Письма, телеграммы, надписи 1927-1936

843 Д. А. ЛУТОХИНУ

Дорогой Далмат Александрович —

скажите: не могу ли я быть полезен Вам чем-либо в эти трудные дни?

«Мужик» печатался в книжках журнала «Жизнь» за 900-й или 901-й годы, кажется — в двух книжках только. Больше нигде и никогда не перепечатывался. Это была весьма громоздкая затея, листов на 20. Ее вызвали мои наблюдения над тем, как люди, известные мне — по Нижнему и Казани — с отрочества моего, начали «устраиваться» в жизни, устраиваться как строители и как разрушители. «Мужик» мой — архитектор; между прочим: в нашей литературе, кажется, и до сего дня нет еще «героя» архитектора, не в смысле «Строителя Сольнеса», а в прямом смысле — профессии. Мой герой должен был быть немножко фантазером, ибо человек без фантазии для меня еще не совсем человек. Написал я листов 6–8, кажется, и — на этом кончил. Помешал ряд сложнейших обстоятельств, среди них было одно очень курьезное: в редакцию поступило продолжение романа; редактор В. А. Поссе, не читая, сдал рукопись в типографию и затем послал мне в Васильсурок корректуру. Разумеется, я очень удивился, получив оную, ибо я продолжения романа не посылал Поссе. И уже совсем был ошеломлен, когда, читая корректуру, увидал, что это не мною писано, но очень ловко под меня. В дальнейшем оказалось, что продолжение «Мужика» сочинила моя корреспондентка из Курска, страдавшая графоманией. Звали ее, помню, Варвара, фамилию — забыл. Вот какая смешная штука. Но — хорош редактор, а? Вообще В. А. Поссе — удивительно путаная голова; всегда таким был.

Вы не обратили внимания на повесть Валентина Катаева «Растратчики», помещенную в 10—12-й книгах «Кр[асной] нови»? Очень талантливая вещь. Вышел томик рассказов Соколова-Микиггова «Чижикова лавра» — хороший писатель. Замечательно написала О. Форш «Современники» — Ал. Иванов и Гоголь. В Москве скоро пойдет пьеса С[ергеева]-Ценского «Лермонтов». Недавно прочитал очень приятный эскиз о Ал. Полежаеве, кажется— Огнева, и, наконец, «Кюхля»; как бы Вы объяснили эту «оглядку» на больших людей прошлого? Да Вас[илий] Каменский тоже пишет роман или пьесу «Лермонтов».

Очень обрадован тем, что роман Тынянова понравился Вам, высоко ценю эту книгу.

Всего доброго, Д. А.! Так — еще раз — не могу ли быть полезен Вам?

9. I. 27.

Хвораю: «капиллярный бронхит». Опасались воспаления легких. Ужасно мешают мне эти дьявольские бронхиты!

844 В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ИЗВЕСТИЯ»

Уважаемый тов. редактор!

Будьте любезны опубликовать в «Известиях» нижеследующее мое письмо.

С некоторого времени мои частные письма к литераторам публикуются в газетах.

Мне помнится, что в прежнее время литераторы более или менее терпеливо ждали, когда корреспондент умрет, и уже после похорон печатали письма его.

Я просил бы собратьев по перу тоже подождать немножко и не ставить меня при жизни в смешную и неудобную позу человека, как бы раздающего «патенты», «удостоверения» и т. д.

Я думаю, что и для товарищей по перу торопливость, с которой они публикуют мои письма, тоже, пожалуй, не очень удобна.

Мне кажется, что они введены в заблуждение А. Луначарским и Н. Пиксановым, которые ошибочно включили меня в ряд писателей, уже скончавшихся.

Только этой ошибкой могу я объяснить себе тот факт, что, решив издать том «избранных произведений» М. Горького, Луначарский и Пиксанов не спрашивают автора, желает ли он, чтобы такое издание было сделано и какие из своих произведений он «избрал» бы сам.

Кстати: «избранные» Луначарским и Пиксановым произведения Лескова, Г. Успенского, В. Г. Короленко и др. избраны очень произвольно и, на мой взгляд, совершенно не отвечают задаче, поставленной редакторами: дать «при высокой художественности богатую социальную содержательность».

845 А. П. ЧАПЫГИНУ

Дорогой друг, Алексей Павлович,

я прочитал первый том с наслаждением еще большим того, кое испытывал, читая «Разина», отрывками, в журналах, и еще более окрепла моя уверенность в том, что Вы создали произведение совершенно исключительное. Такой поистине исторической книги в литературе нашей еще не было, — так говорит мне мое чувство. Если б Вы — или кто другой — предложили мне «мотивировать» и «доказать» это мое утверждение от ума, я бы этого не сумел сделать потому же, почему современники построения московского Кремля не могли словами изобразить красоту его. Вы понимаете? Вас не должно ни удивлять, ни огорчать то, что Ваши современники, вероятно, далеко не все почувствуют и, еще больше, не все поймут красоту и мощь «Разина».

Говорить Вам о том, «что худо» в «Разине», я не могу, ибо ничего такого не вижу. Людей, которые говорят Вам о «растянутости», о «повторениях», — не понимаю. Для меня Ваша книга вся — как старинная жемчужная риза на иконе богоматери, нельзя вынуть ни единой бисеринки. Может быть, я преувеличиваю в опьянении красотою книги, но — пусть это останется со мной. Да, оставьте меня с праздником. А впрочем, никакая эстетически канцелярская критика «Разина» вообще смутить меня не может.

Разрешите указать на несколько описок, мною замеченных.

На стр. 79 — «Чебаки *, лещи» и сноска под страницей: «Лещи». Выходит: «Лещи, лещи». В низовьях Волги чебаком иногда зовут сазана.

105 — «Шемайка» — рыба не мелкая, «шемая» или «рыбец». Курт крупнее сельди.

108 — «пуков камыша» — неладное слово «пук» камыша.

122 — «от ларей ларь с сараем» — непонятно и трудно читается.

125 — «мухи всех сортов» — не в тоне языка.

157 — «завязал опорки» — не оборы ли?

«Куски мака» — очевидно, «сбоина макова»; маковое зерно, тертое с патокой и спрессованное до плотности кирпича.

Мелочишек таких Вы найдете десятка два, и надо бы в следующих изданиях устранить их, Ваша книга не терпит никаких описок.

Дорогой друг — крепко жму Вашу руку, так рад за Вас! Но — почему Вы написали на книге «примите мой последний труд»? Вы — устали? Вас раздражают цензора и критики? От усталости Вы отдохнете, а на критиков не надобно обращать внимания. Зачем они Вам? Ваша книга найдет себе дорогу.

Нет, Вам придется писать еще что-то, такое же монументальное, как «Разин». Вы уж «обреченный».

Обнимаю Вас, дорогой А. П. Будьте здоровы!

15.I.27.

Sorrento.

846 Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

Дорогой Николай Дмитриевич —

о Н. Г. Гарине напишу и пришлю Вам к марту, а вернее, к 19-му апреля. Буду очень рад хорошо вспомнить о нем.

Как Вы живете? Что же, писать совсем перестали? Читал в «К[расной] н[ови]» Ваши воспоминания, славно Вы написали, но — мало, слишком сжато, мне кажется. Ваши «Среды» имели очень большое значение для всех нас, литераторов той эпохи, и когда я дочитал до конца Ваши записки, то подумал: вероятно, он не все опубликовал, что хотел. Так?

Дорогой Н. Д., нет ли у Вас лишнего экземпляра книги «На тройках»? Если есть — не пришлете ли? Мне бы она и на пользу и для удовольствия нужна.

А «беллетристику» не пишете совсем?

Крепко жму руку. Будьте здоровы.

4.II.27

Sorrento.

847 Н. М. ХАНДЗИНСКОМУ

Уважаемый Николай Михайлович!

В 1890 г. я жил в Н.-Новгороде, а в Чарджуе и Ашхабаде никогда не бывал.

Василия Баландина — не встречал тоже никогда; если бы встречался — не забыл бы, память на людей у меня крепкая.

Рассказы Баландина о многообразии моих «специальностей» позволяют мне думать, что Баландин встречал некоего Баринова, крестьянина Сергачского уезда Нижегородской губ.; оный Баринов, удивительный лентяй и столь же удивительный фантазер, посеял не мало легенд обо мне, его приятеле, о колдовских моих знаниях и сказочной физической силе. Был он бродяга по натуре, был со мною на Каспии, где мы с ним расстались; знаю, что он был в Персии; конечно, мог быть и в Чарджуе и в Ашхабаде. О Баринове я писал в книге «Мои университеты», в рассказе «Весельчак». Интересно бы спросить Баландина: знал ли он Баринова? У меня даже является подозрение — не одно ли это лицо, в двух «ипостасях». У Баринова могли быть причины переменить фамилию. Сейчас ему должно быть лет 70–73.

Спасибо Вам за сообщение.

26.II.27.

848 С. М. БЕЛЯЕВУ

Из трех книжек, Вами присланных, мне, Сергей Михайлович, понравились «Заметки сов[етского] врача». Я думаю, что вот именно в таком «ирои-комическом» и бодром тоне следует писать об изумительной работе современной «квалифицированной» интеллигенции, — работе, все значение которой лишь в будущем станет понятно и — удивит.

Это — хорошая книжка, очень поучительная и «духоподъемная».

А две остальные не понравились мне. «Иван Иванович» напомнил Лейкина, — был такой «литератор», забавник гостинодворских приказчиков и купцов 3-й гильдии.

Мне кажется, что Вам следовало бы отнестись к себе более серьезно, предъявить к Вашим способностям более высокие требования.

Спасибо за книжки.

Всего доброго.

28.II.27.

Sorrento.

849 Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

Дорогой Николай Дмитриевич —

посылаю рукопись о Н. Г. Гарине; одновременно послал ее и в «Кр[асную] новь», где она, вероятно, будет напечатана в Апреле.

Спасибо Вам за присланную книгу, она очень оживила в памяти моей некоторые впечатления!

«Воспоминания» — читал, был тронут кое-чем, — славная Вы душа! Пришлете книгу — перечитаю вновь. Сильно мы пожили, не правда ли?

Крепко жму Вашу руку, старый, хороший товарищ.

10. III. 27.

Sorrento.

850 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Дорогой Сергей Николаевич — Ек[атерина] Пав[ловна] не писала мне недель пять, но в конце сего месяца она приедет сюда и, конечно, привезет рукописи.

О необходимости издать полное собрание сочинений Ваших я Ленгизу писал; сожалею, что они опоздали предложить Вам это. Там, в Ленгизе, работают хорошие книголюбы и вообще славные ребята. Пришвин издается там в шести томах. «Мысль» знаю лишь по изданным ею книжкам Анри де-Ренье и не знал, что ею издается русская литература.

Из Америки еще ничего не получилось. Они, американцы, вообще не торопятся в сношениях с нами, «сумасшедшим народом», дух коего «заражает» их «высоколобых», как утверждают ихние «низколобые» — авторы «обезьяньего процесса» и прочих идиотизмов.

«Как в Сорренто?» — спрашиваете Вы. Здесь март — «pazzo», безумный. Дует ветер, хлещет дождь, затем из туч выскакивает солнце, от земли вздымается пахучий пар, а через час — снова дождь, вой, свист, по заливу гуляют сумасбродные волны, бухают в берег, и вспоминается Гончаров на фрегате «Паллада». А уж миндаль отцвел, зацветают абрикосы, персики, дрок цветет, везде по горе фиалки, маргаритки, цикламены. «Воздух напоен ароматом» — чорт бы его взял, потому что у меня астма и я от ароматов задыхаюсь.

Живу я не в Sorrento, а минутах в пятнадцати — пешком — от него, в совершенно изолированном доме герцога — знай наших! — Серра Каприола. Один из предков его был послом у нас при Александре Первом, женился на княгине Вяземской, и в крови моего домохозяина есть какая-то капелька безалаберной русской крови. Забавный старикан. И он и две дочери его, девицы, которым пора бы замуж, живут с нами в тесной дружбе и как хозяева — идеальны: все у них разваливается, все непрерывно чинится и тотчас же снова разваливается. Герцог мечтает завести бизонов, а здесь — корову негде пасти, сплошь виноградники, апельсины, лимоны и прочие плоды. Красиво здесь; не так олеографично, как в Крыму, не так сурово, как на Кавказе, т. е. в Черноморье, а как-то иначе и — неописуемо. Торквато Тассо — соррентинец, его здесь очень понимаешь.

Не попадет ли в руки Вам книга «Республика Шкид» — прочитайте! «Шкид» — «Школа имени Достоевского для трудновоспитуемых» — в Петербурге. Авторы книги — воспитанники этой школы, бывшие воришки, одному— 18, другому — 19 лет. Но это — не вундеркинды, а удивительные ребята, сумевшие написать преоригинальную книгу, живую, веселую, жуткую. Фигуру заведующего школой они изобразили монументально. Не преувеличиваю.

Всего доброго!

Будьте здоровы.

Писал я и Тихонову в «Круг» — почему не издают Вас?

851 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Вчера Ек[атерина] Павловна привезла Ваши рукописи, — я тотчас же послал Вам телеграмму об этом. Был день рождения моего, гости, цветы и все, что полагается, а я затворился у себя в комнате, с утра до вечера читал «Преображение» и чуть не ревел от радости, что Вы такой большой, насквозь русский, и от жалости к людям, коих Вы так чудесно изобразили. Монументален у Вас старик Сыромолотов, — Вы Мясоедова знали? Есть как будто нечто похожее (а известно ли Вам, что сын Мясоедова уличен был в подделке английских фунтов, осужден и сидит в тюрьме у немцев?). Не разрешите ли сказать, что Иртышов освещен Вами, пожалуй, несколько излишне субъективно? Вы придали ему нечто смердяковское, чем всегда грешили и грешат писатели, настроенные антисоциалистически, но что Вам, художнику духовно свободному, как-то не идет. Вы мне извините это замечание?

«Преображение» немедля начнут переводить и, вместе с тем, искать нового издателя, ибо издатель первого тома, кажется, разорился или притворяется, что разорился, и так и эдак — дело обычное для американских издателей, даже когда они «высоколобые». Ох, если б Вы знали, какой это жуткий народ, американцы сего дня! Люди, которые не токмо не стыдятся невежества своего, но еще умеют и гордиться им. Мы, дескать, «здоровые» люди.

Предлагали Вы пьесу Вашу Худож[ественному] театру? Или какому-либо другому? Сообщите. Здесь такая пьеса не пойдет. Здесь ставят «Анфису», «Дни нашей жизни» Андреева, «Ревность» Арцыбашева и какую-то незнакомую мне пьесу Винниченко. Театра здесь, в нашем русском виде, — нет, а есть хорошие актеры и актрисы, при них — труппы, более или менее бездарные. Драматургии — тоже нет. Роберто Бракко не ставят, ибо он — не фашист. Сем-Бенелли — отыгран, старика Пиранделло хватило на два года, оказался слишком серьезен для мелкого мещанства, которое правит страною, деятельно понижая ее культуру и все более укрепляясь. Новый закон о синдикатах земледельцев еще более укрепит его за счет крестьянства и ликвидации крупных латифундий.

Пьеса показалась мне слишком «бытовой». Лермонтов засорен, запылен в ней, и явление «Демона» недостаточно освещает его. А впрочем, я плохо понимаю пьесы, хотя и писал их.

В начале 90-х годов я встречал у патрона моего, Ланина, жалкенького человечка, который, протягивая незнакомым эдакую бескостную, мокренькую ручонку, именовал себя: «Мартынов, сын убийцы Лермонтова». Он не казался мне человеком, страдающим «за грехи отца», а, наоборот, как бы подчеркивавшим некую свою значительность.

Пьеса все-таки очень хорошая. Очень печальная. Как это значительно: Тынянов написал роман о Кюхельбекере, пишет о Грибоедове, О. Форш написала о Гоголе — Иванове, Огнев пишет роман о Полежаеве и т. д. Теперь Вы дали Лермонтова.

Пьесу необходимо поставить. Что сделано Вами для этого? Не могу ли я тут чем-то помочь?

Крепко жму руку Вашу, Сергей Николаевич, желаю всего доброго.

28. III. 27.

Sоr[rento].

852 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

28/III—27.

Я потому так долго не отвечал Вам, дорогой Роллан, что был весьма смущен оплошностью моего немецкого издателя, который забыл поставить посвящение на первых экземплярах моей книги. Это смутило и рассердило меня: что за невнимательность! Итальянские и американские издатели этого не упустили!

С Вашим романом — горячее Вам спасибо за его присылку! — я ознакомился в очень подробном изложении, это лишает меня возможности судить о романе как о художественном произведении, но, надеюсь, позволило мне понять его идею. Вам, наверное, уже много говорили о значительности Вашей книги. Я лично восхищен, именно восхищен Вашим отношением к женщине, — мне кажется даже, что Вы первый среди французских писателей поставили с такой глубиной и силой вопрос об общественном и культурном значении женщины. Мне кажется, Европу охватило сейчас новое веяние — идея гинекокра-тии. Все чаще и чаще у писателей различных стран обнаруживаешь новую точку зрения на роль женщины, и в то же время они все чаще начинают говорить о «сумерках мужчины», об упадке творческих его сил во всех областях жизни. Знакомы ли Вы с книгой доктора. Леоноры Кюн, посвященной этому вопросу? А также с книгой Маргариты Вейнберг?

Читая Цвейга, я и у него как будто нахожу это новое отношение к женщине, я бы сказал, новую к ней любовь, — любовь, лишенную малейшего оттенка покровительства, скорее готовую молить о помощи.

Человечество утомилось и потеряло свою власть над жизнью, им же самим созданной. Все, что происходит сейчас в Китае, — достаточно красноречиво свидетельствует об этой усталости Европы. И невольно вспоминаешь об активной роли, которую теперь играет женщина у восточных народов. Это особенно резко бросается в глаза у нас в России, среди женщин-мусульманок Поволжья, Кавказа, Малой Азии. Дело тут не только в том, что они сбросили паранджу, что они ведут упорную борьбу против многоженства, гаремов, а в их стремлении расширять свои знания, учиться, завоевать духовную независимость от ислама, шариата.

Какая мрачная эпоха, но — какая интересная! Как бы мне хотелось, чтобы Вы прочли некоторые книги молодых русских писателей! Новая русская литература необычайно меня волнует.

Примите, дорогой друг, мои лучшие пожелания.

853 ВОСПИТАННИКАМ КОЛОНИИ им. ГОРЬКОГО В КУРЯЖЕ

Дорогие мои ребята!

Рад был получить ваши письма и, конечно, очень обрадован вашими успехами.

Вам хочется, чтоб я приехал в колонию. Я был бы счастлив побеседовать с вами, посмотреть, как вы живете, но, кажется, я уже писал вам, что мною начата большая работа и что прервать ее — не могу я. Я знаю, что если бы я сейчас вот поехал в СССР, так уж сюда не вернусь, а в СССР работать не буду и начну бродить и ездить из края в край — из Москвы в Астрахань, с Кавказа в Сибирь — для того, чтобы видеть своими глазами, как выросла наша страна, и видеть побольше таких людей, как вы.

Почему именно таких, как вы? Потому, что я очень ценю людей, которым судьба с малых лет нащелкала и по лбу и по затылку.

Вот недавно двое из таких написали и напечатали удивительно интересную книгу, — вероятно, А. С. Макаренко познакомит вас с нею. Авторы — молодые ребята, одному 17, другому, кажется, 19 лет, а книгу они сделали талантливо, гораздо лучше, чем пишут многие из писателей зрелого возраста.

Для меня эта книга — праздник, она подтверждает мою веру в человека, самое удивительное, самое великое, что есть на земле нашей.

Хотелось бы мне, милые товарищи, чтоб и вы поверили друг в друга, поверили в то, что каждый из вас скрывает в себе множество ценнейших возможностей, не-проснувшихся талантов, оригинальных мыслей, что каждый из вас — великая ценность.

Это — самая великая вера, только она и должна быть. Всегда лучше ждать друг от друга хорошего, чем-плохого, а ожидая от людей плохого, — мы их портим. Люди потому и плохи, что плохо смотрят друг на друга.

Рад я, что вы организуете оркестр и что у вас хорошо идет театр. И работа хорошо идет.

Всякая работа — тоже игра, если любить работу.

Ну, будьте здоровы, товарищи, желаю вам всего доброго и бодрости духа.

Крепко жму 350 ваших лап.

29. III. 27.

Сорренто.

854 М. И. ОСИПОВОЙ-БОРИСОВОЙ

М. Борисовой.

Сердечно благодарю Вас за Ваше милое, очень тронувшее меня письмо.

Это большое счастье, вот такое единение с читателем, какое выражено Вами.

Посылаю Вам «Дело Артамоновых», желаю доброго здоровья, бодрости духа.

1. IV. 27

Sorrento.

855 Н. Н. НАРВЕКОВУ

Я думаю, что Вы сами, Н. Н., чувствуете: стихи и проза Ваши «несовершенны», а проще говоря — плоховаты. Свое лицо, свою душу Вы еще не умеете выразить своими словами и пишете почти так, как у нас пишут сейчас сотни селькоров. Но я вставил словечко — почти. Это потому, что — мне кажется—дарование литературное у Вас есть и лицо свое тоже есть, нет у Вас слов. Но этим недостатком страдают весьма многие из писателей признанных, печатаемых в журналах.

Решать за Вас вопрос: литература или общественная работа? — я, конечно, не стану, вопрос этот можете решить только Вы сами. Скажу однако, что, на мой взгляд, литература — тоже общественная деятельность и — очень трудная. Вот я пишу 35 лет, а доволен собою не был, наверное, и 15-ти раз.

Все-таки я бы посоветовал Вам: учитесь писать, учитесь наблюдать, читайте, учитесь всегда и всему.

Вы напрасно — шутливо или уничтожительно? — называете себя «селькоришкой», — селькоры и рабкоры чрезвычайно важное явление в нашей жизни, и тот, кто вызвал его, — великий умница. Вы, селькоры, — будущая деревенская интеллигенция, та сила «от земли», которая должна будет до корней реформировать весь быт, весь хозяйственный обиход деревни и духовно, психически связать ее с городом во единую и действительно революционную силищу. Очень хорошо знаю, что вам трудно, что вас не понимают, знаю, как много ваших товарищей по работе изувечено, убито. Это мало значит: всех — не перебьют. Старая, враждебная новшествам сила слабеет, вымирает, а ваша армия все растет.

Всем вам надобно одно: хорошо понять, какая великая работа ждет вас, какое огромное дело можете вы, Коммунисты деревни, сделать. И всем вам надобно учиться упорно, всегда, всему. Вот что. Затем я скажу лично Вам: если Вы любите литературный труд, любите писать — не бросайте это! Труд литератора — горький труд, но он необходим. И он особенно важен теперь, когда за него взялись сотни таких людей, как Вы.

Желаю всего доброго.

Возвращаю стихи.

13. IV. 27.

Сорренто.

856 И. А. БЕЛОУСОВУ

Дорогой Иван Алексеевич —

спасибо за память, книги получил. Само собою разумеется, что и я отлично помню Вас, у меня до хороших людей память цепкая.

Книжку Вашу о литераторах прочитал, много разбудила она воспоминаний и грустных и веселых.

Интересную, богатейшую жизнь прожили мы, дорогой И. А., — не правда ли? Не знаю, как Вас, в Москве, а меня, здесь, многое в современной жизни России и удивляет и восхищает. Очень внимательно читаю молодых литераторов, хорошие задатки у многих.

Как живете? Напишите о себе побольше, — буду благодарен.

Всего доброго.

15. IV. 27.

Sorrento.

857 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Дорогой Сергей Николаевич —

автор «Новой бурсы» Леонид Добронравов, человек бесталанный и неумный, умер осенью в Париже. Мне кажется, что один из «шкидцев», Леонид Пантелеев, — парень талантливый. Ему сейчас 20 лет, он очень скромен, серьезен, довольно хорошо знает русскую литературу, упорно учится. «Пинкертоновщина» ему чужда. Мне думается, что среди молодежи есть немало таких, которые не поддаются «американизации», напр., Малашкин, Василий Андреев, Четвериков, — можно насчитать десяток и больше.

Разве из того, что я сказал о Вашем Лермонтове, можно понять, что я его считаю «серым»? Читая пьесу, я этого не чувствовал, он достаточно ярок на фоне очень резко очерченных Вами фигур, его окружающих. Но мне кажется, что человек, который написал «Мцыри» и «Ночевала тучка золотая», был острее, непримиримей. Впрочем, я мало читал о Лермонтове, сужу о нем по стихам, по «Герою». А к правде у меня отношение того визиря, который «рассказал о рае, преувеличивая его действительную красоту».

Второй том В[ашей] книги издаст, вероятно, лицо, которому переходит все дело издателя первого тома. В конце месяца будем знать об этом точно.

Сегодня — первый день пасхи и — какой день, дорогой С. H.I Цветет ромашка, — здесь она — кустарник, — герань, розы, японский клен, мимоза, зацвел дрок, цветет глициния, незабудки и еще какие-то неведомые мне деревья, кустарники. Перец тоже зацвел. Вчера был хороший дождь, и это очень разбудило все, после нескольких сухих, жарких дней. По саду ходит моя отчаянная внука Марфа Проказница и кокетничает с сыном Ивана Вольного— есть такой литератор — мальчиком 12-и лет. Он родился на Капри, живет в Неаполе, по-русски почти не говорит, учится в школе, признан «королем латыни», переводится из класса в класс без экзаменов «в пример другим». А отец его орловский, Малоархангельского уезда, мужик. Вообще здесь, в Европах, русские дети в чести и вызывают общее изумление педагогов своей талантливостью. Взрослые изумляют своей безалаберностью иностранцев и совершенно болезненной злостью меня. Злостью и тем еще, что невероятно быстро забывают русскую грамоту, язык и вообще теряют память. Такие «опечатки», как «Гулливер» Дефо — весьма обычная вещь. А в передовицах «Руля» вы встречаете слова «дерьмо», «сволочи», «мерзавцы» и т. д. В передовых! Скучно это и стыдно за людей. Сейчас в Праге скандал: эсеры окончательно захватили в свои руки «Земгор», вероятно — чехи ответят на это новым сокращением субсидий, и количество голодных среди эмиграции — возрастет.

Всего доброго.

17. IV. 27.

858 А. А. БЕЛОЗЕРОВУ

Уважаемый Александр Андреевич —

Вам следует сверить факты Вашей статьи с моими книгами «В людях» и «Мои университеты», а также прочитать рассказ «Хозяин». Из этих книг Вы увидите, что: После года учения в школе я был отдан дедом в магазин обуви Порхунова, женатого на сестре жены чертежника В. С. Сергеева, который — кстати — вовсе не «нуждался», как Вы пишете, а был подрядчиком строительных работ на ярмарке и домовладельцем Н.-Новгорода. Я ему приходился внучатным племянником, ибо он был сыном сестры моей бабушки.

В Казань я уехал 15-ти лет, см. «Мои университеты». Год с лишком работал в булочной и крендельной Вас. Семенова, см. «Хозяин». Затем — булочная Деренкова. Жандармы не «предполагали», что Деренков «фиктивный» хозяин, как об этом гласит дело каз[анского] жан[дармского] управления. Булочная была организована с нелегальными целями. В Красновидово я попал по приглашению М. А. Ромася — народовольца, якутского ссыльного, впоследствии «народоправца», арестованного в 92 г. в Смоленске с тайной типографией. (Арестованы с ним: Марк Натансон, А. М. Лежава, мой знакомый по Тифлису, Мациевич и т. д.) О Ромасе см. Короленко «Записки современника» и «Мои университеты». Сергей Григ. Сомов — бывший ялуторовский ссыльный, организатор революционного — эклектического кружка в Казани, друг Каронина-Петропавловского, П. Ф. Кудрявцев был членом народнического кружка Попова. В Казани того времени существовал чисто марксистский кружок Федосеева. Зиновий Свердлов не «усыновлен» мною, а крещен, что требовалось для его поступления в филармоническое училище. Сведения о мимеографе дал жандармам Мих. Ив. Гурович, известный провокатор, один из организаторов марксистского журнала «Начало». Лейб-медик Тихонов — не существовал, Чехов и Средин не лечили меня; лечили Штангеев и Алексин. В 12 году я не «приезжал в Петербург на короткое время», а приехал в 13-ом осенью и жил в Петербурге непрерывно до ноября 21-го года. Вот сколько в статье Вашей фактических неточностей. Вы не допустили бы их, ознакомясь с моей автобиографией и со статьями обо мне в «Былом» Щеголева. Под автобиографией подразумеваются книги «В людях», «Мои университеты», «Хозяин». О жизни в Тифлисе есть чьи-то статьи, составленные по данным тиф[лисского] жанд[армского] упр[авления]. По возвращении из Италии в 13 году я был привлечен к суду за «Мать». Суд — не состоялся.

Затем Вами не отмечено легальное собрание во Всесословном клубе по вопросу о демонстрации против избиения студентов в 901 году, после чего я и другие и были арестованы. Руководил собранием Десницкий — «Строев» — «Лопата», Павел Грацианов, Кильчевский, присутствовал и Яровицк[ий] и много других. Важно, что собрание было разрешено губернатором Унтербергером, который растерялся. Мельников должен помнить это.

Всего доброго.

24. IV. 27.

859 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Прилагаю еще две рецензии, Сергей Николаевич, слышал, что их — много, и не могу понять, почему бюро посылает через час по две капли. Книга, очевидно, хорошо идет; мне говорили, что это констатируется одной рецензией, которая заключена словами: «Нам приятно отметить, что в Америке начинают читать настоящую литературу». О втором томе еще не имею сведений, ибо Гест неожиданно проехал в Москву и — будет здесь лишь в конце м[еся]ца, в начале июня.

Простите, что пишу кратко, — не работает голова, и руки трясутся, — ночью был адский припадок астмы. А кроме того — тороплюсь: хочу съездить в Помпею, — там, в амфитеатре, будут играть Аристофана, кажется. Устал я, как мужицкая лошадь. И — жарко. Вот уже двадцать третий день нет дождя.

Крепко жму руку.

15. V. 27.

Любопытную вещь рассказала американка-журналистка: ее соотечественники, в страсти своей к анкетам, недавно опубликовали в одном из дамских журналов статью по поводу ответов женщин на анкету, которая ставила ряд вопросов об интимных подробностях половой жизни женщин. Вопросы, вследствие их неудобосказуемости, не были опубликованы. Но, надо думать, что

В. В. Розанов был бы сладостно обрадован ими. Из ответов же явствует, что американки — в большинстве подавляющем — относятся к половой жизни отрицательно и даже — враждебно, рассматривая необходимость ее как грех — как «блуд», по взглядам нашей церкви — как диавольское дело. Насколько здесь пуританского лицемерия и как много подлинной, искренней усталости европейских и американских женщин — трудно судить, а все-таки мне кажется, что это один из признаков возникающего среди женщин гинекократического настроения, ибо — обанкротился мужчина и уже не в силах устроить подруге своей спокойную, уютную жизнь, в чем она нуждается более, чем он. Вот какие дела.

Всего доброго!

860 А. П. ЧАПЫГИНУ

Дорогой Алексей Павлович —

об успехе «Разина» мне писал Тихонов, писали из Петербурга, из Нижнего, Смоленска, — Вы, разумеется, понимаете, как я рад! А на-днях у меня был П. С. Коган, взял первый том, прочитал и согласился со мною, что это поистине исторический роман, он сказал даже: «убедительно исторический». Очень удивлен был широтою Ваших знаний и уменьем пользоваться ими: всего — много, но — ничего лишнего.

Для меня Ваша книга не только исторический — по содержанию — роман, но еще и нечто необходимое для истории русской литературы и «указатель», как надобно писать на сюжеты истории. Здесь, среди эмиграции, в славе Алданов-Ландау, автор тоже «исторических» романов; человек весьма «начитанный», он пишет под «Войну и мир» и так поглощен Толстым, что этого не может скрыть даже его пристрастие к Анатолю Франсу. Писатель — мудрый, но сухой, как евангельская смоковница. Затем — Мережковский, этот пишет романы из жизни Египта, причем египтяне его разговаривают на московско-арбатском наречии. Разумеется: «небо — вверху, небо — внизу», и — скучно и подобно каталогу небогатого антиквара. Есть еще исторический роман Минцлова «Волки» — смутное время. Но маленькая вещь Ал. Толстого «Житие преподобного Нифонта» содержит в себе больше искусства и больше исторической правды, чем все три романиста, названные выше.

До чего жалкое явление эта наша «эмиграция». Все они эмигрировали уже не от России, а от жизни. И как расхулиганились, если б Вы видели, слышали. «Руль» Гессена — нечто изумительно негодяйское, лживое и злобненькое — становится все более отвратителен, даже «Пос[ледние] нов[ости]» Милюкова принуждены были крикнуть «Рулю»: «что вы лжете!» Дерутся: в Америке бьют Керенского, в Риге — Милюкова, бьют за плату в 25 долл.! Чорт знает что!

Вообще — душно здесь и мертво. И, конечно, не только потому, что разлагается эмиграция, а — такова вся жизнь. Если б не мое здоровье и не работа моя — уехал бы в Арзамас, в Тетюши. Работаю — много. Скоро начну печатать роман в России. Скажите, как понравится и что не понравится.

Крепко жму руку, милый друг мой!

Всего доброго!

20. V. 27.

861 П. С. КОГАНУ

Дорогой Петр Семенович —

получил Ваше письмо и оттиски Вашей заметки, очень тронут Вашим отношением ко мне, очень благодарен. Да, странно, что мы не встречались раньше, работая в одном направлении и почти бок о бок.

Вы извините мне, что я не ответил Вам немедля на Ваше письмо; сразу же после нашего свидания — события в Лондоне, убийство П. Л. Войкова, которого я знал, ленинградские бомбы, смерть Турова, самоубийство Л. А. Тарасевича, тоже знакомого и уважаемого мною, — все это сильно расстроило меня. Несчастия меня никогда не угнетали, не угнетают, но приводят в бешенство, и так как выразить его здесь я могу только пером, то мне очень трудно.

Разумеется — я ни на минуту не сомневаюсь, что одолеть СССР — нельзя, — опоздали! И даже тысячи Чемберленов рост ее не задержат, надолго — не смогут! А все-таки — «мешают», как пишет мне один московский рабочий. Да, «мешают», это — так. А все-таки Англия потеряла Китай-то! И все-таки «история за нас», как сказано кем-то в Москве.

Главное же: а все-таки мы работаем. Ha-днях я получил несколько книг, изданных созданным по инициативе В[ладимира] Ильича «Институтом прикладной ботаники и новых культур», прочитал труд проф. Н. И. Вавилова «Центры происхождения культурных растений», его доклад о «Законе гомологических рядов», просмотрел «Карту земледелия СССР» — как все это талантливо, как значительно.

А рядом с этим — удивительно честно написанная книжка рабкора Жиги: «Думы рабочих, заботы, дела». Знаете, дорогой П. С., точно выкупался в холодной, чистейшей воде, и вся эта эмигрантская радость — подлая радость о том, что убит «большевик», — показалась такой ничтожной в ее омерзительности, такой агонизирующей. Не оптимист я, вижу много скверного, но и сам «ориентируюсь на хорошее» и всем честным людям советую это.

Желаю Вам всего доброго, крепко жму руку.

22. VI. 27.

Sorrento.

862 В РЕДАКЦИЮ «КРЕСТЬЯНСКОЙ ГАЗЕТЫ»

За работой изд-ва «Крестьянской газеты» я слежу второй год, почти аккуратно получая все издания, кроме двух: «Учись сам» и «На страже». Особенно удачными кажутся мне журналы «Крестьянка» и «Сам себе агроном». Хотелось бы видеть в числе изданий ваших журнал, подобно издаваемому «Рабочей газетой» — «Хочу все знать». Почему бы вам не войти в соглашение с «Рабочей газетой» и не предложить вашим подписчикам и этот журнал? Ведется он очень хорошо.

У меня от вашей работы такое впечатление: я думаю, что ни одно из «культурных» государств Европы не может похвастаться такой всесторонней и умной заботливостью о культурных нуждах крестьянства. И тот факт, что вы уже печатаете 1 200 000 экземпляров ваших изданий, — неоспоримое свидетельство, что работа ваша оценена по достоинству и что рост и влияние вашей деятельности вполне обеспечены. Не примите эти слова за комплимент человека, который хочет быть приятным вам. Я, разумеется, понимаю, что и ваша огромная работа все-таки еще невелика для страны, где крестьянства 80–85 %. Но все-таки у меня есть данные, питающие мою уверенность, что работа замечена и заметна.

Мне приходится нередко получать письма из различных захолустий нашего Союза, и в них я читаю не мало простодушных «комплиментов», неоспоримо заслуженных работниками центра. Все эти комплименты удобно укладываются в слова одного крестьянина-воронежца, который пишет мне:

«Это правда, что жить стало легче и светлей; завелись в центрах люди, для которых наш брат — не пустое место, стали работать и для мужика, вот и он понимать начал, что не на чужой земле, в своем государстве живет».

А вот несколько метких слов уже прямо по вашему адресу.

Пишет земляк мой:

«Учить умеют, и это как раз в пору: учиться нам по-новому жить надобно быстро, я им туда писал в газету благодарности наши» (орфографию не сохраняю).

Но вы, наверное, «благодарности» эти читали, и вам они больше знакомы, чем знакомы мне. Конечно, их должно бы быть больше, но люди все еще скупы на оценки заслуг, да «иной хитрец и боится похвалить за работу, как бы, дескать, работник не зазнался», — это тоже из письма. Кроме того, люди все еще не могут забыть одну из противнейших русских поговорок: «хорошего — понемножку», хотя давно бы пора изменить ее: «плохого — помаленьку».

Спасибо вам, товарищи, за присланные вами сведения о работе вашей и позвольте от всего сердца пожелать вам бодрости, сил и непоколебимой уверенности в том, что вы делаете дело огромной важности.

Мой привет.

29. VI. 27.

Пожалуйста, присылайте все ваши издания.

863 Е. С. КОРОЛЕНКО

Дорогая Евдокия Семеновна —

cпасибо за ХХII-й том и простите, что не поблагодарил своевременно. Старею, изменяет память, да и работы много, времени не хватает.

ХХII-й том я читал с наслаждением и — с грустью. С грустью не только о том, что нет уже человека, который мог писать такие вещи, как «Талант» и «Бр[атья] Мендель», но и о том, что, отдавая свои силы художника борьбе за справедливость и против бытового зверства, он не дописал этих вещей. Изумительна — и поучительна — была в нем добросовестность художника! Меня особенно, разумеется, удивила и заинтриговала тема «таланта», — глубокая и трудная тема, ее у нас в литературе никто не касался. Превосходно по четкости, по пластике и мудрой простоте начаты «Братья Мендель». Похоже на старых французских мастеров, как Проспер Мериме.

Меня очень обрадовало сообщение С[офьи] В[ладимировны] о том, что она пишет биографию Вл[адимира] Галактионовича. Думается, что она должна сделать это очень хорошо.

Живу я — в работе, нигде не бываю, сижу за столом по 10–12 часов. Даже гулять редко хожу. Здоровье — сообразно возрасту.

Внука моя, Марфа, существо весьма утешительное, — прилагаю снимок. Но — она на нем в парадном и причесанном виде, вообще же это «зеньсина» растрепанная и буйная. Говорит, чаще, по-немецки, ибо нянька у нее швейцарка. Но в случаях нетерпения кричит на трех языках: «иссё», «анкора», «нох»! К деду не питает никакого почтения, треплет его за усы, называет «дедука», но вообще относится к нему довольно снисходительно. Девчурка своенравная, но так обаятельна, что даже швейцарка не сердится на нее. В октябре у меня будет еще внука или внук. «Обрастаю семейством» — как ответил мне на вопрос, что он делает, один мой знакомый сибиряк.

Бывают у меня люди из России, люди разных настроений, но рассказы всех будят только зависть к ним, к тому, что они живут в России.

Вот как, дорогая Евдокия Семеновна, расписался я.

Желаю Вам доброго здоровья, душевного покоя.

10. VII. 27.

А плохо издают книги В. Г., бумага пухлая, нестойкая, брошюровка тоже нехороша. В Москве и Питере щеголяют отличными изданиями.

864 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Дорогой Сергей Николаевич —

точно ли известно Вам, что книги Ваши «не появятся»? Я слышал, что Госиздат хочет «перекупить» их у «Мысли», дабы издать самому, как он издает Пришвина и еще кого-то. М. б., Вы мне разрешите узнать^ что там делается с Вашими книгами?

Мой роман, пожалуй, будет «хроникой» и будет интересен фактически, но если скажут, что его писал не художник, — сие приму как заслуженное. Вы отметили, что я «не старею». Это — плохо. Я думаю, что принадлежу к типу людей, которым необходимо стареть.

Мне кажутся неверными Ваши слова, что Л. Н. Толстой «внезапно постарел», я думаю, что он родился с разумом старика, с туповатым и тяжелым разумом, который был до смешного и до ужасного ничтожен сравнительно с его чудовищным талантом. Толстой рано почувствовал трагическое несоответствие этих двух своих качеств, и вот почему он не любил разум, всю жизнь поносил его и боролся с ним. Проповедником он стал именно от разума, отсюда — холод и бездарность его проповеди. Художник был «схвачен за глотку» именно разумом, как об этом свидетельствуют письма и дневники Л. Н. 40—50-х годов. В 55 г. он уже решил «посвятить всю свою жизнь основанию новой религии», только что написав «Казаков» и ряд прекрасных вещей. Его «новая религия» суть не что иное, как отчаянная и совершенно неудачная попытка рационалиста, склонного к мизантропии, освободиться от рационализма, который был узок, стеснял его талант. Все, что до сего дня писалось о Толстом, писалось глупо и неверно, потому что писалось слишком вблизи, а ведь огромное здание вблизи не видно целиком, детали видно только. Пушкина начали видеть спустя 70 лет после его смерти, 20 лет изумленно рассматривают, а он все еще не весь. Толстой, конечно, меньше Пушкина, но тоже — огромен и не скоро удастся разглядеть его. Он изумительно закончил фигурой и работой своей целую эпоху нашей истории.

Жалуетесь, что «проповедники хватают за горло художников»? Дорогой С. Н., это ведь всегда было. Мир этот — не для художников, им всегда было тесно и неловко в нем — тем почтеннее и героичней их роль.

Очень хорошо сказал один казанский татарин-поэт, умирая от голода и чахотки: «Из железной клетки мира улетает, улетает юная душа моя».

В повторении — «улетает» — я слышу радость. Но лично я, разумеется, предпочитаю радость жить, — страшно интересно это — жить.

Ну, а жара здесь — не хуже Вашей, дождей — ни одного с мая! Великолепный будет виноград. Будьте здоровы, дорогой С. Н.!

15. VII. 25.

865 П. Г. ТЫЧИНЕ

Сердечно благодарю Вас, Павел Григорьевич, за присланную книгу, очень тронут любезностью Вашей. Знаю я Вас давно, мне много и нежно — как он изумительно умел говорить о людях — рассказывал о Вас М. М. Коцюбинский, читал некоторые Ваши стихи. Затем я читал — по-украински — «Вместо сонетов», — забыл великорусский титул книги.

Очень не понравилось мне развязное и — на мой взгляд — не очень грамотное предисловие Гатова. Но — «и на солнце — пятна».

Крепко жму руку Вашу. Желаю Вам душевной бодрости, здоровья. Не думаете ли писать прозу? Мне кажется, что и тут Вы явились бы новатором.

Еще раз — спасибо!

10. VIII. 27.

Sorrento.

866 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Очень обрадован тем, что книги Ваши, наконец, выходят, дорогой С[ергей] Н[иколаевич]. Предвкушаю наслаждение перечитать еще раз «Печаль полей», вещь, любимую мною. Да и все Ваши книги очень дороги мне; Меньше других «Наклонная Елена», хотя я так давно читал ее, что плохо помню. И, кажется, небрежно читал. Посылаю Вам берлинское издание «Сорока лет». Хотя Вы и похвалили отрывки этой хроники, но в целом она, я думаю, не понравится Вам. В сущности, это книга о невольниках жизни, о бунтаре поневоле и еще по какому-то мотиву, неясному мне, пожалуй. Вероятно, «неясность» эта плохо отразится на книге. Ну, ладно!

Хорошо написали Вы о Толстом и о «нас — художниках». Верно. Хотя кнут Христов — в некотором противоречии с сердцем Вашей грустной мысли.

Заметили Вы «Разгром» Фадеева? Неплохо. Интересны Андрей Платонов, Сергей Заяицкий и Олеша, автор повести «Зависть», начало которой напечатано в последней книге «Кр[асной] нови». Очень люблю я наблюдать, как растет молодежь, и очень тревожно за нее, конечно.

Тучи, которые поплыли от Вас «в сторону Сорренто», я видел на горизонте, но толка от них — никакого! Одиннадцать часов вечера, а я сижу при открытых дверях на восток, запад, север и — весь в поту. Цикады дребезжат, лунища торчит в небе над горой, осел ревет в тоске по воде, должно быть. Вода в цистернах иссякает. Нехорошо. Старожилы, конечно, говорят, что такого лета они не помнят. Удивительно красив был Везувий в безлунные ночи, такой, знаете, огромный жертвенник какому-то дьяволу, и так трогательны белые домики у подножья его — кусочки сахара. А вчера, в канун успенья, по горам над Сорренто, в садах, жгли костры — древний обычай, прощальная жертва Церере, богине плодородия, — красивая картинища. Жгли корни пиний и олив, огонь — пурпурный. Праздновать здесь любят и умеют, работать — тоже. Работают круглый год, нашему мужичку «не сдюжить». Труд на земле, конечно, ручной: не пашут, а перебивают землю мотыгами на метр в глубину.

Завтра и у меня — праздник: внуке — два года.

Будьте здоровы, дорогой С. Н. Всего доброго!

15. VIII. 27. Sorrento.

867 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Очень взволнован, радостно взволнован Вашей оценкой «Самгина». Оценка, пожалуй, слишком лестная. Хотелось бы знать — какие недостатки видите Вы в книге этой? Напишите, буду очень благодарен. Вам, строгому художнику, я верю.

Боюсь за второй том, — давит меня обилие материала «идейного», т. е. словесного и жанрового. Боюсь перегрузить книгу анекдотом, который суть кирпич русской истории, и афоризмом, в коем сосредоточена наша мудрость.

Дьяконову балладу «Дьякон» и сочинил, сиречь — я. «Сказительный» стих я хорошо знал с малых лет от бабушки, час и более мог говорить этим стихом «бунтарские» речи, так что даже один мужичок в Муроме спросил меня: «Ну, а — по-человечьи можешь ты говорить, ероха-воха?» А затем он меня побил, прочитав мне изумительную чепуху о романе Ильи Муромца с «князь-барыней» Енгалычевой, изумительно прочитал. Любовь мою к этому стиху весьма подогрела Орина Федосова.

Вы, конечно, верно поняли: Самгин — не герой, а «невольник жизни». Перед шестым годом у него будут моменты активного вмешательства в действительность, но — моменты. Московское восстание освободит его ненадолго, а потом он — снова окажется в плену.

Мне кажется — Вы несправедливо оценили Олешу. У него есть серьезнейшие признаки несомненного дарования. Крачковский — жив, печатается в эсеровской «Воле России», стал не так манерен, каким был, но все еще — с претензиями на мудрость. Мистик от разума. Лет 15 тому назад я его видел, он тогда был чудовищно невежественным и напыщенным человеком.

Фадеев — определенно серьезный и грамотный писатель, увидите.

«Цемент» и я похвалил, потому что в нем взята дорогая мне тема — труд. Наша литература эту тему не любит, не трогала, м. б., потому, что она требует пафоса, а где ж он у нас, пафос? Но — нужен. Необходим. Сергей Николаевич, дорогой, — очень мы, русские, хороший народ: чем больше живу, тем крепче убеждаюсь в этом. И если б нам удалось почувствовать трагическую прелесть жизни, изумительнейшую красоту деяния, — далеко ушли бы мы!

Прочитал «Полоз», это очень хорошо сделано, и, разумеется, рад, что «Преображение», наконец, будет печататься.

Скоро ли выйдут Ваши книги? Пришлете? Пожалуйста.

Еще раз — сердечно благодарю.

Жму руку.

Был у меня Леонов, очень напомнил мне Леонида Андреева в 903—4 годах, — годы его наивысшего успеха. Знает — мало, о себе — художнике — заботится плохо. Был Катаев, этот еще — вопрос. Скоро увижу Всеволода Иванова, Никулина, Ольгу Форш, Полонского. Вон сколько!

Как Вы живете? Когда будет кончено «Преображение»?

868 К. Т. ОРЛОВУ

В. К. Орлову.

Смайльс — типичный английский мещанин, очень лицемерный, — как и надлежит быть мещанину, — и очень бездарный. Основная идея его книг такова: «Если тебе плохо живется, ты в этом сам виноват». Как видите, Вы избрали себе неудачного учителя. В России книги Смайльса были популярны в 80-х, в начале 90-х годов, т. е. в годы тяжелой реакции, когда наши «смайльсы», вроде нововременца Меньшикова, учили молодежь: «Наше время — не время великих задач».

А как раз наоборот — всякое время есть именно время великих задач.

Вы не желаете, чтоб «жизнь исчерпывалась только едой и сном». Смайльс проповедует именно это и еще — необходимость подчинения законам, которые устанавливаются людями, живущими за счет чужого труда. «Знай сверчок свой шесток», — вот что найдете Вы у Смайльса, если внимательно вдумаетесь в его проповедь.

Беспокоящее Вас «различие людей» есть, главным образом, результат их социального неравенства, которое поддерживается такими вот господами, как Смайльс.

В произведениях крупных художников Вы всегда найдете ответ на Ваш вопрос: почему человек таков, каким он изображен.

«Догадываться о причинах бытия» — не дело искусства, это задача науки.

Если Вас вопрос о «бытии» интересует серьезно, прочитайте серию книжек «Биология», изданную «Московским рабочим», там Вы найдете много очень интересного для Вас.

В общем Ваше письмо не вполне ясно для меня, и вопросы Вы поставили неверно.

Может быть, напишете более подробно о том, что Вас тревожит.

Всего доброго.

Читайте больше, учитесь.

9. IX. 27.

Sorrento.

869 Д. И. ШИРИНУ-ЮРЕНЕВСКОМУ

Д. И. Ширину-Юреневскому.

Спасибо, дорогой товарищ, за Ваше дружеское письмо. Ваш отзыв о «Самгине» для меня дороже мнений профессиональных критиков, — они ведь не скажут мне, понятен ли я тем людям, которые ныне мужественно создают новую жизнь. Вы — из этих людей, дорогих и близких мне, так что Вы можете представить, до какой степени обрадован я Вашим отзывом.

Пишу я вот уже 35 лет, но это еще не значит, что я уверен: все, что мною пишется, — хорошо.

В «Самгине» я хотел бы рассказать — по возможности — обо всем, что пережито в нашей стране за 40 лет. Сейчас кончаю второй том. Работа — не легкая, а потому на празднование Октября я не приеду, нельзя прерывать работу даже и для такого праздника.

Приеду же в мае на все лето, чтоб хорошенько посмотреть, что сделано за 10 лет, и написать об этом книгу.

Будьте здоровы, товарищ, крепко жму руку.

20. IX. 27.

Sorrento.

870 Д. А. ЛУТОХИНУ

Дорогой Далмат Александрович —

я думаю, что судить о Самгине еще рано, он ведь только что «начат». Во всяком случае он не будет «тов. министра в кабинете Керенского», — сила его честолюбия даже и для этого недостаточна. Он, на мой взгляд, один из тех контрреволюционеров по натуре, которые, однако, помогали делать революцию до 906 года; этот год успокоил их; лет десять они отдыхали, находясь в состоянии «более или менее устойчивого равновесия», затем приняли «более или менее активное участие в спасении России от революции» и на этом погибли.

Тяга к женщине? В людях слабой воли, но самовлюбленных, эта тяга очень сильна. Для них женщина необходима как зеркало и как удобство, и еще кое-как. «Оттяжка от учебы политикой» началась позднее 96 г., до которого доведена 1-я часть книги. Савва Морозов в книге будет. Ошибки у меня, разумеется, будут, но ведь я не историю пишу. Думаю, что вторая часть будет яснее, хотя, вероятно, более скучной.

Не ожидал, что «Роман» Мариенгофа понравится Вам, я отнесся к нему отрицательно. Автор — явный нигилист; фигура Есенина изображена им злостно, драма — не понята. А это глубоко поучительная драма, и она стоит не менее стихов Есенина. Никогда еще деревня, столкнувшись с городом, не разбивала себе лоб так эффектно и так мучительно. Эта драма многократно повторится.

Есенин не болел «дурной болезнью», если не считать таковой его разрыв с деревней, с «поэзией полей». Если б он мог воспевать деревню гекзаметром, как это делает Радимов, мы имели бы Кольцова в кубе, но будущий «великий русский художник», которого, мне кажется, — уже не долго ждать, — не получил бы изумительно ценного материала для превосходного романа.

Читали Вы — «Разгром» Фадеева, «Баклажаны» Заяицкого и «Епифанские шлюзы» Андрея Платонова? Если не читали — пришлю.

Спасибо Вам за письма, дорогой Д. А. Много и хорошо видите Вы.

Всего доброго! Будьте здоровы.

21. IX. 27.

Sorrento.

871 И. И. АЛЕКСЕЕВУ

Уважаемый Иван Иванович —

на серьезнейший Ваш вопрос о значении краеведения может быть дан лишь один ответ: краеведение — дело, значение которого не может быть преувеличено. Мы должны знать нашу землю всю, до последнего атома. Должны знать тайны соединения всех ее веществ, все процессы, загадочно совершающиеся в ней и на поверхности ее, должны открыть для себя все сокровища недр ее, изучить все силы ее творчества, знать жизнь ее растений и микробов так же математически точно, как хотим знать жизнь людей. Все это необходимо знать для того, чтоб понять и почувствовать: земля — наша, не только как тó, на чем мы, люди, живем, но и как тó, из чего мы созданы и из чего научились и учимся извлекать, создавать все, что нам необходимо для жизни и для творчества новых форм социального бытия.

Краеведение — большое дело. Я с великой радостью слежу за процессом его развития, вызванным к жизни тою энергией, которую разбудила революция. Работа, сделанная краеведами Н.-Новгорода, Рязани, Ярославля, уже значительна. Эта работа не только указывает нам пути к обогащению страны, но и — как всякая разумная работа—дает моральное удовлетворение, способствует быстрейшему росту чувства нашего человеческого достоинства, внушает нам веру в творческие силы нашего разума.

В небо тоже не мешает посматривать. Не потому, конечно, чтоб искать там кого-то, кто сильнее, разумнее, прекрасней человека, но потому, что оттуда идут к нам космические лучи, обладающие невероятными свойствами, как говорят люди науки. Если мы овладеем этими лучами, как овладели электрической энергией, это — говорит наука — будет чудесно.

Я очень крепко верю в чудеса, творимые разумом и воображением человека. Иных чудес я не знаю.

Позвольте искренно пожелать Вам бодрости духа и хороших успехов в работе Вашей.

И разрешите сказать, что в Союзе Советов всякая работа ныне стала работою государственного, исторического значения.

Всего доброго.

10. X. 27.

Sorrento.

872 В. Д. РЯХОВСКОМУ

В. Ряховскому.

Книга — не плохая, лучше прежних. И язык проще, богаче красками, и тема разработана тщательно.

Но все-таки в книге есть крупный недостаток — многословие. Вы как будто не верите, что читатель поймет Вас, и говорите десять слов там, где достаточно сказать два. Язык — лучше, а все-таки в нем еще остались излишества и форсистые обороты. Например, «трепыхнулись онучи», — неловкое, неверное слово. «Едкий ожог в голове», «в коленке родилась томительная, ноющая боль» — стр. 54. Этого много, но говорит это — мало. Надобно изображать, действовать образом на воображение читателя, а не писать протокол. Описание не есть изображение. Мысль, впечатление должно претворять в образ. Надо, чтоб воображение читателя иллюстрировало книгу, дописывало, договаривало ее. Многословие мешает ему в этом.

Думаю, что книгу хорошо и с пользой будут читать в деревнях, особенно — бабы. Это как раз то самое, что и нужно.

Желаю всего доброго Вам.

Работайте, не скупясь сокращать написанное, не ленясь исправлять.

15. X. 27.

873 А. П. КАРПИНСКОМУ

Глубокоуважаемый Александр Петрович!

Разрешите сердечно поблагодарить Вас и членов Академии наук, Вами возглавляемой, за почетное и слишком лестное для меня поздравление.

Разрешите также и мне сказать несколько слов, может быть, не совсем уместных, но которые я должен сказать, повинуясь чувству моего глубокого изумления и почтения пред творчеством работников науки и пред русскими ее творцами. Это почтительное изумление я испытал еще в юности, когда, полудикий человек, я впервые познакомился с чудесными достижениями положительных наук и с неутомимой работой ученых, окрыляющей разум и волю человека. Сорок лет прошло с той поры, и — насколько мне позволял это мой не дисциплинированный школою разум и моя не очень спокойная жизнь — я усердно, по мере сил, следил за фантастически быстрым ростом научных гипотез и теорий, за сменой их, за их отражениями в практике жизни — в технике. Именно работа Человека в этой области воспитала мое восхищение Человеком, мое непоколебимое уважение к нему и веру в его творческие силы.

Я немало читал о героях науки и мучениках ее, это внушило мне высокую оценку психологического типа ученого, — оценку, подтвержденную личными встречами с такими людьми, как Сеченов, Боргман и др. И вот, наконец, случилось так, что мне в течение трех лет пришлось непосредственно наблюдать ученых Петербурга. В эти годы я непосредственно убедился в обаянии и величии типа русского ученого. Никогда не забуду О. Д. Хвольсона, который работал — писал книгу «Физика — ее значение» — в маленькой тесной комнатке при двух градусах ниже нуля, одетый в зимнее пальто, в сапоги с калошами и нитяных перчатках. Работал — не жалуясь на эти ужасающие условия. Фактов, подобных этому, я знаю много. Когда-нибудь кто-то напишет потрясающую книгу: «Русские ученые в первые годы Великой революции». Это будет удивительная книга о героизме, о мужестве, о непоколебимой преданности русских ученых своему делу, — делу обновления, облагорожения мира и России.

Не мне говорить о напряженной, изумительно богатой результатами работе русских ученых за истекшие десять лет.

Но как русский человек я почтительно и благодарно склоняю голову пред Вами и пред всеми работниками науки, которым, на мой взгляд, титул творцов приличествует более, чем людям, работающим во всех иных областях.

19. 10. 27.

Сорренто.

874 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Рад узнать, что стихийные силы не очень обидели Вас, дорогой Сергей Николаевич. Да, трясется планетишка наша. Со страха это она — в предчувствии конца — или же со зла на то, что люди стали слишком дерзко разоблачать секреты ее? Некая американка проповедует, что земля возмущена грехами людей, а один еврей в Лондоне утверждает, будто бы вскорости утопнут Шотландские острова, Крым и еще что-то. Примите к сведению. Не перебраться ли Вам куда-нибудь на место более непоколебимое?

Меня стихийное хулиганство не столь возмущает, как человечье. А вот в 18-ом № газеты «Голос верноподданного» напечатана программа «партии» легитимистов, и в программе говорится, что «евангелие» оправдывает: неравенство, право господства сильного над слабым и лозунг «цель оправдывает средства». Так и напечатали. Некий проф. Ильин написал книгу, доказывая то же самое и утверждая, что евангелие дает основание для «религии мести». И. А. Бунин напечатал в монархическом «Возрождении» статью о «самородках», называет Есенина «хамом», «жуликом», «мерзавцем». Очень жуткими людями становятся гг. эмигранты. Тон прессы их падает вместе с грамотностью. Взаимная ненависть раскалывает их на группочки все более мелкие. Кроме Н. Н. Романова и Кирилла 1-го, выдумали еще царя: Всеволода Иоанновича. Скука. Хотя скучают не только наши эмигранты, а и европейцы. На-днях в Париже человек пустил в лоб себе пулю только потому, что разучился галстук завязывать. Факт. А некая англичанка застрелилась по причине плохой погоды. Третьего дня в Неаполе отравилась графиня Маркварт, потому что какой-то тенор не дал ей свою фотографию. И вообще заметно, что самоубийства совершаются по причинам как будто все более ничтожным. Равно как и преступность принимает какие-то «спортивные» формы. В общем — невесело здесь, в Европах.

В Берлине, напр., эпидемия истязания детей. Но это вообще город «странностей», мягко говоря. К ресторанам, клубам и журналам гомосексуалистов мужеска пола в этом году прибавился ресторан и легальный, да еще иллюстрированный, журнал лесбианок. Полиция разрешает мужчинам известных склонностей носить женскую одежду. Как это Вам нравится? Не охотник я думать в эту сторону, но за последнее время столько тут разыгралось грязненьких ужасов, что, знаете, невольно думается: это что же значит? Простите, что удручаю такими «фактами», чорт бы их побрал!

Нет, в самом деле, не убраться ли Вам из Крыма?

Всего доброго. Пишите.

20. X. 27.

Sorrento.

Землетрясением гордитесь? Ну, тут «ваша взяла» и мне — «нечем крыть», как говорят на Руси. Могу однако похвастаться: неаполитанский почтальон открыл новую звезду в созвездии Лебедя. Переменная. Вот Вам.

Американцы, чорт их побери, все еще не отвечают по поводу второго тома. У них происходит нечто новое: несмотря на существование «бюро цензуры», которое весьма ревностно следит за тем, чтоб писатели не порочили благочестивую жизнь Америки, выходят ужаснейшие книги, вроде недавно переведенного на русский язык романа Синклера Льюиса «Эльмер Гантри». Льюис изобразил американские церкви и церковников в виде отвратительном.

Читали Вы «Разгром» Фадеева? Талантливо.

Ну, всего хорошего Вам.

875 И. А. ГРУЗДЕВУ

Дорогой И[лья] А[лександрович] —

спешу исправить неточность в статье «Г[орький] в Тифлисе». Вы пишете: «за несколько дней до ареста вышло первое собрание рассказов». Первое изд. Чарушникова и Дороватовского вышло не ранее 900 г., как я помню. Это следует исправить во избежание поправок со стороны.

Затем: в ж.-д. мастерских я был не «счетоводом», — это крупная птица, счетовод, — был я простым конторщиком, подсчитывал материал по «малому ремонту паровозов». А до этого несколько недель работал молотобойцем в кузнечном цехе. Рохлин, Калюжный или Вартанов, очевидно, забыли упомянуть об этом. Хотя — сие не важно.

В «Днях» — газете, которая по возобновлении ее стала еще бездарней и скучнее, — в «Днях» читаю: «Писатели Лидин и Леонов рассказывали о своих встречах с Горьким». Он — «ввалился в матросской рубахе с голубым воротником». Опровергаю: рубаха — обыкновенная, ничего матросского в ней — нет; она — голубая, а воротник у нее — белый, от другой рубахи. Таких рубах — голубых, с белыми воротниками — у меня три. И все время, пока Леонов жил в Сорренто, я щеголял именно в этих рубахах. Мелочь? Нет. Художник должен уметь видеть действительность точно такой, какова она есть, но изображать ее он, конечно, имеет право по-своему. В данном случае большое голубое пятно превратилось в маленькую полоску. Это значит: недостаточно развита зрительная память.

«У меня одно легкое отбито», — сказал Горький. Будучи несколько знаком с анатомией внутренних органов и с медициной, он не мог сказать этого. «Деталь, которая еще не попадала в печать», называется «Вывод» и напечатана в 96 г.; вошла в «Собр. сочинений».

«Это продолжалось несколько дней» — чепуха! И на один день бабы не хватило бы. Это продолжается час, ну — два, потом женщина падает, теряя сознание.

Затем Лидин и Леонов жаловались, что их «не знают на Западе». Неверно — Леонова знают, почти все его рассказы — переведены. «Вор» — переводится. Лидин тоже переводится. И оба — читаются, имеют «хорошую прессу». А что литераторы-французы не знают русских литераторов, это — естественно: литераторы всех стран — по моим наблюдениям — очень мало интересуются друг другом и литературой, — не только иностранной, но и своей.

Все сие написано потому, что у меня обязательный осенний бронхит, головная боль, кашель, конечно, и все прочее. И все это несмотря на то, что в газете «Возрождение» доказано: Горький — здоров, а в Россию не едет из хитрости.

Да будет Вам смешно.

Привет.

25. X. 27.

876 С. М. БРЕЙТБУРГУ

Прошу извинить, — запоздал с ответом на Ваше письмо, С[емен] М[оисеевич]; был сильно болен.

По поводу письма № 14: вероятно, мое письмо сохранилось в архиве В[ладимира] Ильича? Припомнить, что я писал, — не могу.

Для «Пролетария» о Толстом я писал; рукопись — на машинке — была послана в Петербург; кто-то из редакции, кажется — Малышев, известил меня, что эта рукопись и «сказка» «Огонек» пропали при обыске, но не помню: в редакции или же у кого-либо из товарищей. Как была озаглавлена рукопись — тоже не помню. Возможно: «Большой человек», потому что речь шла о человеке, который вырос таким большим, что уже не видит и не слышит людей, а разговаривает только сам с собою и со своей тенью. Но — не могу утверждать, что заголовок был именно таков. Моих рукописей в рабочих газетах пропало, кажется, штук пять.

К воспоминаниям о В[ладимире] Ильиче не могу сейчас прибавить ничего, не имея под рукою архива моего.

Всего доброго.

8. IX. 27.

S.

877 Л. С. ДАНОВСКОМУ

Л. С. Дановскому.

Да, десять лет тому назад я думал не так, как думаю теперь; тогда мне казалось, что Ленин переоценивает силы организованного пролетариата и что большевики не преодолеют анархии, вызванной войною, а, наоборот, будут захлестнуты анархией. В 18 г., тотчас же после покушения на жизнь В[ладимира] Ильича, я отказался от этих мыслей, ибо всеобщее возмущение рабочих этим гнусным актом показало мне, что идея Ленина глубоко вошла в сознание рабочей массы и организует ее силы с удивительной быстротою. Рост и героическую работу этих сил я наблюдал до конца 21-го года в России, и вот уже 6 лет наблюдаю отсюда.

Теперь я думаю, что только люди, ослепленные злобой на б[ольшевиков] за свои личные неудачи, люди, которым хотелось бы возвратиться к сомнительно «культурной» жизни довоенного времени, мещане различной окраски, мелкие честолюбцы и вообще отжившие, негодные для жизни люди могут не признавать значения той великой работы, которая совершена Раб[оче]-кр[естьянской] властью за истекшее десятилетие.

878 П. X. МАКСИМОВУ

Павлу Максимову.

Спасибо за присланную книжку. Нет ли еще чего специально о мусульманке-женщине, о женщине Сев[ерного] Кавказа?

Когда-то я очень рассердился на Вас за письмо, в котором Вы сообщали мне о каких-то глупостях М. Арцыбашева по моему адресу. С того времени Арцыбашев наделал много разных глупостей, значительно более крупных. И — умер.

Давайте забудем о нашей маленькой ссоре.

Летом, вероятно, я Вас увижу.

Всего доброго.

20. XI. 27.

Sorrento.

879 Ю. ЧИБИСОВУ

Спасибо за поздравление.

Разумеется, Вы понимаете, как я рад знать, что голос мой доходит в «такую глушь». Но, когда в глуши живут и начинают строить новую культуру люди, такие, как вы, рабкоры, селькоры, — «заброшенные углы», значит, перестают быть «глушью». На мой взгляд, армия рабкоров и селькоров — это будущая значительнейшая сила нашей страны, все это — кандидаты в интеллигенцию. Не в ту, конечно, которая, устрашась размаха пробужденных к жизни воль, бежала из России и проклинает ее или, оставшись в ней, тихонько и злобно шипит, видя плохое, но не желая видеть хорошего.

Нет, вы будете иными, это ясно. Вы научитесь всему, что знают ваши враги, чем они хвастаются, но поймете все лучше их, правильнее и глубже. Уверен, что будет так.

Только — усерднее учитесь и живите дружнее. Надо помнить, что порабощали нас не так кулаком и палкой, как знанием. И вот надобно очень хорошо понять именно его силу, силу науки.

Еще раз — спасибо!

Будьте здоровы, товарищ.

22. XI. 27 г.

880 И. И. СКВОРЦОВУ-СТЕПАНОВУ

Дорогой т[оварищ] Иван Иванович!

С ужасом прочитал опубликованное в «Известиях» сообщение о юбилейном комитете. Именем всех людей, преждевременно и невинно убиенных юбилеями, заклинаю: не делайте этого! Ибо: это превратит меня в несчастнейшую жертву общественного внимания и решительно и непоправимо испортит мне поездку в Советы. Я хочу побывать в различных знакомых и незнакомых мне местах незаметным наблюдателем, для чего уже начал отращивать бороду, хочу, при помощи ринопластики, сделать себе римский нос и выкрашу усы в какой-нибудь необыкновенный, например, голубой цвет. В таком, не похожем на Горького, виде я получу возможность наблюдать людей в их естественных настроениях и позах, что, разумеется, очень важно. А если меня раздуют красноречием юбилейных речей и в качестве известного юбиляра я предстану пред людями, они — как это всегда бывает — начнут показывать мне самих себя умниками и вообще «подтянутся». Художнику же, как Вы знаете, необходимо застигать людей врасплох и отнюдь не в позах для прелестного фотографического снимка. Разумеется, мне важно в человеке прежде всего его хорошее, ценное, но я должен сам найти это, наблюдаемый же показать свое ценное или не умеет, или умеет плохо, или же, вместо подлинного своего лица, показывает, — от конфуза, а также от излишней храбрости, — какое-нибудь другое место.

Все это я пишу совершенно серьезно, и за шутливым тоном скрывается умоляющий. И — подумайте: кому нужен этот юбилей? Вам? Не нужен. Мне? Я уже и без того «обременен популярностью». Мне пишут благодарственные, а также и ругательские письма, пишут стихи, в которых «туча» рифмуется с «пуча». К тому же я намерен очень долго жить, и будет грандиознее, если комитет устроит юбилей в 38-ом году. Тогда и времени свободного для таких занятий больше будет, да и я, наверное, научусь писать лучше. И длинных романов не буду писать. Серьезно, Иван Иванович, давайте ликвидируем этот комитет, объявив, что по просьбе обвиняемого и в ожидании дальнейших его поступков дело о нем отложено на десять лет.

Или — на пять.

Честное слово — я пишу совершенно серьезно, если же «не выходит», так это по вине смехотворности самой темы письма. Ибо Владимир Ильич сугубо верно сказал, в день 50-летия его: «Смешная штука эти юбилеи».

Наконец, уж если признано необходимым шуметь, я предлагаю устроить шум в августе или сентябре, после того как мне удастся бесшумно побывать везде, где следует быть. Тогда и раскрасноречьте меня и расцицероньте, как вам будет угодно. Даже с участием джаз-банда, причем я обещаю сам играть на барабане.

Пожалуйста, отнеситесь к предложению моему серьезно, право же, оно этого заслуживает.

Мой сердечный привет.

И подписуюсь:

безжалостно приговоренный к юбилейному наказанию

30. XI. 27 г.

Сорренто.

881 Б. Л. ПАСТЕРНАКУ

Пожелать Вам «хорошего», Борис Леонидович? Боюсь — не обиделись бы Вы, ибо, зная, как много хорошего в поэзии Вашей, я могу пожелать ей только большей простоты. Мне часто кажется, что слишком тонка, почти неуловима в стихе Вашем связь между впечатлением и образом. Воображать — значит внести в хаос форму, образ. Иногда я горестно чувствую, что хаос мира одолевает силу Вашего творчества и отражается в нем именно только как хаос, дисгармонично. Может быть, я ошибаюсь? Тогда — извините ошибку.

Искренно желающий Вам всего хорошего

30. XI. 27.

882 С. А. БЕДНОВУ

Степан Антонович —

товарищеское письмо Ваше получил, очень обрадован.

Каждый раз, когда я слышу, читаю, как вы, современная молодежь, учитесь, как жадно вы хотите понять жизнь и сделать ее лучше, легче для всех людей, — радует это меня.

Так же будет это радовать и Вас, когда Вы доживете до моих лет, а того лучше будет, если Вы испытаете эту радость раньше лет на 20–30, чем я испытал ее.

Книг моих — не покупайте, а подите с прилагаемой запиской в магазин и там получите их.

Крепко жму руку.

4. XII. 27.

883 А. В. ПЕРЕГУДОВУ

А. В. Перегудову.

Александр Владимирович —

мне кажется, что способность к художественной литературе у Вас есть, и я думаю, что Вы из числа тех людей, которые могут эту способность развивать и совершенствовать. Очень советую Вам: займитесь собою серьезно, упорно обогащайте себя знанием русского языка, читайте больше, читайте таких мастеров словесного искусства, каковы: Пушкин, Гоголь, Лев Толстой, Лесков, Чехов, Бунин. Читайте, стараясь уловить, чем отличается Лесков от Гоголя и Толстого, Чехов от Бунина; какими средствами достигают они того, что Вы как будто видите все, что они рассказывают Вам, и как будто слышите речи их героев. Учиться Вам — необходимо, потому что хотя Вы хорошо видите и чувствуете природу, хотя язык у Вас простой, довольно точный, без неприятных слуху и глазу фокусов, без щегольства, однако — языка у Вас мало, т. е. — мало слов, а ведь слова — материал, из которого создаются картины, образы, характеры.

Например: природу Вы описываете довольно точно, местами даже похоже на Бунина, но несколько суховато, фотографично и не так ярко, не так красочно, как могли бы, если б Вы были богаче материалом языка. И есть у Вас неуверенность, мешающая Вам; Вы думаете, что читатель не поймет Вас, и говорите, т. е. пишете, десяток слов там, где следует написать три, но — хороших. Повторяетесь: на 9-й стр. «Человечьей весны» у Вас то же самое сказано, что и на 6-й. Частенько употребляете лишние слова: «Оленка посмотрела на куриную радость, и почему-то высоко поднялась девичья грудь». «Почему-то» — лишнее, ибо из предыдущего читатель уже знает — «почему». «Быстрой чехардой» — чехарда и не может не быть быстрой, значит, быстрой — лишнее слово. Этого надо избегать.

Зверей Вы пишете более умело, чем людей, люди у Вас однообразны и недостаточно ярки. В «Воре» отец слишком много думает словами — не верно, люди его типа думают образами, без слов. Словами думают интеллигенты. Очень советую: прочитайте «Холстомер» Толстого, «Изумруд» Куприна, сравните. О собаках, о птицах превосходно пишет М. Пришвин, возьмите его «Охоту за счастьем», прочитайте.

В «Челов[ечьей] весне» лучший рассказ — «Глухомань», в «Баяне» не плох, но растянут «Казенник», а «Смерть Кузика» — плоховато. В «Кутуме» есть что-то от «старого» — 90-х годов — Горького, ему не следует подражать, так же как и «новому».

Имейте в виду, что писатель должен отлично знать действительность и вообще должен знать как можно больше: естественные науки, история — необходимы.

Но — знание действительности не обязывает Вас покорно подчиняться ей, Вы должны встать выше ее, т. е. так, чтоб видеть сразу и лицо и затылок каждого явления, каждого факта.

Учитесь изображать, а не рассказывать, как Вы делаете это. И вообще — учитесь. Месите себя, как тесто, никогда не жалейте сокращать рассказы.

Нюрка говорит у Вас: «тыперь», «баржуям» и — «в особенности» — стр. 57, верхняя строка. «В особенности» она не могла сказать, это словцо не для ее языка, входит в типичную ее речь как чужое.

Разговорную великорусскую речь лучше всех художников знал Лесков.

Ну, вот сколько я Вам наговорил.

Будьте здоровы. Желаю успехов.

4. XII. 27.

Sorrento.

«Туманы» Вы написали не лучше «Болота» Яковлева, который тоже не совсем сладил с темой. Вы оба подошли к ней «описательно», натуралистически, а следовало взять ее психологически. Драма у Вас вышла почти газетной корреспонденцией. Это — не похвально. И оба написали равнодушно.

884 С. М. АХРЕМУ

Сергею Ахрем.

Вы, товарищ, не можете не понимать значения техники, ну, так вот, давайте поглядим на технику В[ашего] рассказа: «волочит» — слово дважды неудобное, потому что плохо изображает передвижение тяжестей на колесах; вернее было бы сказать — тащит, тянет и т. д.; затем: в следующей фразе — «Волович», а надо избегать частого повторения однообразных слов в близком соседстве одно от другого. «Выглаженное утюгом» — вовсе не «светится ярче», а делается глаже. «Борода в оческах пакли» — неясно: похоже на паклю или очески пристали к волосам бороды?

«Шарует» — местное речение, не всем понятное и слишком похожее на «шурует».

«На тендере, как на траве» — почему, как «на траве»? Тендер завален дровами, закапан нефтью, засыпан углем. Трава тут — не годится. Паровоз Ваш идет, вероятно, верст 15–20, а течение реки 4–6 верст в час.

«Грудь уже колышется» — это ничего не говорит мне, читателю, а «сиреневая ветка жилок качается» — совсем плохо.

«Она не красит губ», «вишневые губы ее собственного цвета», очевидно — естественного.

О пальцах — лишнее. Что она «обыкновенная девушка» — лишние слова, Вы уже до этого изобразили ее обыкновенной. Лишних слов всячески избегайте, а у Вас в 3 и 4 столбцах повторено одно и то же, равно как в 4—5-ом.

Второй фельетон: известно, что паровозы строятся на паровозостроительном заводе, а не на макаронной фабрике, значит: «паровозостроительный» — лишнее слово.

В рассказе, как в машине, не должно быть ни единого лишнего винтика, а тем более — лишних частей.

«Копотных» — здесь смешиваются два глагола: копать и коптить (копаться и коптиться) — этого надобно избегать.

Все эти мелочи — не мелочи, если Вы хотите научиться хорошо писать.

А что Вы наверное могли бы писать, об этом мне говорит Ваше письмо красноречивее В[ашего] рассказа. Рассказ — не плох для первого раза, начинали и хуже Вашего, а вот письмо убеждает меня, что Вы — человек, серьезно относящийся к делу и требовательно к себе самому. Особенно значительна в В[ашем] письме фраза: «Может быть, напечатали рассказ лишь потому, что его написал свой парень».

Сомнение — для художника прекрасное свойство, а вот самомнение — пагуба.

Что Вы «свой парень» — это очень хорошо, именно вам — «своим парням» — и надобно брать в свои руки всю жизнь, весь труд, все творчество. Вы — та новая сила, которая призвана историей создать новую жизнь.

В конце концов, товарищ, мой совет таков: работайте, пишите, но вместе с этим упрямо, непрерывно учитесь. Опыта, впечатлений у вас, молодежи, больше, чем у людей моего поколения, но вам необходимо знание техники, техники, техники!

Изучайте с этой стороны и не боясь никаких «идеологических уклонов» стариков — Гоголя, Толстого, Лескова, Чехова, Бунина, — умейте понять, чем они сильны, в чем обаяние их искусства. Изучить, понять это — значит вооружиться для хорошей работы.

Талант?

Не все «родятся с талантом», его можно и выработать, развить.

Крепко жму руку.

20. XII.27.

Sorrento.

885 Г. И. БАКАЛОВУ

Уважаемый товарищ Бакалов!

Какое влияние слова призыва к великодушию и милосердию могут иметь на людей, цинический эгоизм которых в своем, давно уже безумном, стремлении удержать трудовые классы в экономическом рабстве, не боится никаких преступлений и уже ни на что более, кроме преступлений, не способен?

Дело Сакко-Ванцетти показало всем, верующим в возможность смягчить палачей изъявлениями гуманизма, что вера эта наивна и что в современной действительности места ей нет.

Хотя правящие классы знают, что источник гуманизма — евангелие, хотя они и утверждают, что помнят Христа и что он их бог, но ведь каждый день и каждый час говорит нам, что это только их привычная и, в сущности, уже ненужная им ложь; сегодня — ложь более, чем вчера и чем она была всегда.

Ложь эта особенно хорошо обнажается дикой злобой на Россию, страну, где народ, изгнав паразитов, сам хочет быть хозяином своей жизни.

В склонность правящих классов к великодушию я никогда не верил, тем более не могу верить в это после отвратительной бойни 1914–1918 гг. и после десяти лет бесчисленных преступлений против трудового народа.

Поэтому просить амнистии для болгарских мучеников у болгарских мучителей я не стану.

Но если Вы найдете полезным, опубликуйте это письмо, пусть прочитают его люди, так усердно и так безумно воспитывающие в народных массах чувства ненависти и мести.

Сорренто, 23 декабря 1927 г.

886 В. М. СВЕРДЛОВУ

В уставе общества «Техмасс» мне кажутся особенно значительными пункты, дающие перечисление будущих работ нового общества… Из устава видно, что об-во «Техмасс» будет вести редакционную и издательскую работу, связанную с выпуском и распространением популярных специальных книг, листовок, брошюр и журналов.

Было бы очень хорошо, если бы нашлись такие умеющие популяризаторы технических знаний, как, например, агрономы — сотрудники журнальчика «Сам себе агроном» и сотрудники другого — «Учись сам».

Мне кажется, что на первых же шагах следовало бы написать и издать несколько популярных «руководств», например: «Окраска домотканных материй», «Образцовая сукновальня», «Как надо снимать кожу с лошадей и коров» и т. д., издать вообще такие книжки, которые сразу показали бы крестьянину, насколько всестороння и серьезна забота о нем. Я указал на окраску материи, на кожу, потому что слышал и читал жалобы: кожу в деревнях снимают неумело, что понижает ее ценность, домашние ткани стали красить красками, которые уменьшают носкость. Сукновалы работают в ужаснейших условиях. Пемза, которой «чистят» валяный сапог, страшно пылит, валяльщики вдыхают эту пыль вместе с мелко растертым волосом, — пемзу давно бы пора заменить чем-то.

Думается, что, подходя так, прямо в лоб различным древним уродствам, жестоко отягощающим труд человека, «Техмасс» быстро завоюет внимание и доверие деревни.

Чрезвычайно важен пункт устава, гласящий, что «Техмасс» организует различные технико-образовательные экскурсии на заводы, фабрики, крупные инженерные сооружения, образцовые совхозы и т. д. в СССР и за границей. Экскурсии крестьян на фабрики, познакомив их с трудом рабочих, должны будут хорошо повлиять на людей, которые, не имея представления, что и как делается для них, недостаточно справедливо оценивают труд рабочего.

Вы мне извините эти, вероятно, поверхностные суждения, но я очень обрадован идеей организации общества. Большие дела делаются в Союзе Советов. Удивляешься: откуда у людей столько энергии и такое верное чутье запросов действительности.

Благодарю Вас за предложение войти в члены общества.

887 А. А. БЕЛОЗЕРОВУ

Дорогой Александр Андреевич —

если сравнить Ваши стихи со стихами таких поэтов-рабочих, каковы: Казин, Жаров и другие представители пролетарской поэзии, — сравнение будет не в Вашу пользу. Технически стихи Ваши слабы, язык их не богат и недостаточно обработан, ритмы — однообразны. Музыкальность стиха — сомнительна. Все это — недостатки, которых уже не встретить у молодых стихотворцев, они — как, напр., Кирсанов, Приблудный и т. д. — сразу начинают писать — технически — почти безукоризненно. И для того, чтоб встать рядом с ними, Вам тоже следует усердно заняться техникой стиха; всякое мастерство нужно хорошо знать, если хочешь хорошо работать.

Я вот пишу 35 лет, а посмотришь, как стал писать прозу поэт Н. Тихонов, и подумаешь «Отстал, брат!» Это говорится не для утешения Вашего, это — факт; уже многие из молодежи, начавшей печататься 10, 7, 5, 3 года тому назад, пишут не хуже меня. Как всякое дело, литература требует непрерывного совершенствования.

Утешить Вас должно то обстоятельство, что вот три Ваши книжки распроданы, а это значит, что у Вас есть свой читатель, для которого Ваши стихи — хороши.

Но из уважения к этому читателю Вы должны все-таки делать их лучше «Учиться — никогда не поздно» — это сказано очень правильно. И мой дружеский совет Вам — учитесь.

Читайте возможно больше поэтов, для того чтоб хорошо, тонко слышать музыку стиха, только для этого. Писать Вам, разумеется, есть о чем.

Желаю всего доброго.

29 XII 27 г.

Sorrento.

888 С. Н. СЕРГЕЕВУ-ЦЕНСКОМУ

Дорогой Сергей Николаевич —

о Ваших книгах сейчас же пишу в Главлит; почти уверен, что тут какое-то недоразумение, а м. б., и признак начала борьбы с «частником» за хорошую книгу.

«Жестокость» я получил и своевременно благодарил Вас за подарок. С этим письмом посылаю Вам мою книжку.

Да, писем из России я получаю не мало; конечно, много пустяков пишут, а в общем это меня не отягощает, потому что большинство корреспондентов «простой» народ — рабкоры, селькоры, «начинающие писатели» из этой среды, и мне кажется, что пишут они «от души», трогательно, даже и тогда, когда поругивают меня за «оптимизм». Недавно получил даже такое письмишко — «Я — профессиональный вор, ношу, и давно уже, весьма известное имя среди сыщиков трех стран». Далее он спрашивает: почему я не пишу о ворах, и весьма пренебрежительно критикует повесть Леонова. Вообще — корреспонденция интересная, и будущий мой биограф должен будет сказать мне спасибо за нее.

«Ураган чествований» крайне смущает меня. Написал «юбилейному комитету», чтоб он этот шум прекратил, если хочет, чтоб я в мае приехал.

Еду я с намерением побывать в знакомых местах и хочу, чтоб мне не мешали видеть то, что я должен видеть. Если же признано необходимым «чествовать», то пускай отложат эту забаву на сентябрь, — к тому времени я, наверное, слягу от усталости и «клеймата». У Вас, разумеется, буду. Наверное, поспорим, хотя я до сего — не «охоч».

Да, помер Сологуб, прекрасный поэт; его «Пламенный круг» — книга удивительная, и — надолго. Как человек, он был антипатичен мне, — несносный, заносчивый самолюбец и обидчив, как старая дева. Особенно возмущало меня в нем то, что он — на словах, в книгах — прикидывался сладострастником, даже садистом, демонической натурой, а жил, как благоразумнейший учитель рисования, обожал мармелад и, когда кушал его, сидя на диване, так, знаете, эдак подпрыгивал от наслаждения.

Вот и у нас было землетрясение, — Рим потрясся, но — не очень; маленькие города в окрестностях его пострадали сильнее. Это не удивило италийцев, а вот в начале двадцатых чисел на горах, круг неаполитанского залива, на Везувии, трое суток лежал, не тая, снег, — это была сенсация! В Неаполе восемь ниже нуля, замерзали старики и старухи.

«Самгина» начну печатать с января в «Нов[ом] мире», кажется, растянул я его верст на шестнадцать. Нет, я не для больших книг. Плохой архитектор.

Расхожусь я с Вами в отношении к человеку. Для меня он не «жалок», нет. Знаю, что непрочен человек на земле, и многое, должно быть, навсегда скрыто от него, многое такое, что он должен бы знать о себе, о мире, и «дана ему в плоть мучительная язва, особенно мучительная в старости», как признался Л. Толстой, да — разве он один? Все это — так, все верно и, если хотите, глубоко оскорбительно все. Но, м. б., именно поэтому у меня — тоже человечка — к нему — Человеку — непоколебимое чувство дружелюбия. Нравится он мне и «во гресех его смрадных и егда, любве ради, душе своея служа, отметает, яко сор и пыль, близкия своя и соблазны мира сего». Такое он милое, неуклюжее, озорное и — Вы это хорошо чувствуете — печальное дитя, даже в радостях своих. Особенно восхищает меня дерзость его, не та, которая научила его птицей летать и прочее в этом духе делать, а дерзость поисков его неутомимых. «И бесплодных». А — пусть бесплодных. «Не для рая живем, а — мечтою о рае», — сказал мне, юноше, старик-сектант, суровый человечище, холодно и даже преступно ненавидевший меня. Это он хорошо сказал. Мечтателей, чудаков, «беспризорных» одиночек — особенно люблю.

Горестные Ваши слова о «жалком» человеке я могу принять лишь как слова. Это не значит, что я склонен отрицать искренность их. Увы, моралисты! В каждый данный момент человек искренен и равен сам себе. Притворяется? Ну, как же, конечно! Но ведь это для того, чтоб уравнять себя с чем-то выше его. И часто наблюдал, что, притворяясь, он приотворяется в мир. Это — не игра слов, нет. Это иной раз игра с самим собой и — нередко — роковая игра.

Большая тема — «человек», С. Н., превосходный художник, отлично знающий важность, сложность и глубокую прелесть этой темы.

Будьте здоровы и — до свиданья!

30. XII.27.

Sorrento.

889 Л. М. ЛЕОНОВУ

Дорогой мой Леонид Максимович, что это Вы себя ругаете за то, что не писали мне? Не писалось, — не было времени, охоты, явилось свободное время или охота — написали. И — все в порядке.

На Ваше первое письмо я ответил в адрес Сабашниковых, ибо настоящий Ваш — забыл. Да и сейчас не уверен, что это письмо дойдет до Вас, проклятый у Вас почерк! Девичье поле, а дальше не то — 8а, не то — Да.

Что я хворал — верно. Простудился, и — воспаление правого легкого. Было очень скверно, задыхался. Уже — черти приходили, трое. Обыкновенные. Спрашивают: «Ну, что — готов?» — «Нет, — говорю, — у меня роман не кончен». — «Ну, — говорят, — ладно, нам не к спеху, а от романа— тошно не будет, мы — не читаем». — «Неграмотные?» — «Нет, грамотные, рецензии пишем, а читать — времени не хватает, да и к чему оно — читать, ежели сами пишем?» Постояли и мирно ушли, один — банку с лекарством захватил нечаянно, другой — туфлю унес. А я после этого выздоравливать начал и выздоровел, и вот — Зощенко подражаю.

Скучно мне, Л. М., погода — как в Бергене, ежедневно дождь, на горах — снег, в Риме — землетрясение, а по дороге в Рим — профессор Старков помер, хороший знакомый, интересный человек. В вагоне помер, паралич сердца. Осталась беспомощная жена, двое ребят, без гроша.

Кроме того — юбилей. Доживете до этого — узнаете, каково. Будете целые дни писать благодарственные письма: «сердечно тронут, глубоко потрясен и расстроен». И — телеграммы. И за каждую — 5 лир. Против юбилея только одно средство — кругосветное путешествие. В тюрьму сесть? Вытащат. А почествуют, снова посадят. Грустно и одиноко будет.

Очень рад, что Вы так много работали и над небольшими вещами. «Вор», наверное, утомил Вас. Пожалуйста, когда напечатаете новые вещи — пришлите мне оттиски, — ладно? Буду благодарен. А — деревяшка?

На-днях прочитал книгу Леонида Борисова «Ход конем». Талантливо, интересная тема. И еще понравилась некая Нина Смирнова, очень своеобразная фигура, со своим языком, своею темой, — к сожалению, она ее повторяет почти во всех рассказах.

Когда пройдет «Унтиловск», вероятно, актеры снимутся в костюмах и гриме, не пришлете ли мне? Всех «героев» я хорошо помню, интересно бы взглянуть, как их изобразили артисты.

Ну — примите мой сердечный привет и пожелания всяческих удач, радостей.

Супруге — почтительно кланяюсь.

31. XII.27.

Sorrento.

Спасибо за обещание прислать «Вора». Хорошая книга.