Перевалы, нефтепроводы, пирамиды

ГАШИШ В «КОНСЕРВНОМ ГОРОДЕ»

Мы снова приближались к побережью Атлантического океана — и тут начался дождь! Так нам и не удалось увидеть при солнечном свете «консервный город» — Сафи.

Порт, занимающий одно из первых в мире мест по вывозу сардин, выглядел совсем серым. Строящийся химический комбинат — гордость марокканской экономики — едва виднелся в густом тумане. Над мостовой пристани клубились испарения, грузчики были одеты в коричневые непромокаемые куртки и зюйдвестки.

Примерно восемьдесят катеров стояло у пирса. Они как раз вернулись с ночного лова и привезли макрель. Лов сардин уже окончился. Еще в катере барахтающуюся добычу лопатами накладывали в ящики, а затем грузили, передавая из рук в руки, на машины. Улов, по-видимому, был хороший, работа спорилась. Грузчики и рыбаки перекидывались шутками, часто смеялись. Такое мы видели в Марокко впервые.

Пока Альфред и Дитер снимали фильм, двое рыбаков пригласили меня выпить мятного чаю в ветхой лачуге. Тесно, «как сардины», сидели рыбаки за деревянными, до блеска выскобленными столами, пили чай и закусывали хубзом, оливами и помидорами. Они тотчас потеснились, давая нам место, и я сразу почувствовал себя хорошо в их кругу. Здесь не было и следа фальшивого раболепия перед иностранцами, которое мы замечали порой кое-где в Марокко.

Рыбаки Сафи сознавали свою силу и со мной, иностранцем, вели себя как с равным.

Когда я предложил сигареты, они только улыбнулись в ответ, а старый рыбак, которого все величали «патроном», протянул мне узкую, покрытую орнаментом трубку с глиняной, не больше ногтя, головкой. Такие трубки продавались в Марракеше для курения опиума.

— Гашиш? — спросил я.

Все рассмеялись:

— Да, да, киф!

Ну, разок нужно попробовать!

Едва я сделал две затяжки, рыбак вырвал у меня трубку изо рта. Как по волшебству исчезли и остальные трубки. Что случилось? На стол упала тень. В дверях стоял полицейский. Он понимающе усмехнулся, сел за стол, заказал себе чаю.

Вместо того чтобы перенестись в мир сновидений, я попытался расспросить рыбаков об их заработках и условиях труда. В закусочной сразу стало оживленно. Один рыбак писал мне цифры на коробке от сигарет, рассказывал о ценах на растительное масло, о вычетах, о стоимости сетей. Второй отнял у него коробку, перечеркнул все расчеты и написал другие цифры: доля рыбаков, социальный фонд, профсоюз… В конце концов рыбаки начали спорить между собой, но не зло, а скорее так, как спорят у нас, составляя какую-нибудь резолюцию. Постепенно я догадался о причинах спора: я сидел рядом с «патронами», то есть владельцами катеров, и их экипажами.

Поскольку обе «фракции» не могли договориться, спор окончился поистине соломоновым решением: я должен посетить мосье Барака — руководителя профсоюза. Он специалист по вопросам заработной платы и сможет гораздо лучше все объяснить…

Я рассмеялся. С мосье Барака мы уже условились встретиться в двенадцать часов. До этого у нас еще было время посетить консервную фабрику. Али, рыбак с перевязанной левой рукой, взялся нас сопровождать.

Вслед за грузовиком, нагруженным макрелью, мы поехали к обрывистому берегу в южной части города.

Перед воротами фабрики стояла длинная очередь женщин под покрывалами.

— Они сегодня опоздали, — объяснил Али, — и не получили работы! Надеются, что, может, еще будут раздавать рыбные отходы.

Управляющий фабрикой повел нас в большой зал. У двух длинных конвейеров стояло более двухсот женщин, преимущественно очень молодых. Здесь они сняли покрывала. Быстрыми движениями брали они с конвейера макрель, чистили ее и укладывали по пять штук в жестяные коробки. На конце конвейера коробки закрывали ручным прессом и устанавливали на проволочные рамы, на которых они пройдут стерилизацию в паровом котле.

— Сколько женщин работает на фабрике постоянно? — спросили мы управляющего.

— Кроме двух сотрудниц конторы, постоянных работниц нет. Когда привозят улов, перед воротами фабрики ждет достаточно женщин. И я нанимаю столько, сколько мне нужно в этот день. За смену платят пять дирхамов.

Али не терпелось дополнить управляющего:

— Часто перед воротами фабрики разыгрываются душераздирающие сцены. Ведь если женщина не получит работы, то в большинстве случаев это означает, что несколько дней вся семья будет голодать!

— А сколько дней в году работает фабрика?

— Это зависит от улова. В среднем около ста пятидесяти.

— Женщины и девушки, к сожалению, еще не члены профсоюза и потому беззащитны перед произволом предпринимателя! — пояснил нам немного позднее мосье Барака. — Одна из важнейших наших задач — улучшить судьбу «консервных девушек», хотя, собственно говоря, это не входит в наши функции.

Барака, мужчина лет тридцати, похожий на ученого, — один из самых известных и популярных профсоюзных деятелей Марокко, несмотря на молодость. Он возглавляет профсоюз рыбаков, входящий в состав левого объединения профсоюзов — Марокканского союза труда. По-видимому, его огорчило, что мы в самом начале разговора затронули еще не решенную проблему «консервных девушек». Ведь его профсоюз может похвастать большими достижениями! С подчеркнутой деловитостью рассказал он, как трудно было вначале организовать рыбаков, рассказал о росте профсоюза с момента его основания в год провозглашения независимости, о забастовках, об упорных переговорах с хозяевами и правительством, в результате которых был создан социальный фонд и принят закон об обязательном страховании.

— Мы добились того, — сказал он с законной гордостью, — что рыбаки стали участвовать в прибыли от улова. Теперь хозяин получает только сорок процентов выручки — из этой суммы он должен покрыть еще и текущие расходы, — а шестьдесят процентов распределяется среди рыбаков. Такое положение существует только в Марокко.

Когда Барака прощался с нами на террасе своего маленького бюро, я еще раз посмотрел на лес мачт в порту. Теперь я знал, в чем причина гордости и уверенности в себе, которые чувствовались в рыбаках. И в этот момент мне пришло в голову, что в порту Сафи впервые в Марокко у нас ни разу не попросили милостыни.

ЗОЛОТО ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ

Красно-желтый песок — его химическая формула Р₂О₄Са₃, — именуемый специалистами трикальцийфосфат, — богатство, «золото» Марокко.

Оно находится в ведении «Офис шерифьен де фосфат» — сокращенно ОШФ. Эти три буквы — волшебная формула для дельцов, желающих вести торговлю с шерифским королевством. Ведь фосфаты имеют для Марокко то же значение, что сахар для Кубы, медь — для Кипра, гвоздика — для Занзибара.

Главное месторождение «марокканского золота» — район Хурибги, примерно в ста километрах к юго-востоку от Касабланки. Здесь ежегодно добывается около девяти миллионов тонн фосфата — сырья для высококачественного удобрения и других химических продуктов. Его доставляют по железной дороге в порт Касабланки, а оттуда — во все страны мира. Филиал шерифской сокровищницы находится в Юсуфии. Добываемые там три миллиона тонн фосфата перевозятся по воде за семьдесят километров в порт Сафи. Вскоре часть из них будет перерабатываться на химическом комбинате в Сафи, который сейчас строится.

Марокко добывает и экспортирует около двенадцати миллионов тонн высококачественного фосфата. А за одну тонну на мировом рынке платят двенадцать-тринадцать долларов!

«Офис шерифьен де фосфат» основан в 1921 году французской колониальной администрацией, чтобы покрывать личные расходы султана на содержание его двора и учреждений. И сейчас ОШФ — государственное, точнее, королевское предприятие, что видно уже по его названию.

Когда мы посетили Хурибгу, там уже знали, что мы прибыли по рекомендации центра ОШФ в Рабате. Это имело свои преимущества. Нас сразу же принял директор и рассказал о развитии комбината и его значении; обедать пригласили в клуб инженеров. Кроме того, к нам прикрепили в качестве ученого «гида» старшего инженера Готье.

Он немного говорил по-немецки, потому-то выбор и пал на него. Готье не ограничился ролью рупора дирекции, а проявил понимание социальных проблем.

В районе Хурибги фосфаты добываются двумя способами: в карьерах и в-.шахтах. Сначала мосье Готье повез нас за сорок километров в Уэд-Зем, где добыча производилась открытым способом. Мы ехали между конусами терриконов, которые казались необозримыми, вдоль железнодорожной колеи и крытых транспортеров до холма, с которого огромный грейдер сдирал кожу. Здесь ценные восьмидесятидвухпроцентные фосфаты залегают на глубине примерно одного метра. Стоило снять тонкий слой земли, на поверхности показывалось красно-желтое «золото». Его оставалось только увезти.

Готье провел нас по обогатительной фабрике, в промывочную, в сушильные цеха, в лаборатории… На нас обрушилась столь подробная лекция о химии фосфатов, что наши бедные головы, не выдержав, начали болеть.

Мы попытались прервать инженера и заговорить с водителем экскаватора, но, к сожалению, без переводчика сделать это было невозможно. Мосье Готье улыбнулся:

— Думаю, что смогу сам удовлетворить ваше любопытство: квалифицированные рабочие и водители механизмов получают в день двадцать дирхамов, неквалифицированные — двенадцать-пятнадцать… ОШФ предоставляет им оплачиваемый отпуск — двадцать один день, они живут в дешевых квартирах предприятия, врачебная помощь бесплатная. Все довольны.

Наш скептический вид доставил инженеру Готье явное удовольствие. Выждав немного, он добавил:

— Так хорошо, как рабочим, добывающим фосфаты, не живется никому из марокканских рабочих. Их избаловала администрация протектората, а сейчас балует марокканское правительство.

Мы подумали, нельзя ли заменить слово «избаловала» более метким — «подкупила». Мосье Готье, видимо, отгадал нашу мысль.

— На шерифской сокровищнице нельзя допускать забастовок, — сказал он. — Они имели бы катастрофические последствия для марокканской экономики.

КАМНИ АЛЛАХА

На обратном пути из Уэд-Зема в Хурибгу инженер Готье внезапно попросил нас остановиться на правой обочине дороги и выйти из машины. Мы стояли на меже: кучи камней разделяли два больших поля. Левое выглядело как пирожное: на красно-бурой земле в лучах заходящего солнца блестело бесчисленное множество камней и только кое-где скупо проглядывали зеленые ростки. Правое поле, чистое и хорошо вспаханное, напоминало газон — так ровно и дружно всходили там озимые.

— Два поля с одинаковым составом почвы, — сказал инженер. — Но правое еще принадлежит французу, так называемому колонисту, а левое — марокканцу. Я никак не хочу впасть в высокомерие колонизатора, но вам видна разница между ними. Мне не раз приходилось быть свидетелем того, как агрономы пытались убедить марокканских крестьян убрать камни. Ответ неизменно гласил: камни разбросал аллах, и к тому же они задерживают влагу в почве.

Мы вспомнили двух крестьян, которых видели в первый день пребывания в Марокко. Они пахали усеянное камнями поле плугами, каждый из которых тянули в одной упряжке верблюд и вол. В памяти всплыло замечание товарища Али Ята об упадке сельскохозяйственного производства после провозглашения независимости.

— Мы много раз пытались продемонстрировать крестьянам ближних деревень замечательное свойство фосфатов увеличивать урожайность, — продолжал Готье. — На глазах у крестьян мы удобряли фосфатами одно из их полей и собирали с него тройной урожай. Что же говорили крестьяне? «На этом поле благословение аллаха!» Влияние имамов сильнее науки.

Нет, не высокомерие колонизатора привело мосье Готье к такому выводу. Он был искренне озабочен тем, что могучие силы науки не могут еще победить суеверие и тупость крестьян. Рискуя обидеть француза Готье, я, однако, заметил:

— А разве в отсталости или, если хотите, глупости марокканского крестьянина нет вины французской администрации протектората?

Мосье Готье не обиделся:

— Ну, допустим… Правда, во времена протектората здесь строились дамбы, дороги, железнодорожные линии, города, но статистика народного просвещения позорна, этого нельзя отрицать. Однако не поймите меня, пожалуйста, ложно. То, о чем я вам рассказывал, происходило уже после того, как Марокко получило независимость, и инициатива принадлежала правительству. Оно спасовало перед собственными имамами.

Инженер Готье резко повернулся и перешел на другую сторону дороги. Он указал на терриконы, на далекие трубы фосфатного завода:

— Там сокровища, способные удесятерить урожаи. Но вот что говорит статистика: с 1956 года, года провозглашения независимости, использование отечественных фосфатов в стране снизилось с двух до двух десятых процента — в десять раз! И обратите внимание на цифры, говорящие о непрерывном снижении урожайности в сельском хозяйстве Марокко.

Нет пророка в своем отечестве! Эти слова невольно пришли нам на ум, хотя мосье Готье и не марокканец. Инженер был озабочен тем, что результаты его трудов не использовались в стране, где он работал. И это говорило в пользу мосье Готье!

ОЛИВЫ И АПЕЛЬСИНЫ

Поездка по северу привела вас, в третью сокровищницу Марокко — в плодородные провинции Мекнес и Фес. Они не менее важны для марокканского хозяйства, чем залежи фосфатов и рыбные богатства Атлантики. Ведь восемьдесят процентов марокканцев заняты в сельском хозяйстве.

Чуть ли не к самой королевской столице Рабат-Сале подходит Мамора — огромный лесной массив пробкового дуба. Мы гуляли по редкому лесу и срезали себе на память кусочки пробковой коры. Посетить фабрику, где обрабатывают кору пробкового дерева, сейчас не имело смысла. Сезон работ еще не начался.

Мы проехали километров тридцать. Лес остался позади, местность стала холмистой, жирно блестели красно-бурые плодородные поля. На склонах раскинулись селения и плантации апельсинов. Дороги были обсажены оливковыми деревьями. Местность напоминала Среднюю Саксонию.

— Как будто едешь из Нидербобрича в Обербобрич! — заметил Дитер.

Чем ближе мы подъезжали к столице провинции Мекнес, тем чаще встречались нам плантации цитрусовых. Где-то здесь находились огромные апельсиновые рощи короля Марокко. Когда Мухаммед бен Юсеф был в изгнании, они служили важнейшим источником доходов многочисленной султанской семьи.

Мы остановились в широкой долине. С деревьев по краям дороги собирали оливы. Двое рабочих ударяли палками по кронам деревьев и сшибали плоды. Одновременно ломались ветки и молодые побеги. Агроном в Касабланке сообщил нам, что от этого гибнет треть будущего урожая. Уже есть машины для сбора олив, но в Марокко мы ни одной не видели в работе.

Две группы женщин, по пятнадцати человек в каждой, ползали на коленях в придорожных канавах и собирали опавшие плоды. Мрачный мужчина в черной джеллябе шагал, опираясь на большую палку, взад и вперед и следил за тем, чтобы сборщицы работали быстро и без остановок. Стоило одной женщине на секунду выпрямиться, как он яростно стучал палкой по асфальту. Он арендовал у правительства аллею олив на один год и старался собрать как можно больше плодов. Мы попытались обратить его внимание на то, что рабочие ломают ветки, но он лишь пробормотал:

— Иишаллах[20]… может быть. Но в будущем году мне выделят участок в другом месте.

Он взглянул на часы, отошел к канаве, расстелил маленький коврик и принялся молиться, но, даже кланяясь и падая на колени, он все время искоса поглядывал на сборщиц. Ни одной секунды оплаченного им рабочего времени не должно было пропасть из-за молитвы.

— Поистине благочестивый человек!

Это замечание на немецком языке мы никак не ожидали здесь услышать! У ворот апельсиновой! плантации, справа у дороги, стоял молодой блондин и улыбался. Его тоже забавлял вид молящегося эксплуататора.

Специалист по цитрусовым, говорящий по-немецки? Вот удача!

— Нельзя ли осмотреть плантацию?

— Конечно можно! Меня зовут Пьер.

Альфред показал на дерево, сплошь усыпанное плодами, как наш белый налив в самые урожайные годы:

— Можно сорвать? Еще ребенком я мечтал съесть апельсин с дерева, а еще лучше — сорванный! украдкой.

Пьер улыбнулся:

— Рвите. Здесь действует неписаный закон — каждый гость может сорвать на апельсиновой! плантации столько фруктов, сколько сможет съесть на месте.

Мы открыли перочинные ножи, попробовали фрукты и единодушно решили: сорванный собственноручно апельсин имеет совсем другой вкус, чем купленный! Какой другой? Ну… именно, как сорванный!

Семь месяцев в году здесь можно есть свежие апельсины, объяснил Пьер. Все это время с деревьев снимают зрелые плоды. Апельсиновое дерево плодоносит с восьмого года и дает сто — сто пятьдесят килограммов апельсинов. После тридцатого урожая оно становится нерентабельным. На одном гектаре хорошей земли можно посадить пятьсот деревьев.

Пока Пьер сообщал нам эти сведения, мы подошли к главному зданию фермы. Арабы укладывали на грузовики ящики с апельсинами, а в темном помещении стучала сортировальная машина. Апельсины катились по конвейеру сквозь целую систему валов со щетками, которые их чистили и полировали. Весело было смотреть, как подпрыгивают на конвейере блестящие шарики. В конце они проходили через доски с отверстиями — сортировались по величине, после чего женщины упаковывали их в ящики. На стенах висели схемы, показывавшие, как укладывать апельсины различной величины.

Хозяин плантации, седовласый человек лет семидесяти, пригласил нас выпить кофе. Он рассказал, что вместе с отцом заложил плантацию в 1920 году и с тех пор постоянно ее увеличивал. Сортировальная машина принадлежит десяти французским плантаторам.

Мы поинтересовались, не боится ли он, что владения французов будут здесь конфискованы, как в Алжире и Тунисе.

— Не посмеют, — заявил хозяин гордо. — Марокканское правительство нуждается в налогах, которые мы платим, и во французских кредитах.

Характер наших вопросов удивил Пьера. По дороге к машине он внезапно спросил:

— Вы что, из ГДР?

Когда мы ответили утвердительно, он сердечно пожал нам руки.

— Я член коммунистической партии Франции!

— Вы разве не сын хозяина? — Нас смутило то, что все работники выказывали ему подчеркнутое уважение.

— Нет… Я изучаю германистику и англосаксонскую филологию в Сорбонне и два года обязан отработать в качестве учителя вон в той маленькой деревне за поворотом. Солдат без оружия, так сказать.

Видите ли, умный Хасан попросил французское правительство предоставить в его распоряжение несколько тысяч школьных учителей. А во Франции существует закон: военнообязанный, который не хочет служить в солдатах, может вместо этого отработать два года в так называемой развивающейся стране. А кто во Франции меньше всего заинтересован в том, чтобы служить в де-голлевской армии? Коммунисты! Вот и получилось, что почти восемьдесят процентов учителей, присланных из Франции в Марокко, — коммунисты…

Пьер от души рассмеялся:

— Вряд ли Хасан II мог предвидеть, что его просьба к де Голлю будет иметь такие последствия.

Теперь уж, конечно, нам не хотелось уезжать. Несколько часов просидели мы в машине за шосолеем — терпким местным вином, горячо споря о Брехте и Ануйе, Сартре и Бёлле, Арагоне и Анне Зегерс… Разговор германистов возле апельсиновой плантации в Марокко!

МЕДРЕСЕ И МЕЧЕТИ

Вид с гробниц Меринидов[21] на Фес с его многочисленными башенками можно сравнить по красоте только с панорамой Иерусалима, открывающейся с горы Олив. Среди мягко очерченных холмов, поросших деревьями, лежит, как в керамической чаше, старый город. Бело-желтые дома тут и там перемежаются зелеными садиками. Украшенные мозаикой, сверкающие минареты отбрасывают длинные тени. Как драгоценный камень, блестит в центре города пирамидальная медная крыша мечети Карауин.

Мы сидели на веранде маленького кафе, выкрашенного в синий цвет, вблизи гробниц Меринидов, не в силах оторваться от волшебного вида. Ожидали доктора Ибрагима — молодого врача, с которым познакомились утром.

О чем мы спросим врача? Фес во всех книгах называют духовным центром Марокко. Весь день мы пытались почувствовать это, но безрезультатно.

Лабиринт переулочков Фес аль-Бали, старого Феса, запутан больше, чем все базарные кварталы, виденные мной. В бесконечных зигзагах, поворотах, перекрестках, спусках и подъемах теряешь ориентацию. Мы плутали по рядам торговцев домашней утварью, пряностями, косметикой, наблюдали столяров и горшечников, промочили ноги в переулках, где работали красильщики, приценивались к серебряному подносу у чеканщиков в кисарии — огороженном квартале, наподобие берлинского Маркт-халле…

В узком переулке мы внезапно очутились перед прекрасными воротами из кедрового дерева. Это был один из двадцати входов в мечеть Карауин, раскинувшуюся на шестнадцать тысяч квадратных метров в лоне старого тесного города. Настоящий город в городе! Бросив из темноты переулка беглый взгляд в ворота, мы были буквально ослеплены блеском разноцветной изразцовой мозаики. Вокруг большого фонтана, среди целого леса колонн, на полу, выложенном плитками, располагались верующие…

Священный Фес.

Один из двадцати входов в мечеть Царауин

Эту картину мы смогли наблюдать только несколько секунд: появившийся сторож гневно закричал, чтобы мы проходили быстрее.

Марокканские мусульмане принадлежат к маликитскому толку суннитского ислама, который особенно строго соблюдает все обряды и ритуалы и закрывает свои религиозные учреждения от инаковерующих.

В других странах Арабского Востока чужестранцы могут, сняв обувь и проявив должное уважение к восточным обычаям, войти в мечеть. В Марокко даже взгляд, брошенный через ворота, считается святотатством[22].

Карауин в Фесе — самая большая мечеть Северной Африки и одновременно университет. Он основан в 859 году, следовательно, является самым древним университетом мира. Веками был он центром арабской науки, литературы, философии, права и искусства. Университет гордился самой большой библиотекой классических рукописей, благодаря которой Запад познакомился со многими произведениями древности. Здесь преподавали видные ученые — Ибн Халдун, Лев Африканский, Маймонид[23]…

И сейчас еще Карауин — одно из самых священных мест ислама после Мекки, Медины, Иерусалима и Кайруана. Карауин — «хорм», то есть священный, неприкосновенный. Любой человек, даже совершивший тяжкое преступление, может найти здесь убежище. В стенах Карауина он не подвержен земному правосудию.

Этот закон нарушался только два раза: в 1937 году французский генерал Ногес приказал своим войскам занять медину Феса. В пятницу, во время моления, окружили Карауин, и все молящиеся были арестованы. А в 1954 году в Карауин бежали сорок улемов, избравших под нажимом генерального резидента «теневого» султана бен Арафа, а затем публично отказавшихся от своего решения. Разгневанный бен Арафа приказал своей лейб-гвардии переступить порог святыни и схватить сорок улемов. Это злодеяние марокканский народ ему никогда не простит.

Наряду с университетом Карауина в Фесе много медресе — религиозных школ. В одну из них, притулившуюся близ моста, мы вошли. Нас не прогнали. Патио — внутренний дворик медресе — обнесен двухэтажными деревянными галереями, откуда ведут двери в кельи. У фонтана, посреди патио, несколько учеников, изучающих Коран, стирали свои джеллябы. Рубашки и штаны уже прозаически висели между арками романтических галерей.

Завидев нас, прыщеватый юноша перестал стирать и робко приблизился. Мы приветствовали его вежливым «Ассалям алейкум» и поинтересовались, сколько он проучится в медресе.

— Тридцать лет!

— И какую вы приобретете профессию?

— Имама, муфтия или кади.

Иными словами, муллы в мечети, правоведа[24] или судьи.

Ученики, изучающие Коран, строго соблюдают безбрачие. Живут они в нищенских условиях. Обстановка их комнат состоит из соломенного матраца и книжной полки, а домашняя утварь — из кружки, лампы и спиртовки. Обслуживают они себя сами. Пять раз в день они совершают молитву, а в остальное время изучают Коран, шариат, то есть изложение и комментарий исламских законов, и книгу хадисов — преданий, рассказывающих о делах, мыслях и высказываниях пророка Магомета.

На холмах, окружающих Фес, мы встретили многих учеников медресе. Уткнувшись носом в книгу, они бродили по прекрасной местности, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Два взгляда в книгу и ни одного в жизнь… Может ли таким путем воспитываться интеллигенция, способная занять руководящие посты в Марокко — стране, которая становится все более современной?

ПОТОМОК АВИЦЕННЫ

— Привет! Вы уже влюбились в наш Фес?

Мы не заметили, как доктор Ибрагим подошел. Смеясь, он сел и показал на панораму перед нами:

— Вот он — духовный центр Марокко… Вы его обнаружили?

Мне показалось, что в словах доктора звучала ирония. Уголки его глаз подозрительно дрожали.

— Мы нашли только центр духовенства, — ответил я.

— Ну да. Марокко — теократическое государство.

— Куда посылает знать Марокко своих самых умных сынов? В Карауин?

— Нет. В новый университет в Рабате, в Алжир или в Европу. Его величество кончил Сорбонну, его сестра тоже. В медресе учатся главным образом дети бедных крестьян, желающих избавиться от лишнего едока.

— Какие предметы изучают теперь в Карауине?

— Арабскую грамматику, право, теологию… Раньше здесь преобладали естественные науки, медицина, математика и астрономия.

Доктор Ибрагим едва заметно вздохнул.

— Упадок наших учебных и исследовательских институтов, начавшийся в конце четырнадцатого века, явился следствием угрозы стране со стороны португальцев, испанцев и, наконец, англичан. Марокко изолировалось от внешнего мира. В результате в университетах свободный обмен мнениями постепенно вытеснялся религиозной нетерпимостью и догматизмом, которые во все времена были смертельными врагами научного прогресса… Создав угрозу Марокко, европейские страны, сами того не желая, закрыли источник, из которого веками черпали знания их врачи, астрономы, математики…

Доктор Ибрагим торопливо отхлебнул кофе. Видно, он коснулся темы, о которой не мог говорить спокойно.

— Не знаю, как обстоит дело у вас, но, когда я учился во Франции и Западной Германии, я все время ощущал: нам, арабам, оказывают милость, разрешая слегка приобщиться к западной науке. Никто и не вспоминал о том, что некогда подарили Западу наши предки! Что знают европейцы об истории арабов? Они учили в школе, что в битве при Пуатье Карл Мартелл спас христианский Запад от кровожадных орд мавров[25], но кто расскажет им, что мавры были проводниками арабской науки, тогда самой передовой в мире?

Посуда на нашем столике дрожала при каждом слове доктора — он подкреплял теперь свою речь короткими ударами руки.

— Чем была бы современная медицина без Али бен аль-Лббаса, Ибн Рушда или Авиценны, которого мы зовем Ибн Сина[26]? «Канон» универсального гения Ибн Сины столетиями был настольной книгой всех врачей Европы. Я мог бы привести такие же примеры из астрономии, химии, математики. В истории развития этих наук великие арабы занимают почетные места, хотя не было недостатка в попытках замолчать или вовсе исказить их значение.

Воспользовавшись паузой, я возразил:

— Влияние арабов не совсем замалчивали, по крайней мере в литературе. Вы знаете эти строки? «Восхитительный Восток к Средиземью устремился; в Кальдероне тот знаток, кто в Гафизе[27] искусился…»

Доктор улыбнулся:

— Один ноль в вашу пользу. Знаю: Гёте «Западновосточный диван»… Простите, если я немного увлекся ролью панарабского фанатика. Кстати, «Диван»… Разрешите еще один экскурс в прошлое? Спасибо. Даже в лексике многих языков и в специальной терминологии можно проследить влияние арабов. В математике, например, слова «алгебра» и «цифра» — арабского происхождения; в астрономии слова: «азимут», «зенит», названия многих звезд — Вега, Денеб, Альтаир. Стоит вам у себя дома переступить порог аптеки — и вы увидите ряд названий, заимствованных из арабского языка: гипс, сода, лак, натрон, альдегид, бензин, наконец, арак[28] и алкоголь! А какая домашняя хозяйка знает, откуда происходят слова: «абрикос», «сироп», «шпинат», «мускат», «артишок», «графин»? Я мог бы продолжить этот список, но и этого достаточно.

Доктор Ибрагим откинулся на спинку стула и позвал официанта. По-немецки, чуть-чуть изменив произношение, он заказал:

— Кофе с сахаром!

Официант понял. Хитро улыбаясь, доктор наклонился и прошептал через стол:

— Оба эти слова заимствованы у арабов!

Потом он опять стал серьезен и посмотрел на отливающую золотом в последних лучах заходящего солнца пирамидальную крышу Карауина.

— Это только памятник. Но я надеюсь, что другие арабские университеты скоро вновь приобретут то значение, какое восемь веков тому назад имел Карауин. Может быть, ваши внуки будут добиваться чести учиться в арабских университетах.

Несмотря на шутливый тон, слова доктора заставили нас задуматься. Всегда ли мы оценивали правильно то, что видели в Марокко? Уловили ли взаимосвязь всего увиденного? Или и в нас есть еще остатки высокомерия европейцев, которые считают мерой всех вещей только собственные обычаи и мнения?

«МАРОККАНСКАЯ МЕККА»

Мы едем из Феса в Танжер. Я просматриваю путеводитель, чтобы узнать о достопримечательностях здешних мест, и читаю:

— Святой город Мулай-Идрис был до последних лет «запретным городом», куда имели доступ только мусульмане. Сейчас христианам разрешено находиться в городе от восхода до захода солнца, но ни в коем случае не ночью. На время праздника аид-кебир — начало рамадана — в Мулай-Идрис совершают паломничество правоверные мусульмане, которые не могут посетить Мекку.

«Запретный город», «Мекка Марокко» — эти слова интригуют нас и заставляют отступить от намеченного маршрута.

Но будут ли в Мулай-Идрисе запреты менее строги, чем в Фесе? Сможем ли мы увидеть великолепную гробницу Мулай Идриса, первого мусульманского султана Марокко?

Преодолев сомнения, мы все же решили заехать в город и свернули с центральной магистрали. По узкой, извилистой дороге миновали древнюю оливковую рощу и стали подниматься в горы Зерхун, в центре которых, в нескольких километрах от развалин римского города Волюбилиса, живописно раскинулась на двух холмах «марокканская Мекка».

При въезде нас остановил полицейский: проверка паспортов. Кроме того, осмотр города разрешается только в сопровождении официального гида для иностранцев!

— Есть ли гид, говорящий по-немецки?

Как петрушка из шкатулки, вынырнул человечек с огромным жетоном на груди и поднял правый указательный палец:

— Я!

Мы задали несколько вопросов и убедились, что он знает не больше пяти немецких слов.

— Может быть, есть гид, говорящий по-английски?

Наш новый знакомый вновь поднял палец.

— I speak English.

— Please, tell us something about the history of Moulay Idris.

— E-e-e… the mosk… of Moulay Idris…[29]

Запас английских слов у него вряд ли больше немецких. Но что делать… Больше нет ни одного «официального гида». В надежде, что хотя бы его французский будет понятен, мы попросили человечка сесть в машину.

Нам разрешили въехать через внешние ворота города и оставить машину на небольшой площади. Но уже перед вторыми воротами дорогу преградил шлагбаум с предостерегающей надписью: «Проход неверным строжайше запрещен!»

Мулай-Идрис.

Неверным вход закрыт!

Под шлагбаумом стоял, прислонившись к стене, сторож весьма воинственного вида: между колен зажат старый мушкет, на поясе — короткий меч. Он подозрительно оглядел нас. Было видно, что он не преминет пустить в ход оружие, если мы попытаемся пролезть под шлагбаумом. Мне даже показалось, что он был бы рад случаю применить, наконец, свое оружие. Но «официальный гид» поспешил увести нас от «врат в святыню» влево, в маленький переулочек. Двигаясь все время вдоль внутренней стены города, мы поднялись вверх по крутым улочкам и лестницам. Время от времени наш гид, французский язык которого оказался ничуть не лучше немецкого и английского, останавливал нас в местах, откуда открывался вид на окрестности.

— A very nice view… picture![30] — патетически восклицал он. И на лице его появлялось такое выражение, будто он открывал нам рай.

Альфред отрицательно тряс головой — он уже сотни раз фотографировал подобные пейзажи, — что приводило гида в полное отчаяние. Он видел в нас теперь низменные натуры, лишенные чувства прекрасного. Каждый турист, проходивший здесь до сих пор, нажимал спуск фотоаппарата. После того как игра с «nice views» повторилась несколько раз, мы заволновались и решительно свернули в переулок направо. Но гид быстро проскочил вперед, раскинул руки и встал поперек дороги. Interdit[31]. Казалось, он был готов своим телом защищать святыню.

Нам было милостиво разрешено бросить с вершины холма взгляд на центр, находившийся примерно в километре от нас.

— The mosk of Moulay Idris[32], — гордо произнес гид.

Далеко внизу мы увидели несколько зеленых облицованных изразцами крыш, скрывавших гробницу Идриса I.

Идрис I, как гласит легенда, был правнуком Фатимы — дочери пророка Магомета. Во время восстания 786 года против халифа Харуна ар-Рашида Идрис вынужден был тайно покинуть Мекку. В сопровождении умного, ловкого слуги Рашида он исходил Египет, Ливию, Алжир и дошел до Танжера. Отсюда он, наконец, достиг гор Зерхун. Племена, жившие в этих краях, видимо, охотно провозглашали королями чужеземных принцев, видя в них посланцев бога. А поскольку Идрис, кроме того, был и потомком пророка, его тотчас же возвели на престол. Он сумел быстро распространить свою власть на всю Северную Африку и стал первым мусульманским властелином, шерифом, наместником аллаха в Марокко. Такой успех Идриса вызвал зависть халифа Харуна ар-Рашида. Он направил к нему своих гонцов, и те в 791 году отравили Идриса I. Вскоре его жена родила сына, которого верный слуга Рашид объявил имамом. Последний, будучи уже Мулай Идрисом II, основал королевский город Фес… Такова легенда.

Мы столько карабкались вверх и вниз, что проголодались. Вблизи вершины, с которой нам разрешалось смотреть на святые места, мы нашли маленький ресторанчик. Хозяин мог предложить только кускус — марокканское национальное блюдо, приготовляемое из манной или пшенной каши. Мы его уже пробовали в различных вариантах. В Касабланке нам подавали это кушанье с луком, земляными орехами, изюмом и куриным мясом. В Гулимине каша была приправлена бараниной и овощами. Это блюдо всюду казалось нам вкусным, но здесь, в Мулай-Идрисе, мясо было жестким, а каша сухой. Мы без всякого злого умысла решили заказать бутылку дешевого мекнесского вина. Хозяин воздел руки к небу:

— Вино?! В стенах святого города?! Какой грех!

Томимые жаждой, отправились мы дальше бродить вверх и вниз вокруг города. Наш гид, основной задачей которого, по-видимому, было не давать нам сворачивать с положенного пути, зорко следил за тем, чтобы мы не зашли в переулок, из которого виден священный район. Взамен он то и дело предлагал нам обратить внимание на «очень красивый вид» или «прекрасный» пейзаж. Мы так устали, что даже не имели сил раздражаться.

Наконец мы снова подошли, но уже с другой стороны, к воротам и охраняемому шлагбауму. Недовольные и разочарованные, мы расплатились с «официальным гидом» и сели в «Баркас».

Что мы увидели в «марокканской Мекке»? Побродили по окрестностям и… полюбовались красивыми видами!

Мулай-Идрис и сейчас еще «запретный пород»!

ЮЖНЫЙ СТОЛП ГЕРКУЛЕСА

Танжер… Кто не вспомнит при этом слове о контрабанде, яхтах, наркотиках, детективах международной полиции, валютчиках и прочих темных дельцах? Танжер многие десятилетия был городом, где разыгрывались самые захватывающие криминальные истории.

В чем причины этой двусмысленной славы? Чтобы выявить их, необходимо совершить экскурс в прошлое.

Легенда приписывает основание Танжера Антею, сыну Нептуна и Земли. Он дал городу имя своей жены — «Тинго». Затем появился Геркулес, оторвал Антея от Земли, дававшей ему чудовищную силу, и задушил его. Геркулес убил также стоглавого дракона, охранявшего сад Гесперид, завладел золотыми плодами этого сада и разделил землю на две части, благодаря чему возник пролив — Ворота Геркулеса — с двумя столпами: Гибралтар и Танжер.

Благоприятное расположение между двумя континентами и двумя морями тысячелетиями определяло историю города Тинго — Тингиса — Танжера.

Финикияне создали здесь поселение, при римлянах оно стало столицей провинции Тингитанская Мавритания. В то время жители Тингиса впервые были освобождены от пошлин. Затем город подвергся нашествию вандалов, войск Византийской империи и, наконец, арабов. Один из правителей Танжера — Тарик, арабизированный бербер, пересек пролив и руководил завоеванием арабами Испании (Тарик дал имя Гибралтару: Джебель ат-Тарик — гора Тарика). Танжер оставался опорой мусульманского моста в Европу до тех пор, пока последний мавританский властитель не вынужден был бежать из Гранады и обосноваться в Танжере.

В пятнадцатом веке городом завладели португальцы, затем испанцы и, наконец, англичане. Последние покинули его в 1684 году, взорвав предварительно все важные постройки.

С тех пор Танжер принадлежит Марокко. В конце девятнадцатого века, когда шерифская империя изолировалась от Европы, Танжер был единственным городом, где разрешалось проживать дипломатам. В 1905 году здесь высадился германский кайзер Вильгельм II — это чуть было не развязало германо-французскую войну. В 1911 году колониальные державы разделили Марокко, но долго не могли договориться о Танжере, имевшем стратегически важное значение. После длительных переговоров было найдено решение, приемлемое для всех: Танжер и его окрестности получили международный статус.

Для Танжера наступили времена авантюр.

Международной зоной управляли чиновники из восьми, а порой даже из двенадцати стран. Чужеземные товары ввозились беспошлинно, все валюты имели свободное хождение. Ни с доходов, ни с оборота налоги не взимались. Чтобы приобрести лицензию на основание фирмы или предприятия, требовалось только уплатить городскому управлению смехотворно малую сумму.

Обладатели больших капиталов во всем мире быстро поняли преимущество Танжера, где они были недосягаемы для отечественных налоговых ведомств. Все крупные банки и торговые — фирмы создали здесь свои филиалы, которые в полной безопасности могли совершать самые подозрительные сделки. Спекулянты, укрыватели ПО краденого, дельцы черного рынка — все, кто в страхе перед законом бежал со своей родины, собирались в кафе и кабаках Танжера. Вслед за ними сюда потянулись высокопоставленные шантажистки, проститутки высокого пошиба, танцовщицы, картежники, сыщики… На искусственном буме наживалась и часть коренного населения. Как грибы вырастали новые кварталы, строились роскошные здания банков, виллы, отели, казино, ночные клубы…

Пристрастие к этому городу авторов криминальных романов объясняется отнюдь не литературным капризом. Танжер, действительно, стал мировой столицей преступников, скрывавшихся от налогов бизнесменов, спекулянтов и шпионов.

Что осталось сейчас от былых времен? Ничего, кроме фасадов зданий и жалобных сетований местных дельцов на то, что их золотое время прошло.

После достижения Марокко независимости в 1956 году Танжер потерял свое значение и международный статус и вошел в состав королевства. На первых порах за городом были сохранены некоторые привилегии, однако и они были отменены в 1960 году.

Не знаю, чего мы, собственно, ожидали. Порой в мечтах создаешь себе представления, которые рассыпаются прахом при первом же соприкосновении с действительностью. По крайней мере, вечером первого дня пребывания в Танжере мы все трое были разочарованы.

Конечно, местность, где расположен Танжер, по-прежнему производит чарующее впечатление, вид с касбы на город и бухту незабываем. Все еще манит купаться широкий и чистый пляж, по-восточному пестро и оживленно на Гран Сокко[33]… Но многие окна забиты, а в лавочках некогда знаменитого переулка, где сидели менялы, продаются теперь рубашки, подвязки и сувениры. Авеню Мухаммеда V по-прежнему напоминает Уоллстрит в миниатюре, но от многих банков остались только вывески, кассы закрыты. Как и прежде, ежедневно к причалу Танжерского порта приходят суда из Гибралтара и Алхесираса, но в большинстве отелей нас встречала сонная скука.

Да простят нас поклонники идиллического курорта Танжер: на нас он произвел впечатление засидевшейся в девицах особы, которая, желая произвести фурор на балу, вырядилась в роскошное старомодное платье своей толстой тетушки.

ЭКСКУРСИЯ В ЕВРОПУ?

Кемпинг «Мирамонте» лежит на склоне маленькой романтичной бухты за Танжером. Среди ухоженного парка расположены террасы, на которых можно ставить машины. Зеленые бананы свисают с деревьев в рост человека, кругом цветут розы.

С самого высокого места парка хорошо виден весь пролив. Утром, когда солнце на востоке, можно разглядеть границу между Средиземным морем и Атлантическим океаном. Мы открыли явление, уже тысячу раз открытое и описанное до нас: воды двух морей не смешиваются. Слева от нас застыла изумрудная зелень Атлантики, справа — теплая синева Средиземного моря. Пароходы, казавшиеся отсюда крохотными, сновали туда и обратно, оставляя за собой белые шлейфы пены. Перед нами сверкал на солнце мыс Тарифа, а далее, на востоке, грозно высилась в тени коричневая скала Гибралтара.

Вечером отсюда видны огни Европы, а скала Гибралтара похожа на залитый светом пассажирский пароход на якоре.

И тут нам захотелось посетить британскую морскую крепость, последнюю свидетельницу тех времен, когда «Британия правила морями». Что, если оставить машину в Танжере и на пароме переправиться туда? Совершить экскурсию в Европу?

Утром мы справились в городском управлении Танжера относительно формальностей. Нам пришлось обойти десять комнат, пока мы дошли до нужного стола. Руководитель иностранной полиции перелистал наши паспорта:

— Даже если вы едете в Гибралтар на один день, вы все равно покидаете Марокко! Чтобы вернуться, вам нужно получить новую въездную визу.

— А где нам ее получить?

— В марокканском консульстве.

— В Гибралтаре?

— Наше ближайшее консульство в Алхесирасе.

— Значит, в Испании. А чтобы поехать из Гибралтара в Алхесирас…

— …Нужно иметь испанскую визу!

О, святая бюрократия!

Мы уже не спросили, не нужно ли нам для получения испанской визы съездить сперва в Португалию, визу для въезда в которую мы опять-таки можем получить только во Франции…

— До свидания!

Гибралтарские обезьяны останутся без наших орехов.

ДИПЛОМ ЗА ТАНЕЦ ЖИВОТА

Мы проверили нашу кассу. В Агадире мы изобрели метод, который приучал нас к бережливости на основе принципа материальной заинтересованности: разделили всю нашу наличность на три фонда: на бензин, на особые расходы — налоги при оформлении виз, входные билеты и тому подобное, — на хозяйство, и на каждый день выделили небольшую сумму. Если мы тратили меньше дневного лимита, разница переходила в фонд сбережений. Только из него разрешалось брать деньги на личные покупки и дополнительные расходы. Этот несколько сложный метод вполне себя оправдал.

Подведя в Танжере промежуточный баланс, мы убедились, что сэкономили поразительно много. Значит, можно развлечься, посмотреть танец живота. Мы это заслужили. Кроме того, каждый путешественник по Востоку должен посмотреть танец живота. Сказано — сделано!

Мы решили пойти в самый фешенебельный ночной клуб Танжера — «Кутубия палас». Это, сказали нам, единственное заведение, где еще можно посмотреть восточные танцы. Правда, порция вина стоит там двенадцать дирхамов… Но уж кутить так кутить!..

Одетые как подобает джентльменам, вошли мы в десять часов вечера в «Кутубия палас» — невзрачное здание на боковой улице около проспекта Мухаммеда V. По узкой лестнице, вдоль стен, украшенных мозаикой, нас провели наверх. Небольшой, слабо освещенный зал в мавританском стиле был когда-то приемной султана. Стены, потолок, балюстраду, аркады — все покрывали мавританская деревянная мозаика и инкрустации.

Гости — их было человек сорок — сидели на пуфах и низких диванах вокруг танцевальной площадки или в нишах, чуть приподнятых над полом. Кельнеры во фраках и красных фесках провели нас к угловому столику. Мы заказали обязательное вино, стоимость которого включала и входную плату. В нише одетые по-европейски оркестранты исполняли современную танцевальную музыку.

Но вот пробило одиннадцать, и картина изменилась. В нише заняли места музыканты в джеллябах и красных тарбушах с восточными инструментами в руках. Раздался туш. На танцевальной площадке появилась окутанная воздушной вуалью мадемуазель Хабиба.

Она начала танцевать под своеобразный ритм барабанов, сперва медленно, лениво, устало, но постепенно сбросила с себя всю одежду, кроме крохотной серебряной повязки и двух звезд на груди. Ритм все ускорялся, танцовщица делала круговые движения животом. Ее руки, ноги, плечи начали вибрировать. Казалось, через тело пропускали электрический ток. Она медленно склонялась на пол, раскачиваясь и содрогаясь. Еще несколько судорожных движений. Все!

Это была не дешевка, не простое кривлянье. Мы увидели классический танец живота: выраженное в танце самоотречение женщины.

За такое зрелище двенадцать дирхамов — не слишком дорого!

Во время третьего номера — Танца мадемуазель Амины — мою голову внезапно обвил нежно-розовый шифоновый шарф. Альфред засмеялся:

— Это тебе обойдется недешево!

Не успел он докончить фразу, как танцовщица уже оказалась у нашего стола и мягко, но настойчиво потянула меня на площадку. Что мне оставалось делать? Упираться? Хочешь не хочешь, пришлось участвовать в игре.

Оркестр заиграл туш, и мадемуазель Амина, грациозно покачивая бедрами, начала раздевать меня! О чем можно было думать в такой момент? Чистое ли у меня белье? Чистое!

Описывая широкий круг, мой пиджак полетел в руки слуги. С галстуком у мадемуазель возникли затруднения. Ей никак не удавалось его развязать, она нервничала. В публике раздались смешки. Дело в том, что я ношу клеенчатый галстук. Помочь ей? Быстрым движением я расстегнул крючок па резинке и заслужил тем благодарную улыбку мадемуазель.

Потом она расстегнула мою рубашку и стянула ее через голову, но майку и брюки милостиво оставила мне.

Вновь загремел туш. Ритмы становились более дикими, и мадемуазель жестом пригласила меня повторять за ней движения; качать бедрами, поводить животом, подергивать плечами… В голове у меня шевелились сумасбродные мысли: ты уже видел, к счастью, танец живота, ты знаешь, что произойдет, с тобой ничего не случится…

Мне не дали никаких поблажек! Я должен был стать на колени и перегибаться назад, пока не достану плечами пола. В обычных условиях мне бы это никогда не удалось. А здесь я сделал это и даже смог сам подняться, не упав.

Наконец прозвучали последние синкопы. Я стоял, обливаясь потом, в свете прожекторов. Бородатый мужчина со слащавой улыбочкой сунул мне в руку запечатанный конверт, буркнул «мерси» и быстро отошел.

У стойки ожидал слуга с моей одеждой. Мадемуазель Амина спросила, не желаю ли я выпить? Я, конечно, желал. Я даже подумал, что мне поднесут стаканчик честно заработанного вина. Но администрация «Кутубия паласа» не одаряет так щедро дилетантов, исполняющих танец живота. Два виски с содовой мы нашли потом в предъявленном счете.

Только вернувшись за столик к друзьям, я рассмотрел подарок. Это был искусно написанный диплом, скрепленный красной печатью. Международный клуб восточного танца удостоверял, что мосье Конрад Шмидт, гражданин Германии, сдал экзамен по танцу живота.

Может быть, на основании этого документа мне занесут в личное дело вторую профессию; дипломированный исполнитель танца живота?

ЗАПРАВЩИК У БЕНЗОКОЛОНКИ

Вечер в «Кутубия паласе» был нашим прощанием с Марокко. Со следующего утра мы принялись готовить машину к безостановочной поездке в Алжир. Все эти недели «Баркас» исправно тащил нас по пескам пустыни, по перевалам Высокого Атласа. Мы хотели сделать ему что-нибудь приятное, и у бензоколонки на окраине Танжера попросили смазать его.

Один из заправщиков немного говорил на ломаном немецком: после войны он, солдат французской армии, некоторое время находился в Пфальце. Все время он пытался шутить, коверкая немецкие слова. Мы хотя и смеялись, но рассматривали его упражнения как попытку повысить чаевые.

Закончив мыть низ машины, рабочий взглянул на ее номер, чтобы узнать, откуда мы прибыли. Вдруг он насторожился, склонил голову набок, прочитал вполголоса: «Гер-ман-ская Демо-кра-ти-ческая Pec-публика… ГДР?» Мгновение он колебался, оглядываясь, нет ли поблизости хозяина, потом поднял правый кулак:

— Привет, товарищи!

С его лица сползло заискивающее выражение. Задумчиво вытер он замасленные руки, осторожно вытащил пачку сигарет и предложил:

— Закурите!

С минуту мы стояли молча и только улыбались. Потом рабочий спросил:

— Сколько времени вы пробыли в Марокко?

— Шесть с половиной недель.

— И какое у вас впечатление о нашей стране?

— Марокко прекрасная и очень богатая страна, где слишком много нищеты и бедности.

Рабочий кивнул:

— С достижением независимости не стало только генерального резидента и части его чиновников. Старые эксплуататоры — марокканские и французские — остались. Пришли даже новые… Но, верьте мне, восточный ветер, дующий уже в Египте и братском Алжире, достигнет и Марокко!

Он посмотрел на площадь перед бензоколонкой, где на белой мачте развевался марокканский флаг: на красном фоне золотая пятиконечная звезда.

— Приезжайте через несколько лет, может, к этому времени золото с нашего флага станет золотом в руках марокканского народа!