кувшинов, также из чеканного серебра. Сначала заваривают немного зеленого китайского чаю, несколько минут выжидают, переливают экстракт в другой кувшин, кладут туда кусковой сахар и опускают свежую мяту. Потом напиток процеживают, снова переливают, подслащивают, пробуют — и так до тех пор, пока чай — нана — не приобретет золотисто-желтый цвет, требуемую сладость и температуру. Только тогда его подают гостям.

Господин Ярфи Али — типичный делец. Пост каида, он передал одному своему родственнику, а сам занялся более доходным делом: обслуживанием туристов.

— Сахару — как центр туризма — ждет большое будущее, — утверждал он. — Я организую в Гулимине игры всадников, танцы, двухнедельное романтическое путешествие на верблюдах через Сахару. Кто раз испытает одиночество в пустыне, всегда будет возвращаться сюда.

Мне кажется, я уже где-то читал нечто подобное.

Господин Ярфи Али надеялся, что будущая весна принесет ему большие доходы:

— Голливудская компания «Юнайтед Артисте» намерена снимать в двадцати километрах отсюда большую битву с участием более тысячи всадников на верблюдах. За каждого верблюда они заплатят мне десять, а за всадника — даже пятнадцать дирхамов[13] в день.

— А сколько процентов вы уплатите всадникам?

Господин Ярфи Али снисходительно улыбнулся:

— Вы не знаете традиций берберских племен. Я практически все еще пользуюсь властью каида. И каждый член племени делает то, что я прикажу!

Берберы на юге Марокко и сегодня живут, как сотни лет назад. У них племенной строй.

Самая мелкая общественная единица — это род, часто в него входит более двадцати семейств, объединенных общим происхождением. Во главе стоит патриархальный вождь, представляющий род перед иностранцами и властями. Его слово безгранично уважают все члены рода. «Патриарх» определяет, кому на ком жениться, кого послать в город на работу, что продать. В тех случаях, когда затрагивается семейная честь, он даже решает вопросы жизни и смерти.

Следующая единица — дуар, община, объединяющая все роды, молящиеся в одной мечети. Общиной руководит шейх, несколько общин составляют племя, возглавляемое каидом. Звание каида равносильно званию паши в городах, поскольку оба они подчинены непосредственно султану. Шейхи и каиды именем султана вершат правосудие. Племя обычно состоит из пяти — десяти тысяч человек, населяющих местность до пятисот квадратных километров.

Услышав это, мы поняли, у какого могущественного человека пьем мятный чай. Для господина Ярфи Али пояснения об общественном строе берберов были лишь предисловием. Он быстро возвратился к своей излюбленной теме: освоение большой Хаммады на благо иностранного туризма.

Вскользь мы упомянули о запрете на продажу алкогольных напитков. Мы считали, что это может помешать притоку туристов в Гулимин.

Господин Ярфи Али сделал вид, что он возмущен:

— Конечно, туристы могут получить здесь и вино и виски. Не в общественных местах, а лично у каида. — Он попытался скрыть лукавую усмешку, — Правда, несколько дороже, чем в северных городах. Вы понимаете, транспорт….

Мы решили проверить его слова на деле. За бутылку красного вина, которая в Агадире стоит два дирхама, мы заплатили каиду Гулимина десять!

Запрещение алкоголя пророком Магометом, несомненно, имеет свои преимущества. Во всяком случае, для каида.

ВЕРБЛЮДЫ ОПТОМ

После сырой, холодной и неуютной ночи никто из нас не слышал будильника. Проснулись мы лишь от душераздирающих воплей верблюдов. Напротив «Жемчужины Сахары», на песчаной площадке размером триста метров на шестьсот, огороженной красноватыми глинобитными стенами, начался знаменитый верблюжий базар.

В первый момент мы были немного разочарованы. Тысяча верблюдов? Да тут их не больше ста! Опять виноват проклятый дождь. Кочевники и торговцы не могли добраться до Гулимина по раскисшим дорогам Хаммады. Однако и восемьдесят верблюдов, несколько сот овец и коз создавали пеструю, колоритную картину.

На рынке преобладали худощавые берберы из Хаммады, которых во всем Марокко называют «синими людьми». Их джеллябы, бурнусы и тюрбаны сшиты из сине-фиолетовой ткани. Со временем она линяет от дождя и пота и окрашивает кожу берберов, придавая ей своеобразный синий оттенок. Отсюда название: «синие люди».

Торговля верблюдами требует громкого голоса и выразительной мимики. Продавцы в самых цветистых выражениях расхваливают животных, заставляют их бегать галопом по кругу, любовно постукивают по спине. Покупатели с критическим выражением лица недоверчиво обходят стадо, а слушая восхваления, задумчиво качают головами и стараются сделать вид, что они вовсе ничего и не собираются покупать. Внезапно они подскакивают к животному, одним движением раскрывают ему рот и тщательно осматривают челюсти. Верблюдам эта процедура, кажется, не слишком нравится, они всеми силами сопротивляются и яростно ревут. Затем покупатель внимательно осматривает шкуру и копыта животного, ощупывает его ноги. В заключение он сильным шлепком по крупу заставляет верблюда стать на дыбы.

После этих предварительных действий, длящихся достаточно долго, после того как осмотрены многие животные, дело вдруг приобретает серьезный оборот. Продавец и покупатель, готовые ударить по рукам, стоят друг против друга и выкрикивают цену. Если их требования очень далеки друг от друга, торговля прекращается и покупатель, гневно бормоча ругательства, демонстративно отходит к другому стаду.

Через некоторое время он, конечно, возвращается и торг возобновляется с той суммы, на какой остановился. Эти сцены повторяются по многу раз.

Если продавец и покупатель, наконец, договариваются, они ударяют по рукам. Хлоп! Этим самым торг заканчивается и сделка приобретает законную силу.

В знак того, что верблюд продан, ему подвязывают левую переднюю ногу. До конца базара он остается в стаде.

Верблюд в Гулимине стоит от шестисот до тысячи дирхамов в зависимости от того, какое это животное: верховое, вьючное или же убойное. Коза или овца стоит от пятидесяти до семидесяти дирхамов.

У ворот рынка рядом с полицейскими стоят два толстых сборщика налогов в белых джеллябах и тюрбанах. По их лицам видно, что они выполняют важную официальную миссию. На животах у них болтаются черные кожаные сумки, какие раньше носили в европейских странах трамвайные кондукторы. Человек, купивший верблюда, овцу, козу или курицу, не может покинуть базар, не уплатив королю десятую долю.

На рынке Гулимана торгуются подолгу

Рыночный торг — это борьба, которую обе стороны ведут с большим искусством. Она так увлекла нас, что мы и не заметили появления большой группы французских, английских и западногерманских туристов из Агадира.

Меня пробрала холодная дрожь, когда вдруг в самой гуще базара я услышал, как плотная уроженка Рейна сказала своему мужу:

— Подумаешь, всего-то несколько жалких верблюдов. Пойдем, Додди, взглянем еще быстренько на Сахару!

ТАНЕЦ СИНИХ ЖЕНЩИН

Появление группы туристов господин Ярфи Али сразу же воспринял как возможность заработать: он устроит в «Жемчужине Сахары» танец «синих женщин». Нас он тоже приглашает.

В помещении рядом с кафе, убранном в восточном стиле, гости расселись на низких диванах и пуфах вдоль стен. Всем подали по чашечке чаю. На большом темно-красном ковре посредине комнаты сидели восемь девушек, закутанных в сине-фиолетовые покрывала. На запястьях и на головах под покрывалами блестели серебряные и золотые украшения. Две танцовщицы намазали ступни ног и ладони красно-коричневой хной. Больше всего украшений было на руководительнице труппы, немолодой женщине. Она сообщила, что ее труппа уже выступала в Париже, Брюсселе, Нью-Йорке и Голливуде.

Представление началось по сигналу господина Ярфи Али, одетого сегодня в элегантный двубортный костюм. Молодая смуглая берберка ударила в барабан — пестрый глиняный сосуд, обтянутый верблюжьей кожей, — сначала слегка, затем более энергично. Сосуд называется «гедра», от него происходит и название этого берберского танца. Девушки в такт ударам хлопали в ладоши, тихо пели и изгибались в талии. Одна из них на коленях продвинулась к середине круга. Движения ее тонких рук походили на движения танцовщиц в буддийских храмах. Медленно поднявшись, она танцевала сначала спокойно, с закрытым лицом, потом кокетливо слегка приоткрыла черное покрывало. Ее шаги становились все быстрее, под конец она сбросила покрывало совсем и закончила резкими экстатическими движениями.

Эротическим характером танец напоминал арабские танцы живота и культовые танцы негров Центральной Африки.

Все последующие выступления походили на первое. В одних ритм был более спокойный, танцы не сопровождались пением, в других солистка расплетала косы или не открывала лица, но все они исполнялись одной танцовщицей, тогда как остальные сидели на корточках. Причина этого — в происхождении берберских танцев: когда-то их исполняли только в темных низких шатрах кочевников.

В один из перерывов вдруг задернули все занавески. Альфред запротестовал: света для фотосъемки и так недостаточно. Господин Ярфи Али улыбнулся:

— Только на несколько минут. Дамы хотят освежиться.

К удивлению гостей, пивших чай, танцовщицам подали на маленьких столиках… вино! Потому-то и задернули занавески. Неужели аллаха так легко провести? Неужели через занавески он не видит этого грехопадения? Альфреду очень хотелось снять на цветную пленку руководительницу труппы, увешанную ожерельями, Ла Бешару, но она знала себе цену:

— Бутылку вина в качестве гонорара!

Где она этому научилась — в Голливуде или у господина Ярфи Али, своего повелителя?

После представления она потребовала с каждого гостя по десяти дирхамов за вход. У туристов на лицах выразилось изумление: сначала об этом не было и речи. Но стоит ли возражать? В конце концов искусство везде стоит денег.

Когда мы вышли наружу, над Хаммадой сияли две огромные радуги, такие широкие и чистые по цвету, каких я никогда в жизни не видел.

Господин Ярфи Али пояснил, как если бы заказал это явление специально для нас:

— Радуга над Хаммадой бывает не чаще одного раза в год. А в этом году она появилась как раз в тот день, когда дамы и господа посетили Гулимин! Вот это сервис!

Мы были удивлены, что господин Ярфи Али не протянул требовательно руку:

— Будьте так любезны: сто дирхамов за две радуги над Сахарой!

ТИЗИН-ТЕСТ

Раздался резкий свисток… Это нам? В зеркале мы увидели взволнованно машущего полицейского. Мы только что свернули с дороги Гулимин — Агадир направо, по направлению к Высокому Атласу. Может, мы не заметили на перекрестке знака? Отдуваясь, у окна появился полицейский:

— Прошу прощения! Куда вы едете?

— Через Тизин-Тест в Марракеш.

— Очень сожалею: дорога закрыта! Нет проезда, наводнение.

— Как долго это может продолжаться?

— Один аллах знает. Может, два дня, а может, четыре или все восемь.

Из Гулимина мы выехали раньше, чем предполагали, так как буфетчица-эльзаска предупредила нас:

— Если дожди затянутся, вы застрянете здесь на несколько недель.

Неудача, от которой мы пытались убежать, все равно нас настигла. Но на этот раз бог погоды был настроен доброжелательно. В последующие дни светило солнце. И уже на третий день ворчливый полицейский офицер в Агадире разрешил нам ехать:

— Попытайтесь, на вашу ответственность.

Нам снова пришлось пересекать затопленные русла и по ухабистым проселочным дорогам объезжать разрушенные мосты, но красота ландшафта щедро вознаграждала нас.

Долина Сус, защищенная с севера Высоким Атласом, а с юга от горячих ветров Сахары — горами Антиатласа, одна из плодороднейших в Марокко. Сад юга — так ее называют — изобилует банановыми плантациями, апельсиновыми рощами, кукурузными полями… На краю сочного зеленого луга цветут фиолетовые бугенвиллеи, пламенеют ярко-красные цветы гибискуса, в низинах прячутся желтые мимозы.

Пальмы и кактусы выделяются на фоне горного хребта, где можно увидеть все существующие в природе цвета. Серо-зеленые у подножия склоны постепенно приобретают цвет охры, в свете солнца они походят на мед. На середине склона преобладают коричневые и красные тона, а над ним тянется гряда мелких белых облаков, похожих на барашки. Затем вздымаются лиловые и синеватые силуэты гор, а выше, под темно-синим сводом неба, сверкают снежные поля.

Это был не сон!

Заправщик в Таруданте взглянул на часы:

— Вам навстречу идут три автобуса.

Зачем он это сказал? В горном массиве приветливо открылась долина. Еще несколько километров — и дорога повернула налево.

Мы посмотрели в бинокль. Высоко вверху, недалеко от границы снегов, мы заметили черную зигзагообразную линию. Прожилка в камне или пешая тропа? Мы и не подозревали, что через полчаса окажемся там, наверху.

Через поросшую дубами и железным деревом долину дорога вела по крутому склону вверх, становилась все уже и уже — и вот она уже чуть шире колеи колес. Местами подъем достигал двадцати пяти градусов. На узких и крутых поворотах нам казалось, что левые колеса повисают над пропастью. Я вспомнил, что французы такую дорогу называют шнурком. Пожалуй, это более меткое название, чем наше немецкое «шпилька для волос».

Альфред ворчал, что нельзя остановиться. «Такие виды…» Он отодвинул верх и пытался снимать кинокамерой на ходу.

— Что сказал заправщик? — прорычал вдруг Дитер. — Три автобуса? Как же здесь разъехаться?

Теперь перед каждым поворотом мы молили аллаха, чтобы он избавил нас от опасной встречи. Кроме того, мы все время громко гудели.

Аллах милостив к нам. Первый автобус мы встретили на остановке, второй ждал нас там, где дорога пошире. А третий? Его мы пропустили на перевале.

Две тысячи семьдесят метров!

Мы одобрительно похлопывали «Баркас» по радиатору. Несмотря на груз в семь с половиной центнеров, он, запыхавшись, доставил нас на эту высоту.

При взгляде назад захватывало дух. Дорога зигзагами спускалась в долину Суса. Над Атлантическим океаном блестело солнце. Горы Антиатласа казались отсюда маленькими и уютными. За ними простиралась большая Хаммада.

— Чаю, господа?

Слова хозяина крошечного кафе, прилепившегося к скале, напомнили нам, что мы замерзли.

Надев в машине свитеры и вельветовые куртки, мы посмотрели на термометр: шесть градусов выше нуля,

ТРАКТИР В ГОРАХ

Тизин-Тест не только водораздел. Точно на перевале асфальтовая лента дороги обрывается. Надпись предупреждает: «Дорога опасна! Много поворотов! Камнепад!»

Солнце клонилось к океану. Из долин ползли тени и придавали красно-коричневым склонам лиловый оттенок. Снежные вершины сияли нежно-розовым цветом, как легендарный сад роз короля Лаурина в Доломитовых Альпах[14].

Дорога переходила в узкое русло реки. Справа и слева росли одиночные кривые кедры. Никаких дорожных знаков, облегчающих путь, не было, а в сумерках нелегко заметить повороты. Шум лавин усиливался десятикратным эхом. Один раз нам пришлось затормозить' — куча камней преградила путь. Вместе с водителем встречного грузовика мы расчистили завал, с опаской посматривая вверх на скалу: что, если такая лавина накроет нашу машину? Скорее вперед!

Далеко под нами ползли через ночь огоньки фар: встречные машины. Найдем ли мы вскоре безопасное от камнепада место для ночлега? Мы напряженно всматривались вперед. Если мы вовремя не заметим крутого поворота… Скала почти отвесно падала вниз.

Вдруг в свете фар появилась белая вывеска: «Отель «Альпина» и ресторан в трех километрах отсюда!» Может, вывеска поставлена здесь, чтобы пробуждать надежду у автомобилистов, уже ее потерявших?

— Ну, это не так страшно!

Два километра… три… четыре… шесть… восемь… Лишь после десяти километров пути по ухабам и трудной переправы через речку мы увидели слева от дороги слабо освещенное окно. Наконец-то!

В помещении горел один-единственный бензиновый фонарь. Не было видно ни души. В камине тлело несколько поленьев, на стенах висели рога туров и кабаньи головы. В середине — фотография парохода-люкс «Иль де Франс». На прибитой к стене рысьей шкуре хитро блестели стеклянные глаза. Пф!.. Пф!.. Мы вздрогнули. С перекладины, урча, соскочила кошка. Настоящий замок с привидениями!

Мы не удивились бы, если бы рядом вдруг появились «материализованные» привидения из замка Шпессарт. «Бонжур!» — сказали бы мы и заказали бы коньяк на всех.

Но вместо привлекательной невесты разбойника за стойкой показалась беззубая старая берберка в ярко-желтом платке.

— S’il vous plait[15].

Женщина покачала головой. Она не говорит на иностранных языках. Жестами она объяснила, что нам надо подождать хозяйку, та наверху.

Динг-донг, динг-донг….

— Ассалям алейкум!

В тот момент, когда раздался бой часов, в дверях выросли две фигуры, закутанные в белые джеллябы. Арабские торговцы из Марракеша по пути в долину Суса.

Их машина застряла у дома, в реке, пересекающей долину. Нет ли у нас случайно карманного фонаря?

Мы пошли к месту происшествия. На камне боком висел старый «форд». Наш «Баркас» дал задний ход и вытащил его из реки. Дитер подлез под машину: оторвался карданный вал. Он привязал его буксирным канатом:

— Если поедете осторожно, сможете добраться до ближайшей мастерской.

Оба торговца были счастливы, что нашли в такой глуши помощь, и пригласили нас выпить с ними… коньяку. Не ослышались ли мы? Мусульмане приглашают нас на коньяк?

Сейчас за стойкой стояла хозяйка, шестидесятилетняя француженка с растрепанными волосами. Во рту на видном месте у нее не хватало зуба: она как нельзя лучше подходила к этому пристанищу ведьм.

Али, тот, что поменьше ростом, с бородкой, — хаджи. Это означало, что он побывал в Мекке.

— Два года назад. Из Рабата летел самолетом. Дорого, но хорошо. Ха-ха-ха!

Хаджи, очевидно, относился к тому типу людей, которые смеются над своими остротами громче других и не дают никому сказать ни слова.

— Вы должны зайти ко мне в Марракеше на следующей неделе. Не пробудете там так долго? Жаль, у меня две хорошие жены. Очень умные, особенно Фавзия. Ха-ха-ха! Однажды я ехал на осле с рынка домой, мои жены, конечно, шли за мной, и вдруг меня остановила одна француженка, симпатичная такая мадемуазель, и говорит: «Господин, почему вы так невежливы и заставляете своих жен идти, а сами едете верхом?» От изумления я не знал, что ответить. Но моя умная Фавзия быстро нашлась: «Мадемуазель! Мы лучше пойдем пешком, зато вечером в постели муж не будет усталым!» Ха-ха-ха!

Из вежливости мы тоже посмеялись. Анекдот, который хаджи выдал за свой, стар как мир, его можно прочитать во многих книгах о Востоке!

Хозяйка наклонилась и шепнула мне:

— Если у него когда-нибудь и был осел, то ехали верхом его жены, а не он! Я знаю обеих.

По лицу второго торговца было видно, что ему не нравилось поведение спутника. Хозяйка подала еще чаю. Она была рада, что в этой глуши собралось целое общество. Десять лет назад, после смерти мужа, офицера Иностранного легиона, она купила этот отель. Теперь богачи из Марракеша предпочитали Укамеддин, новый зимний курорт, хотя туда значительно труднее добираться. Наша хозяйка жила за счет транзитных пассажиров.

— Ежедневно у меня останавливаются шесть автобусов. Но пассажиры едят немного. Марокко обеднело. Кроме того, каждому шоферу надо дать взятку, а то он остановится в другом месте. Что делать? Приходится изворачиваться! Еще чаю?

Залезая после полуночи в спальные мешки, мы впервые натянули тренировочные костюмы. Занавески мы не закрыли. В свете тусклого месяца склоны скал блестели, как перламутр.

СКАЗОЧНЫЙ БАЗАР В МАРРАКЕШЕ

«Марокко — холодная страна с очень жарким солнцем». Эти слова, приписываемые французскому маршалу колониальных войск Лиоте, как нельзя лучше характеризуют Марокко.

Проснувшись перед трактиром в Атласских горах, мы умылись ледяной водой и сварили, чтобы согреться, бульон. Хозяйка приготовила нам на прощание три омлета. Два часа спустя мы уже ехали, засучив рукава и откинув верх, с включенными вентиляторами мимо финиковых пальм, оливковых рощ и апельсиновых плантаций. За нашей спиной остались покрытые снегом четырехтысячники, впереди маячил трепещущий в солнечном блеске силуэт Марракеша.

Завтрак в холодной горной глуши, обед при тропической жаре в окружении всего, что возникает в сознании при словах «тысяча и одна ночь», — это можно испытать только в Марокко.

Марракеш — наиболее «восточный» из всех марокканских городов. Находясь между его стенами, особенно сильно ощущаешь средневековье.

Центр медины, старого города, — Джемаа-аль-Фна — обширная площадь у подножия розоватых четырехугольных минаретов мечети Кутубия, как две капли воды похожей на башню Хасана в Рабате. Кутубия означает «книжная лавка». Когда-то вокруг мечети располагались лавки продавцов рукописей. А Джемаа-аль-Фна, «собрание мертвых», получила свое название потому, что в прежние времена здесь выставлялись головы казненных, насаженные на копья.

Сейчас здесь не видно отрубленных голов. «Собрание мертвых» превратилось в площадь для представлений. Изо дня в день каждый, кто умеет хоть чем-нибудь привлечь зрителей, у кого есть обезьянка, кто научился ходить колесом или увлекательно рассказывать сказки, ищет на площади свободное местечко и демонстрирует свое искусство, а потом, если круг зрителей достаточно велик, собирает с тарелкой или шапкой бакшиш. В зеваках недостатка нет. Кажется, после полудня здесь собирается весь Марракеш. Люди, толпящиеся вокруг того, кто читает вслух Коран, словно сошли со страниц Ветхого завета. Женщины в черных покрывалах, бородатые берберы в тюрбанах и ярких джеллябах восторженно ловят каждое слово чтеца. Мудрые худощавые лица некоторых берберов напоминают мне апостолов в изображении Дюрера[16].

Нередко религиозные фанатики из разных сект громко зазывают посмотреть выступление их секты, единственной секты, «обеспечивающей блаженство».

Среди тех, кто слушает проповедников и толкователей Корана, почти нет детей и молодежи. Они предпочитают рассказчиков сказок и занятных историй, толпятся вокруг музыкантов, которые демонстрируют обезьянку, пляшущую под звуки гитары из панциря черепахи, смотрят на заклинателей змей, которые играют на флейтах и дудках и тем заставляют целый ансамбль кобр вытягиваться вверх.

Разносчики води колокольчиком извещают о своем приближении

Подобно персонажам из сказок, шагают через площадь продавцы воды. Они знают, что их красные, увешанные монетами куртки, широкополые соломенные шляпы, бурдюки из козьих шкур и медные чашки на цепочке притягивают жадных до экзотики туристов. Фотографировать себя они позволяют лишь за хороший бакшиш. Благодаря их бдительности и солидарности перехитрить их почти невозможно. Не успеешь поймать в телеобъектив одного, как другой тут как тут и требует денег!

Жаль, что мы не догадались надеть джеллябы!

Заметив при нашем приближении, что мы туристы, выступающие часто прерывали свой номер и требовали гонорар вперед. Негритянские танцоры (некоторые из них говорили по-немецки, так как работали в цирке Кроне) обязательно хотели, чтобы их сняли на кинопленку, и требовали в качестве гонорара двадцать дирхамов. А заклинатели змей ни за что не соглашались выманить своих кобр из корзинок меньше чем за десять дирхамов.

Кроме того, нас, иностранцев, постоянно окружала стая попрошайничающих ребятишек, а худые женщины в лохмотьях протягивали нам своих рахитичных младенцев. Маленький полуголый мальчик, ведший за руку слепого деда, старался как можно чаще попадаться нам на пути.

К тому же Дитер еще в начале прогулки совершил ошибку, купив у женщины под покрывалом пеструю шерстяную шапочку. Теперь за нами молча шли двадцать женщин с такими же шапочками в руках. Каждый раз, оборачиваясь, мы видели двадцать пар глаз, с мольбой и отчаянием взирающих на нас сквозь узкую щель между джеллябой и покрывалом. Ужасная картина!

Мы очнулись ото сна. Рынок из сказки? Нет, это рынок нищеты.

СУПЕРРЫНОК ЗАКЛИНАТЕЛЕЙ ДУХОВ

На площади я встретил коллег: писарей. Они сидели на одеялах среди зевак, на коленях у них были доски, рядом лежали ручки и бумага. Их клиенты — неграмотные, которых здесь еще очень много (шестьдесят процентов населения). Если житель Марракеша или деревни в горах Атласа хочет написать прошение, письмо далеким родственникам или составить завещание, он идет на рынок, садится на корточки рядом с писарем и говорит ему, что он хочет сообщить.

Писаря не могут пожаловаться на недостаток связи с народом.

Из профессионального интереса я осведомился у коллег о прейскуранте. Два дирхама за короткое письмо? По сравнению с построчным гонораром в наших районных газетах — совсем не плохо!

В непосредственной близости от этих представителей интеллигенции занимались своим ремеслом гадалки на картах и предсказатели. Гадая по руке или — совсем не на восточный манер — на французских игральных картах, они предсказывали будущее берберкам с Атласских гор.

Суеверность и невежество населения — питательная среда для всевозможных афер.

В лавках на краю площади, у продавцов, разложивших свой товар прямо на мостовой, можно было купить все для задабривания или изгнания духов: мертвых птиц, высушенных жуков, пучок крысиных хвостов, кожу хамелеона, шкуру ежа, мышиные кости… Кроме того, продавались корни и кусочки дерева различных пород, травы и лепестки цветов.

Я попытался выяснить рецептуру у одного из волшебников-фармацевтов. Это очень сложная наука! Для защиты дома от огня надо взять кожу хамелеона, два крысиных хвоста, три корня определенного дерева и еще всякую всячину, что именно — я не понял. Эти ингредиенты толкут в ступе и высыпают в огонь очага. Дух огня чует запах и избегает этот дом. Огнетушитель излишен!

Особые смеси отводят беду от поля, молодой четы, стада овец, колодца. Состав этих волшебных коктейлей определяется тем, каких духов заклинают, каков их характер. Однако чародеям следует соблюдать осторожность: ничтожная ошибка в выборе составных частей или дозировке ведет, говорят, к плохим последствиям.

В Марракеше продаются средства не только против духов, но и от всевозможных болезней. Даже не зная арабского языка, по жестам торговцев легко понять, от чего или для чего эти снадобья: водичка, чтобы забеременеть, мазь от ревматизма, порошок для блеска глаз, порошок от выпадения зубов… Очень выразительная пантомима объясняет действие лекарства.

Один продавец на площади Джемаа-аль Фна уже перешел к современным методам рекламы: около старенького «фиата» он поставил стол, а рядом повесил микрофон. Он продавал амулеты, кусочки амбры и светло-коричневую жидкость, пользовавшуюся большим спросом, хотя маленький стакан стоил пять дирхамов. Стоявший рядом с нами араб с восторгом говорил, что эта коричневая вода взята из очень священного источника и поэтому имеет целебную силу. Его отец якобы вылечился этой водой. Незадолго до конца базара мы разговорились с продавцом воды. Он сказал, что вполне доволен своим заработком, и тут же налил нам целебной жидкости. Мы запротестовали:

— Не надо, зачем, берегите драгоценную влагу! Мы ведь можем выпить и чаю вон там в кафе!

Продавец сочувственно улыбнулся:

— Но… это ведь тоже чай: мята, тимьян и марракешская колодезная вода. Пейте! Все равно завтра придется варить новую!

С микрофоном продавца на базар в Марракеш пришли новые времена. В ближайшие годы все то, что иностранцы считают старым Востоком, начнет исчезать, уступая место новому. Стоит ли грустить об этом?

Если в ходе «модернизации» исчезнут нищие дети и голодные слепые матери, если люди, сегодня обездоленные, начнут жить по-человечески, я охотно скажу про базар в Марракеше: «Был когда-то».

ЖЕНЫ ПАШИ

Тизин-Тишка: две тысячи двести шестьдесят метров! Наибольшая высота, достигнутая нами за всю поездку!

Этот второй перевал через Высокий Атлас не был. предусмотрен. Но однажды вечером мы познакомились с Джимми Боллеманом, настолько известным в Южном Марокко, что даже в Агадире мы слышали о нем. Джимми — тип ландскнехта, которого история вынесла на край Сахары, как выносит обломки кораблекрушения море. Венгр по происхождению, он в начале войны изучал в Мюнхене архитектуру, затем вступил в войска СС, а после 1945 года нашел пристанище в Иностранном легионе. Выйдя в отставку в чине капитана авиации, он уже десять лет живет в Марокко на пенсию легионера, прирабатывая еще несколько дирхамов в качестве художника, гида и организатора кемпингов.

Сначала мы отнеслись к Ландскнехту очень сдержанно и холодно, но потом почувствовали, что Джимми любит Марокко и смотрит на него уже не глазами колонизатора. Кроме того, он так заманчиво описывал жизнь в «долине касб», что мы, несмотря на недостаток времени, решили принять его приглашение и поехать в Уарзазат.

Перевал Тишка, правда, на сто шестьдесят метров выше, чем Тизин-Тест, но зато не так опасен. Дорога широкая, асфальтированная, «шнурки» сделаны хорошо, подъемы не крутые. Поворотов и здесь хватает. Джимми их однажды сосчитал: две тысячи четыреста пятьдесят на протяжении ста пятидесяти километров.

Время шло незаметно, так как Джимми рассказывал много интересного о том, что открывалось нашим глазам:

— Вон в той желтой крепости паша поселил десять своих любимых жен… По этой подвесной дороге марганцевую руду из Агельмуса доставляют через Атлас. Паша был членом наблюдательного совета.

Этот паша, имя которого не сходит с языка Джимми, — одна из сомнительных фигур новейшей марокканской истории. Его полный титул — Хаджи Тами аль-Мезуари Глави, паша Марракеша. До получения независимости он был абсолютным властителем всего юго-восточного Марокко, от него зависели жизнь и смерть, нищета и богатство людей. Он был противником султана и с первого же дня оккупации верным союзником французов. Западные журналисты называли его за аристократические манеры «последним грандсеньором Высокого Атласа». А он был всего-навсего ловкий разбойник: вождь маленького, но воинственного племени берберов — глави, он постепенно подчинил себе силой огромную территорию и стал мультимиллионером. Одни только заведения в районе публичных домов Марракеша, так называемые quarters reserves, приносили «грандсеньору» астрономические прибыли.

— У него было восемьсот крепостей и замков, — говорил Джимми, — шестьсот жен простых и три главных.

В 1953 году паша Марракеша направил тысячу пятьсот вооруженных воинов-берберов к стенам Рабата, чтобы помочь французам бороться с националистами. Но в 1955 году пробил и его час. Он вынужден был преклонить колено перед Султаном Независимости — Мухаммедом бен Юсефом. Снимок исторического коленопреклонения обошел в то время весь мир. Паша ненамного пережил свое унижение. Его сыновья, назначенные после смерти отца «младшими князьями», бежали за границу, а состояние было конфисковано в пользу трона.

И это происходило не в средние века, а всего лишь несколько лет назад.

В Анергане, маленьком городке на середине пути между перевалом Тишка и Уарзазатом, мы устроили привал. За длинным столом около стойки ресторана сидели пять женщин в покрывалах — четыре молодые и одна толстая старуха. Их серые джеллябы поражали элегантностью, на запястьях сверкали массивные золотые браслеты, пальцы были унизаны дорогими кольцами.

Входя, мы бросили пристальный взгляд в «смотровую щель» — ответный взгляд сверкнул, подобно молнии. Страна прекрасных глаз!

Знаток Марокко Джимми тут же оценил ситуацию:

— Судя по драгоценностям, мать и четыре жены очень богатого человека!

Перед двумя женщинами на столе стояло пиво. Как они будут пить, если их лица закрыты? Я сел так, чтобы иметь возможность наблюдать за ними. Все оказалось очень просто: левая рука подняла покрывало, правая поднесла стакан ко рту. Выглядело это несколько комично. Затем одна женщина потянулась еще и к портсигару. Что же дальше? Дама спустила покрывало до подбородка, показался хорошенький вздернутый носик и искусно покрашенный рот.

Альфред поднял фотоаппарат, но дама энергично запротестовала:

— Пожалуйста, не надо.

Она показала на обручальное кольцо.

Мы разочарованно повернулись к стойке. Хозяин, мывший стаканы, с лицемерным сочувствием произнес:

— Может, желаете пройти с одной из дам в отдельный кабинет?

От удивления я не нашел ничего более умного, чем спросить:

— Разве это удобно?

— Но это же танцовщицы из Марракеша.

— Сколько это будет стоить? — Мой интерес был чисто теоретический. Хозяин подошел к столу, наклонился и что-то шепнул женщине со вздернутым носиком.

И вот та, которая только что протестовала против фотографирования, показывая на обручальное кольцо, повернулась ко мне и с невинной улыбкой рафаэлевской мадонны произнесла:

— Пятьдесят, мосье!

Пятьдесят дирхамов? Мадам знает себе дену.

Джимми громко вздохнул.

— Этого я не ожидал!

Его огорчило, что он — знаток Марокко — попал впросак.

Двадцать лет назад в Марракеше было наибольшее из всех городов мира число проституток (в процентах к числу населения). Когда после провозглашения независимости публичные дома, принадлежавшие паше, были закрыты, часть безработных «дам» стала танцовщицами и с тех пор практикует самостоятельно.

Толстая матрона сбросила покрывало и закурила:

— Господа! Нам надо вернуться в Марракеш. Может, вы возьмете нас с собой?

К сожалению, мы ехали в противоположном направлении. И кроме того, эта «поклажа» была бы слишком большой нагрузкой для нашего «Баркаса»!

КАСБА ТАБУД

Уарзазат — провинциальный город и ворота знаменитой «дороги касб», то есть вытянувшегося параллельно Атласу по краю Хаммады ряда лучше всего сохранившихся и красивейших касб Марокко.

Касба — это укрепленное селение, деревня-крепость. Одни селения насчитывают сто — двести жителей, в других живет несколько тысяч человек. Касба напоминает средневековые немецкие города: они также были защищены высокими стенами, по углам которых возвышались мощные сторожевые башни. Построенные из песка и глины, касбы почти не выделяются на фоне окружающего ландшафта. Джимми, некогда учившийся в архитектурном институте, назвал их архитектурными хамелеонами. Касбы взбираются на холмы, лепятся по склонам, так что крыша одного дома часто оказывается двором другого. Из-за надстроек и пристроек подчас трудно разобрать, где начинается один дом и кончается другой. В узких и кривых улочках почти невозможно идти рядом. Кое-где улицы, вернее ходы, проложены под домами. Здесь приходится шагать с величайшей осторожностью, чтобы не оступиться в вонючую сточную канаву. Тем не менее марокканские касбы обладают своеобразным очарованием. Их узкие, вытянутые к небу дома напомнили мне кубистическую графику.

В касбе Табуд, что находится напротив Уарзазата, мы разыскали приятеля Джимми — Мулая. Он разъезжает на тяжело груженном старом велосипеде по деревням и продает безделушки. Даже Джимми с трудом отыскал его жилище. Маленький мальчик проводил нас до дверей, оттуда мы по полуразвалившимся глиняным ступеням и приставным лестницам поднялись через две крыши к надстройке, напоминавшей башню. Здесь Мулай с женой и четырьмя детьми занимал две низкие комнаты. Железная кровать, два стула, колченогий стол, несколько полок и куча матрацев — вот и вся обстановка. На глинобитной стене в качестве единственного украшения, как ни странно, висит календарь… нашего народного предприятия — Берлинского электролампового завода.

Наш приход почти не удивил Мулая, во всяком случае, если он и удивился, то никак этого не показал. Сразу же после приветствий он присел на корточки в углу и попытался привести в действие древний бензиновый примус, чтобы согреть воды для чая.

Жена Мулая — Фатима показалась нам очень красивой. Как и все берберки, она не закрывала лица. Поверх красных шаровар на ней было светло-зеленое вылинявшее платье, ярко-желтый шарф и платок того же цвета… Она сидела на крыше дворе и месила на плоском камне тесто: мука, соль, немного воды…. Сделав из него колобки величиной с кулак, она круглым камнем раскатывала их в лепешку.

Мы едва успели, сидя на краешке кровати, выпить по чашечке чаю, как в дверях появилась Фатима с широкой и плоской лубяной корзиной на голове: она несла лепешки в пекарню. Мы пошли ее проводить. Грациозно, словно танцовщица на канате, спускалась Фатима по лестницам. Корзина на ее голове даже не шелохнулась!

Около пекарни судачили пестро одетые женщины — их было около двадцати, не меньше. В глиняной печи справа горели эвкалиптовые дрова. Пекарь нашлепывал лепешки на гладкие доски овальной формы и ненадолго засовывал в печь. Как только на лепешках появлялись пузыри, он сразу же вынимал доски из печи. Хлеб готов. Лепешки — хубз — свежие очень вкусны, сухие похожи на пергамент.

Недалеко от пекарни, за стенами города, двоюродный брат Мулая строил себе новый дом. На участке в пять квадратных метров на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой поставлены две низкие стенки. Молодой босоногий бербер смешивает рядом со стройкой красный песок с соломенной сечкой, мелкими камнями и водой. Эту смесь он закладывает между стенками, а родственник Мулая утрамбовывает ее деревянной кувалдой. Высохнув, стены станут прочными, как кирпичные.

Таким же примитивным способом строились старые касбы сотни лет назад. Они еще и сегодня противостоят ветру и дождю!

В касбе Табуд

Прогулка по касбе казалась визитом в средневековье, пока Мулай не привел нас на холм у южных ворот, к школе. С гордостью рассказал он, как год назад жители сообща построили два домика для школы. Добровольно и безвозмездно! Стены, сделанные, правда, из глины Хаммады, были уже побелены. Рядом с мрачным коричневым селением этот скромный холм с белоснежными школьными строениями был как бы кусочком лучшего будущего.

Мы заглянули в окна. Шестилетние дети сидели рядом с подростками и с фанатичным упорством учили буквы. Все были так поглощены своим делом, что нас никто не заметил.

Эти дети научатся читать, смогут сравнить свою жизнь с жизнью других людей и задумаются о причинах еще существующих различий. Когда-нибудь они восстанут и изгонят из касбы средневековье!

ПОМОЛВКА У БЕРБЕРОВ

На обратном пути в касбу около ворот мы встретили своеобразное шествие: позади запряженной ослом двухколесной тележки, в которой между двух туго набитых мешков лежала связанная овца, шли пятнадцать женщин в яркой праздничной одежде. Одни несли на головах корзины, другие выбивали на табурах — узких глиняных сосудах, затянутых кожей, — дикие ритмы. Время от времени женщины, скандируя, пели.

— Хотите присутствовать на помолвке? — спросил Мулай. — Я знаю невесту. Ее будущая свекровь только что приехала на автобусе, и вот ее встречают.

— Охотно, если можно!

Следуя за разукрашенной повозкой, мы обошли вокруг деревни. К шествию присоединялось все больше женщин. У дома, находившегося наполовину под землей, шествие остановилось. Женщины образовали полукруг, в центре которого стала мать жениха. Когда в дверях дома появилась пожилая женщина («Мать невесты!» — шепнул Мулай), свекровь сделала несколько глубоких поклонов и что-то сказала, показывая на мешки и овну. Мать невесты поклонилась и жестом пригласила женщин войти.

— Овца и мешки с мукой и сахаром — это подарки семьи жениха, ее вклад в свадебное торжество, которое состоится через месяц, — пояснил Мулай с помощью Джимми, который выполнял роль переводчика.

— А где же жених? И его отец? — Кроме деда и подвозчика не было видно ни одного мужчины.

— Мужчины обоих семейств в это же время празднуют помолвку в доме жениха, в Айт-Урире, деревне по дороге в Марракеш. О выкупе за невесту главы семей договорились несколько недель назад.

Дед позвал нас в дом и в маленькой комнатушке подал мятный чай.

Помолвка у берберов

Рядом, в более просторном помещении, застеленном коврами, сидели женщины и пели в экстазе под звуки тамбурина, походившие на звуки тамтама. В музыке берберов явно проявляется влияние соседей, живущих на юге Сахары.

Через открытую дверь мы видели все, что происходило в комнате женщин. Ввели девушку, с ног до головы закутанную в белые покрывала. Покачиваясь в такт музыке, она сбросила первое покрывало. В эту минуту дверь в нашу комнату захлопнулась. Все последующее — табу для посторонних мужчин.

Мулая забавляло наше разочарование:

— Это была невеста! Теперь все рассматривают ее свадебный наряд!

Мы воспользовались случаем, чтобы расспросить Мулая о свадебных обрядах берберов.

— О браках договариваются старшие члены обоих семейств. Они определяют выкуп за невесту, который отец жениха платит ее отцу. Мой отец уплатил за Фатиму триста пятьдесят дирхамов, больше у него не было. У богатых выкуп больше.

— А жениха и невесту спрашивают, согласны ли они вступить в брак?

— Да. С недавнего времени спрашивают, вернее, должны спрашивать. Когда чета приходит регистрироваться, жениха и невесту спрашивают, хотят ли они стать мужем и женой. Но этот порядок далеко не всегда соблюдается. За меня «да» сказал отец, я в то время работал в Рабате.

— А как обстоит дело с разводом? — поинтересовался я. — Имеет ли силу старый закон шариата, по которому мужу достаточно три раза сказать «талак»[17], чтобы жена покинула дом?

Мулай задумался. Очевидно, у него еще не возникала мысль о разводе с Фатимой.

— Нет, теперь супругам надо идти к кади[18], и ему муж объясняет, почему хочет развестись. Впрочем, он всегда бывает прав. Если со свадьбы прошло меньше года, он обязан возвратить выкуп. Мужчина решает, с кем останутся дети. Если они остаются с матерью, отец должен платить за их содержание. Иногда разведенная жена продолжает жить в доме мужа.

Дед принес тарелку со сладким печеньем. Мы взяли его с опаской: марокканское печенье слишком сладкое и жирное на наш вкус, при одном взгляде на него начинается изжога.

Рокот барабана смолк.

— Что еще произойдет здесь сегодня?

— Ничего. Все наедятся досыта, обсудят, что будут готовить к свадьбе, немного поболтают, а потом мать жениха уедет домой. К автобусу ее проводят с музыкой.

Чувствуя, что мешаем скромному празднику женщин, мы вскоре попрощались и ушли, пожелав дедушке, чтобы ему не пришлось в будущем году возвращать выкуп за внучку.

При закате солнца мы сидели на веранде «Гранд отель дю зюд» в Уарзазате, смотрели на Сахару и наслаждались игрой красок. Наступал «лиловый час». Гряды холмов Хаммады ежеминутно меняли цвета. Охра и ржаво-коричневый тон постепенно перешли в разнообразные оттенки лилового, через несколько минут они загорелись темно-красным светом, а затем растворились в темной синеве ночи.

Мы сидели у западной оконечности Сахары. В ближайшие месяцы мы намеревались проехать по краю этого величайшего песчаного моря. Когда-то доберемся до его восточного края?