Письма, телеграммы, надписи 1927-1936

1067 П. А ПАВЛЕНКО

Дорогой Павленко —

это очень хорошее намерение: превратить «30 дней» в журнал для ознакомления нашей литмолодежи с техникой маленького рассказа. Все великое — или, окажем, крупное — создается из малого. А у нас повелось так, что молодой пистолет стреляет в читателя сразу — романом, когда же его за неудачный выстрел более или менее грубо облают, он более или менее неискренно начинает писать кому-нибудь покаянные письма: «Сам вижу и знак» недостатки книги моей». В сущности, сам-то он до поры, пока его не жнут носом в кисель его сочинения, ничего не видит, не знает, да и не обнаруживает охоты знать. А покаянные письма обиженно сочиняет с тем расчетом, что малограмотность ему простят, потому что он: молод, «был пастухом», «кузнецом», «грузчиком» и т. д. Чем ты был, это читателям — особенно нашим — не очень интересно; они сами, в большинстве, сегодня не то, чем были вчера, а завтра будут не теми, чем являются сегодня. И если ты становишься литератором, так должен понять: литература — дело глубоко ответственное, а читатель наш имеет право требовать от писателя работы совершенно честной, чистой и отношения к нему более бережливого, более уважительного, чем к железу или корове.

Установившееся у нас отношение к литературе, как ремеслу легкому и быстро одевающему писателя в халат славы, повело, как Вам известно, к тому, что нам оказано: «Учитесь писать у беспартийных», и эти слова, кажется, многими поняты как признание банкротства партийной науки, что, разумеется, говорит лишь о тупоумии или же о жульническом естестве тех, кто верные и вполне своевременные слова понял как разрешение на искажение литературы.

Выходит у меня что-то очень ворчливо, но — увы! Рад бы пес не лаять, да — чужой идет.

Итак: «30 дней» — журнал, где печатаются маленькие, строго сделанные, строго выбранные рассказы. Вы начинаете дело трудное, оно потребует у Вас много времени и нервной силы. Один — не справитесь, подберите двух, трех товарищей. Чему нужно учить? Экономии и точности языка, освобождению, очищению его от неудачных, грубых провинциализмов, местных речений, а также и словесных фокусов, сочиняемых молодежью из побуждений, должно быть, «эстетических», напр.: «Аспидно расцветал шиповник», «голос звучал уверенно, как замаскированная пощечина», «незримы, как звон стрел». Точность и сжатость языка, это — прежде всего, и только при соблюдении этого условия возможно создать выпуклый, почти физически ощутимый образ. Я знаю, что это — не ново, но еще лучше я знаю, что это не усвоено. Я посылаю книгу на английском языке: «Сто лучших рассказов», она годится Вам для справок, из нее Вы увидите, какие из русских рассказов признаны лучшими, а м. б., увидите и почему признаны таковыми. Затем я бы советовал Вам дать ряд статеек о мастерах маленького рассказа: Мопассане, Чехове, Пиранделло, на первое время можно ограничиться этими. Не годится ли для этой работы Корнелий Зелинский?

Получил Вашу книжку, спасибо. Мне кажется, что она была бы лучше, значительней, если б Вы написали ее не в этом патетическом тоне и не отдельными фрагментами, а эпически спокойно и связно. Прочитав посвящение, ждешь, если не эпоса, так уже более высокого и последовательно выдержанного пафоса. Но уже на 12-й стр. мешает читателю неудачное описание тучи, которая «мечась» — как будто не от глагола метаться, а от меча — «падая на бок, вздымаясь на дыбы», обладает «кряжами» и «заготовленным» ливнем «внутри ее». На мой взгляд, это весьма неудачно сказано. Никогда не видал тучу, которая «не может сдвинуться с места», «застряла между ветров», — которые должны разорвать ее в клочья, — и никак не могу согласиться, что дождь сосредоточен «внутри» дождевых облаков, как зерно в мешке. Такие «непродуманности», такая «расплывчатость образа» встречаются у Вас не редко. Вот, напр., на стр. 67 очень хорошо место, начатое словами: «Пыл разрушения», но на ней же, внизу, Вы говорите крайне неясно: «что же там и во что превращается», а у Фурнье — «концы рук к низу живота, к ступням ног». Это — у всех, и у Вас так же. Почему же это характерно для Клары? К «ступням ног» — слишком низко. Когда ладони человека ниже колен, мы называем руки его обезьяньими. Не кажутся мне удачными такие фразы, как на 179 стр.: «В воздухе чувствовалась сырость, хотя все прекрасно знали, что это картечь». Таких фраз — не мало. Раньше в книгах Ваших я не встречал такой неясности образа и не чувствовал такого напряжения придать ему ясность, ощутимость. Вообще «Баррикада» вызывает впечатление вещи, которая сделана «с трудом» и «не выдержана» в ее стиле. Патетический тон легко звучит у Вас на стр. 34-й и затем повторяется на 193-й.

Замечания фактического значения: на стр. 127 у Вас: «Глеб Успенский того и гляди с ума спятит». Этого нельзя было оказать в 72 г., в ту пору Успенский сильно пил, но признаков психического заболевания не обнаруживал, — они явились у него во второй половине 80-х гг. и еще в степени слабой. На стр. 85-й упоминается фамилия Маниковский; если речь идет о писателе Теодоре Еж, его фамилия, кажется, Милковокий.

Так как Вы сами вызвали эту воркотню, — Вы не должны обижаться на меня за нее, — не так ли? Я очень ценю Ваше дарование, я считаю Вас вполне способным делать очень сильные книги. С этой книгой Вы, на мой взгляд, не сладили, и это очень печально.

Иллюстрации очень плохи, такая неприятная пачкотня на хорошем месте.

Крепко жму руку, искренно желаю успеха!

1. I. 33.

1068 И. А. СОКОЛЯНСКОМУ

Многоуважаемый Иван Афанасьевич!

Мне стыдно, что я так запоздал ответить на Ваше и Ольги Николаевны письма. Вот — отвечаю, но боюсь, что ответ мой не совсем «по адресу». Кажется, я чрезмерно нафантазировал, хотя под этими фантазиями лежит нечто, над чем я думаю не первый десяток лет.

Разумеется, в Вашей воле сообщить или не сообщить О. И. Скороходовой это письмо или же сообщить ей только ту часть, где я говорю о ее службе человечеству.

Проф. Воробьев, вероятно, рассказал Вам, что ее письмо и Ваше были прочитаны на одном собрании людей науки в присутствии Молотова, Сталина и т. д.

Мне хочется сказать Вам, что я страшно изумлен и обрадован замечательным достижением Вашего института.

Не найдете ли Вы возможным написать статью, которая ознакомила бы широкую публику с работой Вашей.

Это следовало бы сделать.

Сердечно желаю Вам всего доброго.

Италия.

Сорренто.

М. Горький.

3. I —33.

1069 О. И. СКОРОХОДОВОЙ

Дорогая Ольга Ивановна!

Я непростительно виноват перед Вами в том, что до сего дня не мог ответить на Ваше доброе, крайне лестное для меня и чудесное письмо. Все имеет свои причины, моя вина — тоже, но я не стану рассказывать о причинах, почему так долго не отвечал Вам.

Скажу однако, что я несколько раз собирался ответить, и — чувствовал, что не умею встать на один уровень с фактами, не нахожу слов, достаточно сильных и в то же время осторожных. Это потому, что Ваше письмо — чудо, одно из тех великих чудес, которые являются достижениями нашего разума, свободно и бесстрашно исследующего явления природы, которые, глубоко волнуя, внушают уверенность в силе разума, в его способности разрешить все загадки в жизни и вне и внутри нас. Тот факт, что Вам, человеку, лишенному речи, слуха, зрения, все-таки дали возможность ознакомиться с миром материальным и миром понятий, образованных путем изучения материи, — это факт, на мой взгляд, огромнейшего и глубокого значения. Профану в области науки, мне кажется, что работа «Института изучения физической дефективности» есть, в сущности своей, работа изучения техники ощущений, если же она еще не признает себя таковой, то на таком поразительном случае, каков Ваш, уже должна признать.

Фантазировать — не всегда вредно; мой друг, великий учитель пролетариата Владимир Ленин, защищал право фантазии на жизнь и работу.

И вот, фантазируя, я разрешаю себе думать, что, может быть, гносеология — теория познания мира — со временем будет такой же наукой, как все другие науки, основанные на эксперименте.

Природа лишила Вас трех чувств из пяти, посредством которых мы воспринимаем и понимаем явления природы, — наука, действуя на осязание, одно из пяти чувств, как бы возвратила Вам отнятое у Вас. Это говорит одновременно о несовершенстве, о хаотизме сил природы и о силе разума человеческого, о его умении исправлять грубые ошибки природы.

Я никогда не восхищался «разумом природы», не верит в него и не верю, ибо в природе слишком много бессмысленного и вредного для человека, лучшего и самого сложного ив ее созданий, которое однако может быть убито тифозной вошью, туберкулезной бациллой и т д

Верю я в разум человека, — он, человек, кажется мне органом самопознания природы, исследователем и организатором ее хаотических сил.

Вас она создала существом для эксперимента, создала как бы намеренно для того, чтоб наука исследовала одну из ее преступных и грубых ошибок. Разум науки частично исправил ошибку, но он еще не в силах уничтожить самое преступление, — дать Вам слух, зрение, речь. Но тем, что Вы есть, и тем, что с Вами уже сделано наукой, Вы служите человечеству Это — так, Ольга Ивановна, — и Вы вправе этой службой гордиться.

Я думаю, что скоро настанет время, когда наука властно спросит так называемых нормальных людей: вы хотите, чтоб все болезни, уродства, несовершенства, преждевременная дряхлость и смерть человеческого организма были подробно и точно изучены? Такое изучение не может быть достигнуто экспериментами над собаками, кроликами, морскими свинками Необходим эксперимент над самим человеком, необходимо на нем самом изучать технику его организма, процессы внутриклеточного питания, кровообразования, химию нервно-мозговой клетки и вообще все процессы его организма. Для этого потребуются сотни человеческих единиц, это будет действительной службой человечеству, и это, конечно, будет значительнее, полезнее, чем истребление десятков миллионов здоровых людей ради удобства жизни ничтожного, психически и морально выродившегося класса хищников и паразитов.

Вот как я размечтался под влиянием чудесного Вашего письма, дорогая Ольга Ивановна. Я буду рад, если Вы еще напишете мне, и даю слово ответить, не запаздывая так постыдно, как в этот раз.

От всего сердца желаю Вам бодрости духа и неиссякаемой энергии в деле познания.

1070 В. ИТИНУ

Вивиану Итину.

Очень рад узнать, что «Сибирские огни» снова разгораются, искренно желаю им разгореться ярко, уверен, что это так и будет.

Если Вам удастся сорганизовать бригаду энергичных огнелюбов да вместе с ними привлечь работать побольше молодежи и пригреть ее внимательным, дружеским к ней отношением, дело пойдет отлично. Смысл дела — воспитание областной культурной интеллигенции. Очень хорошо помню Ваши верные и меткие слова о «парижской культуре», — они ко многому обязывают Вас, и я твердо верю, что с обязанностью этой Вы справитесь, ибо когда хорошо понимаешь, так и работаешь не плохо.

Рассказ «Лампочка», о котором спрашиваете Вы, написан не мною, а моим сыном, Максимом, который был в Сибири в 18 году и сам видел эту лампочку в действии. Я подписал этот рассказ чорт знает зачем, м. б., потому, что, подписанный М. Пешковым, он не обратил бы внимания Ю. Стеклова, редактора «Известий». Рассказа этого ни у меня, ни у сына — нет. Вместо него я пришлю Вам что-нибудь другое, верьте, но — пришлю не скоро.

Не находите ли Вы нужным ввести в оргкомитет Союза писателей кого-нибудь поэнергичней от сибирской группы? Нам нужно устроить всесоюзный съезд литераторов, перезнакомиться, поговорить о многом. Вот—для писателей Ленинграда хотят строить «городок», — дело, конечно, доброе, но одной заплаты на все рубище — маловато, не так ли?

Крепко жму Вашу руку, желаю Вам бодрости духа. Журнал посылайте по итальянскому адресу. Статью Вашу прочитал, надеюсь — она не вызовет полемики, которая в данном случае была бы излишней.

1071 ИЗДАТЕЛЬСТВУ «ACADEMIA»

Против включения главы «С[ергей] Тургенев и Шарик» в новое издание романа «Мелкий бес» Сологуба я, конечно, ничего не имею. Однако мне кажется, что «сказку» «Смертяшкин» обязательно следовало бы включить целиком в статью Дымшица. В «сказке» не пародируются стихи Сологуба, но есть пародия на стихи З. Гиппиус «О, ночному часу не верьте!». Вероятно, когда я писал Смертяшкина, то «в числе драки» имел в виду и пессимизм Сологуба. Не отрицаю, что издание Чеботаревской книги только положительных рецензий о Ф[едоре] К[узьмиче] очень развеселило меня.

Считаю нужным сообщить, что до получения от Вас статьи Дымшица я не знал о главе «Тургенев и Шарик». «Речь» в те годы не читал, и никто не говорил мне, что Сологуб в лице Шарика изобразил меня.

Лично с Сологубом я познакомился в 14-м году, а до этого времени он присылал мне оттиски «Мелкого беса» — кажется, из «Вопросов жизни», причем — первый оттиск с надписью, весьма лестной для меня. В 11 или 12 г. он прислал мне очень странное письмо с жалобой на Редько, критика «Рус[ского] богатства», который уличал его в текстуальных заимствованиях из романа Виктора де-ла-Соссей «Королева Ортруда», если не ошибаюсь. На это письмо я не ответил и вообще писал ему только один раз по поводу «инцидента», рассказанного в статье Дымшица.

1072 К. С. СТАНИСЛАВСКОМУ

Дорогой Константин Сергеевич!

Вы — признанный великий реформатор театрального искусства.

Вы и В. И. Немирович-Данченко создали образцовый театр, одно из крупнейших достижений русской художественной культуры; благотворное влияние Вашего театра явно и признано во всем мире. Это — огромная и неоспоримая заслуга, она всем известна, и, может быть, мне не нужно было упоминать о ней.

Но есть в деятельности Вашей скрытая где-то за кулисами еще работа, особенно глубоко ценимая мною и восхищающая меня: какой Вы чуткий и великий мастер в деле открытия талантов, какой искуснейший ювелир в деле воспитания и обработки их!

Вы создали солиднейшую армию удивительно талантливых работников сцены, многие из них, идя Вашим путем, тоже стали учителями сценического искусства, воспитали и непрерывно воспитывают новые группы отличных деятелей сцены. Вот работа Ваша, культурное значение которой как будто еще недооценено. И если Вы нуждаетесь в благодарности Союза Советов, так она должна быть воздана Вам прежде всего за эту Вашу невидимую и, конечно, труднейшую работу создания лучших в мире артистов театрального искусства. Работой этой Вы, прекрасный и тонкий артист, доказали еще раз, как богата и неистощима творческая энергия нашей страны.

В одной из моих статей я назвал Страну Советов — счастливой. Немедленно кто-то из корреспондентов заметил мне, что я — «обмолвился». Нет, я не обмолвился. Счастье начинается с ненависти к несчастью, с физиологической брезгливости ко всему, что искажает, уродует человека, с внутреннего органического отталкивания от всего, что ноет, стонет, вздыхает о дешевеньком благополучии, все более разрушаемом бурею истории.

Мы, Константин Сергеевич, живем именно в счастливой стране, где быстро создаются все условия, необходимые для всяческого материального и духовного ее обогащения, — условия для свободного развития сил, способностей, талантов ее народа.

Не чувствуют счастья жить и работать в этой стране только те люди, нищие духом, которые видят одни трудности ее роста и которые готовы продать душу свою за чечевичную похлебку мещанского, смиренного благополучия.

Вы, дорогой Константин Сергеевич, удивительно много сделали и еще не мало сделаете в своей области для счастья нашего народа, для роста его духовной красоты и силы. Почтительно кланяюсь Вам, красавец-человек, великий артист и могучий работник, воспитатель артистов.

Сердечно обнимаю.

10. I. 33.

1073 И. А. ГРУЗДЕВУ

Дорогой Илья Александрович —

значит — так: статьи не включаются в собрание сочинений, выходят отдельной книгой, а, может быть, лучше б и совсем не выходили, ибо, считая себя очень плохим учителем, действуя по пословице «На безрыбье и рак — рыба, на безлюдье и Фома—дворянин», статьям этим я не придаю значения. Во всяком случае Вы не присылайте их мне, а если уж издание это признается полезным — отберите сами что поинтереснее.

О том, что Вы работаете над большой книгой по истории литературы 80–90—900 годов — слышал и горячо желаю Вам успеха. Хорошо бы достать дневники Л. Андреева и порыться в архиве Гарина-Михайловского. Впрочем, Вы сами знаете, где что искать.

Книги, посланные Вами, еще не получил.

Манделькерн, о коем писал Чайковский, — шпион русского посольства, как утверждали литераторы Лерон Скотт, автор «Секретаря профсоюза», Пуль и др. М. б., он не был шпионом, но жуликом — был.

В 3-м или 4-м году, будучи в России, он уговорил наших живописцев и скульпторов устроить выставку в Нью-Йорке, и, если я не ошибаюсь, все картины, посланные на эту выставку, — пропали. Пропала, кажется, большая работа Ильи Гинцбурга — Лев Толстой в кресле. Меня Манделькерн тоже обжулил, возбудив к себе мое доверие рассказами о том, как эсеры вели себя в скандале, устроенном мне посольством. Я верил Манделькерну потому, что Чайковский и Житловский в Финляндии, пред отъездом моим за океан, предлагали мне собирать деньги и для них, т. е. для партии эсеров, а не исключительно для большевиков. Когда я отказался от этого предложения, Житловский откровенно заявил, что я «проиграю», ибо они со своей стороны пошлют «бабушку». Так они и сделали, на что, разумеется, имели право. Но, кроме этого, в Нью-Йорке их люди делали кое-какие мелкие и вредные штучки, которые едва ли можно оправдать. А «бабушка», в то время весьма популярная фигура среди американцев, не захотела рассказать им в печати о некоторых особенностях русского быта, что — без моего ведома — было предложено ей стариком Дебсом и Морисом Хилквитом, автором «Истории социализма в Америке», здравствующим и до сего дня. Так-то. Все это — «дела давно минувших дней», и следовало бы забыть о них, а вот — не забывается, хотя я и не обидчив.

Будьте здоровы.

16. I. 33.

[Приписка на полях]: воспоминаниях шпиона написал в Париж, м. б., там найдут журнал, где они напечатаны.

1074 А. Н. ТОЛСТОМУ

Дорогой Алексей Николаевич —

для «Всесоюзного конкурса» семи премий — мало, я советую увеличить хотя бы до 15, а сумму первой премии поднять до 25 т. Так будет солиднее.

Затем: почему только — комедия? Включите и драму. Обязательно.

Мое участие в жюри едва ли нужно, да и некогда читать пьесы и прочие шалости пера, я человек насквозь серьезный, к тому же в данное время занят многотомным сочинением на тему о необходимости изменения Млечного Пути и перемещения созвездий, или «Вселенная, какой она должна быть». Хочу преодолеть Н. Морозова.

О Колтоновской написал в соответствующее место. Сколько у Вас еще заготовлено старушек для пенсии?

Узнав — стороною, — что Вы, многоуважаемый тезка и почтенный друг, отработали в литературе русской уже 25 лет, мы, соррентинцы: Всев. Иванов с женой, Торквато Тассо, Сильвестр Щедрин, Марион Крауфорд, Генрик Ибсен и др., решили послать Вам приветственную и благодарственную депешу. Но — не послали по причине преждевременной смерти некоторых и потому что остальные разбежались неожиданно. Остался один я и сородичи мои. Посылая шутки к чорту, я от всей души — горячо поздравляю Вас. Вы знаете, что я очень люблю и высоко ценю Ваш большой, умный, веселый талант. Да, я воспринимаю его, талант Ваш, именно как веселый, с эдакой искрой, с остренькой усмешечкой, но это качество его для меня где-то на третьем месте, а прежде всего талант Ваш — просто большой, настоящий русский и — по-русски — умный, прекрасно чувствующий консерватизм, скрытый во всех ходовых «истинах», умеющий хорошо усмехнуться над ними. Вы сделали немало весьма ценных, но еще недостаточно оцененных вещей, есть и совсем не понятые, и — хотя это грустно, а — не плохо. Прозрачность — качество весьма похвальное для оконного стекла, сквозь него — все видно, но самого-то его как будто и нет, в бинокле, микроскопе, телескопе — тоже стекло. И — остальное Вы сами понимаете. Мне еще хочется сказать Вам, что для меня Вы, несмотря на Вашу четвертьвековую работу, все еще «начинающий» и таковым пребудете даже до конца дней. «Петр» — первый в нашей литературе настоящий исторический роман, книга — надолго. Недавно прочитал отрывок из 2-й части, — хорошо! Вы можете делать великолепные вещи. Ваш недостаток — торопливость. Вот читаю сейчас «Хождение по мукам» — «18-й год», — какое уменье видеть, изображать! Но — есть досадные, недописанные страницы. Ну, это уже начинается старческая воркотня. Баста!

Крепко обнимаю, будьте здоровы! Сердечный привет милой умнице Тусе.

17. I. 31.

1075 А. Д. СПЕРАНСКОМУ

Дорогой Алексей Дмитриевич —

примите сердечное мое спасибо за любезность, с которой Вы согласились дать для альманаха Вашу—исключительно интересную и крайне полезную для литераторов, а также и вообще для умеющих думать — статью об эксперименте.

Давняя мечта моя — включение художников слова в область научной мысли, — область неизмеримо более значительную — и более мучительную — чем «быт». Романисты будущего — и, я думаю, близкого будущего — должны ввести в круг своих тем героизм научной работы и трагизм научного мышления, — вот что я думаю. Героизм этот, так же как и трагизм, очень властно звучит в хорошем Вашем письме, как мне кажется.

В конце письма есть слова: «Задача оказалась не столь благодушной, как являлась она за Вашим столом». Это — по поводу строения Всесоюзного института. Мне кажется, что Вы несколько преждевременно даете место скепсису или пессимизму. По сведениям из Москвы, дело идет неплохо Ассигновка на текущий год— 12 миллионов и 100 тысяч руб. золотом — этого достаточно для начала, а затем — можно будет поднять вопрос о необходимости признания стройки «ударной». В пользу этой необходимости уже теперь есть данные, за год их накопится больше. Хорошо было бы, если б Лев Николаевич сорганизовал две-три статейки об Институте для европейской и американской прессы.

Пишу Вам под аккомпанемент дьявольски мощных ударов грома. Все содрогается, ноют стекла в окнах и дверях. Терраса густо засеяна градом. Непрерывно сверкают молнии. Отвратительнейшая картина, вернее — никакой картины, а просто — серая кашица кипит, и в нее суются огненные палки в руку толщиной. Холодно, сыро, ветер визжит. Не нравится сегодня мне вселенная, вот — даже с маленькой буквы написал ее, а обычно пишу с большой, с уважением к ней, Вселенной.

Крепко жму Вашу руку, дорогой А. Дм.

17. I.33.

1076 А. С. МАКАРЕНКО

Дорогой Антон Семенович —

я стороною узнал, что Вы начинаете уставать и что Вам необходим отдых. Собственно говоря — мне самому пора бы догадаться о необходимости для Вас отдыха, ибо я в некотором роде шеф Ваш, кое-какие простые вещи должен сам понимать. 12 лет трудились Вы, и результатам трудов нет цены. Да никто и не знает о них, и никто не будет знать, если Вы сами не расскажете. Огромнейшего значения и поразительно удачный педагогический эксперимент Ваш имеет мировое значение, на мой взгляд.

Поезжайте куда-нибудь в теплые места и пишите книгу, дорогой друг мой. Я просил, что[бы] из Москвы Вам выслали денег.

Будьте здоровы, крепко жму руку. Всего доброго!

30. I. 33.

1077 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

Дорогой мой друг,

посылаю Вам «Самгина», это — все, что издано, остальное, листов десять, не решаюсь печатать. Как видите, внешность книг — ужасна, и я опасаюсь, что Мария Павловна, читая первый и часть третьего тома, испортит себе зрение и предаст меня анафеме.

Отнюдь не рисуясь перед Вами, скажу совершенно искренно, что бесконечная эта история попыток человека освободить себя от насилий действительности, не изменяя ее иначе, как словами, — история эта написана мною крайне тяжело, скучно и вообще — плохо. Но, кажется, у меня уже не хватит времени исправить ее, сделать лучше, старость — плохая подруга в работе, а стареть я начинаю весьма успешно. Поверьте, что я не хвастаюсь этим.

В предыдущем Вашем письме Вы спрашивали: правда ли, что в Союзе Советов не хватает продовольствия, предметов первой необходимости, крепка ли степень сопротивляемости населения этим недостаткам и есть ли причины для волнений? Я забыл ответить Вам на эти вопросы, забыл потому, что дни мои загружены как будто свыше меры их ёмкости.

Положение таково: психика миллионов крестьян и части рабочих, особенно молодых, приходящих из деревень, — психика собственников-индивидуалистов, ее не изменишь в 15 лет. Все хотят иметь всё, чем они никогда не обладали. Это желание возбуждается с каждым годом все более остро, его основа вполне естественна, это — жажда культуры. Эту жажду возбуждают города с такой силой, с какою они до революции не могли возбуждать. До революции хорошо пили, ели, одевались, вообще — богатые люди. В русском языке слова бог, богатство, богатырство имеют один корень. Попы учили мужика, что богатство дается богом. Но вот случилось так, что богатых — нет, а фабричный рабочий, которого крестьянин считал человеком ниже себя, рабочий живет лучше, чем он, крестьянин, богаче, сытнее, интереснее. Мужик, по природе своей, жаднее рабочего, и теперь он хорошо видит преимущества городской жизни: общественные столовые, детские ясли, дома отдыха, спортивные (учреждения, клубы, театры, музеи и т. д. На мой взгляд, первооснова недовольства жизнью скрыта именно здесь — в противоречии мощно растущей культуры городов и отсталости старой деревни, население которой почувствовало вкус культуры. Именно отсюда начинаются все и всякие волнения. Конечно, ощущается и недостаток предметов первой необходимости, фабрики еще не успевают дать крестьянству достаточное количество обуви, одежды, сельскохозяйственных машин, электроэнергии и т. д. Надо вспомнить, что до революции крестьянство самоснабжалось тканями и многим другим посредством кустарных промыслов. Молодежь не требовала зубных щеток, деревенские девицы — пудры и духов. Это — смешно? Нет, чтобы снабдить мелочами этими миллионы, нужно время такое же, как на производство гвоздей, бумаги и многого прочего, чего не хватает у нас.

Героическая, изумительная по богатству результатов деятельность рабочих не понимается старым, кулацкого духа крестьянством. Кулаки всё еще вожди деревни, и они учат ее: требуй с города все, чего хочешь, и не давай ему хлеба! Разумеется, кулаков, в свою очередь, вдохновляют «внутренние враги» Сов[етской] власти, осколки буржуазии, вкрепленные в 163-миллионную массу и связанные с эмиграцией.

Эмигранты Праги и Парижа не перестают «работать», черпая материал для критики советской действительности из советской же прессы, которая, на мой взгляд, слишком громко, а иногда даже истерически кричит о недостатках и ошибках правящего аппарата, возлагая на него ответственность за все грехи, даже такие, как плохо построенная лестница в доме. Я читаю две газеты эмигрантов Парижа и, не преувеличивая, скажу, что весьма часто мне бывает крайне тяжело и стыдно видеть, как отчаянно лгут для самоутешения своего люди, которых я считал порядочными, лгут и — что особенно удивляет — становятся чужими своей стране, даже географию ее забывают.

Вот характерный факт: на-днях «Возрождение», газета нефтяника, армянина Абрама Гукасова, поместила на первой странице громогласные телеграммы о восстании в Сибири, о движении армии Блюхера: на бой с восставшими, захвате инсургентами городов и вообще — о начале новой гражданской войны. Через день «Последние новости», газета Павла Милюкова, опровергла всю эту чепуху. Такие факты — обычное явление, по форме изложения они становятся всё более грубо малограмотными, это меня изумляет более всего остального, ведь «культурные» люди пишут! Очевидно, прав Ганс Андерсен: «Позолота — сотрется, свиная кожа — остается».

Ремезов был у меня дважды, но уже после первого визита я понял, что он — лжет и никакого отношения к Вам не может иметь. Это совершенно бездарный, тусклый и малограмотный человечек. Но он считает себя крупным деятелем.

Очень метко Ваше суждение о Самгине как человеке, которого убедили, что он не тот, каков есть. Сначала его убедили в этом, затем он сам начал убеждать себя в своей исключительности и вот, начиная с 906 г. до сего дня, когда я наблюдаю неприличную драму эмигрантов, я вижу этот процесс самообмана, может быть, нужно сказать — самонадувательства.

Я связываю Самгина с некоторыми из героев европейской литературы 19-го века, начиная от Жюльена Сорель, продолжая «Вертером» Гёте, «Сыном века» А. де-Мюссе, «Учеником» Бурже, героем романа Сенкевича «Без догмата» и прочими. В прошлом году под моей редакцией издано 15 иностранных романов под общим титулом «История молодого человека 19-го столетия». Это издание очень хорошо встречено нашей молодежью и, конечно, тотчас разошлось, хотя печатали 51 тысячу каждого тома.

В этом году редактирую серию биографий. Неисчислимо много нужно издать переводов европейской литературы!

Ну, будьте здоровы, дорогой мой!

Привет сердечный Марии Павловне!

Сейчас прочитал в «Возрождении» — вулкан Кракатоа извергает лаву на высоту четырех тысяч футов. Вот невежды!

А недавно один из военных историков-эмигрантов дал старому Мольтке сына-генерала, участника войны 14–18 гг. Какой-то немец обиделся и строго сообщил, что ныне здравствующий Мольтке не сын и вообще не родственник знаменитого, а неудачный полководец, отставленный кайзером за бездарность.

1078 И. А. ГРУЗДЕВУ

Дорогой Илья Александрович,

возвращаю снимки:

1. Михаил Васильевич Каширин, мой дядя, тот, который переломил палкой руку бабушке. Его вторая жена — Надежда, дочь трактирщика Чиркова. Сын их, вероятно — Константин.

2. Дети М. Каширина от второй жены: Константин, Николай, третьего не знаю, как зовут. Двое были рабочими в Сормове, теперь, кажется, — партийцы.

3. В середине — с вытаращенными глазами — М. Каширин, по бокам — дети его; впереди, с левой стороны, бородатенький — племянник, сын Якова Каширина, Александр. Сей последний, несмотря на серьезное выражение лица его и фуражку с гербом, — личность «сильно комическая». Его мать умерла, когда ему было пять или шесть лет от рода. Так же, как и первая жена дяди Михаила, она взята была из обедневшей дворянской семьи. Александр утверждал, что, умирая, она внушала ему: «Помни, в тебе течет дворянская кровь!» Поэтому Саша, будучи помощником Кривауеа, регента церковного хора, начал носить дворянскую фуражку, но вскоре это было запрещено ему полицией. Он заменил этот «головной убор» фуражкой инженера путей, однако и это повело к неприятностям, так что ему пришлось носить шляпу, в ленту которой он воткнул серебряную стрелу. Жизнь «в людях» начал он мальчиком в магазине обуви Леонтия Порхунова, затем стал приказчиком, а мальчиком — я.

Далее: он был певчим — второй тенор — в знаменитом церковном хоре Сергея Рукавишникова, — отца Ивана, поэта; далее — как сказано — помощником регента; «сидельцем» в «монопольке», но «просчитался», был судим и понес какое-то наказание, затем, стремясь в урядники, купил очень пестрого коня и учился ездить верхом, гарцуя в поле, около оврага, куда сваливали городской мусор. Конь сбросил его в овраг и — бесследно исчез, а Саша вывихнул ногу и сломал два пальца на левой руке. После этого он стал носить синие очки и пробовал организовать «Бюро похоронных процессий». Так как все его деловые предприятия субсидировались мною — он предложил мне принять участие и в «Бюро». Это было уже в 903 г. Хорошо помню мотивы предложения. Он говорил мне: «В городе тобою интересуются, так что, если на вывеске будет твое имя вместе с моим, — мы покойников получим». По недостатку времени, а также по некоторой антипатии к делам коммерческим я отказался от организации «Бюро похоронных процессий», но денег ему дал. Он купил николаевскую шинель с воротником шалью, меховую шапку, два кольца с красным и зеленым камнями, орден Станислава, низшей степени, медаль «За спасение погибавших» или утопавших. Орден я не советовал ему носить, а медаль он все-таки прикрепил на узенькую грудь свою. Был он высокомерен и труслив, деспотичен и подхалимоват, к людям недворянской крови относился пренебрежительно, почти брезгливо. Старался говорить барственно и веско, но говорил тускло и «своим словцом» не обладал. Впрочем, кажется, он слово «хорошо» заменял менее ответственным — «удовлетворительно». О своих неудачах он рассказывал не жалуясь, тоном охотника, который «своими глазами видел» единоборство лисы с тетеревом и победу тетерева над лисой. Говорил: «Может быть, бога-то и нет, а в церковь ходить все-таки следует, приличнее». Приличия он соблюдал строго. Отлично, как и отец его, дядя Яков, играл на гитаре, вдвоем они, под аккомпанемент гитар, чувствительно распевали старинные романсы: «Там, где море вечно плещет», «Кольцо души-девицы я в море уронил», «Стонет сизый голубочек», «Как от ветки родной лист осенней порой, оторвавшись, по ветру летает», «Что ты, сунженец, не весел, беззаботный сорванец». Я до сего дня помню десятка полтора, два таких романсов. Пели и «Стрелочка» и «Эх, Машуха полорота, ты не шляйся за ворота», но оба предпочитали веселому—«чувствительное». Дядю Якова Сашка держал в черном теле, называл по фамилии, помыкал им, как лакеем, заставлял чахоточного старика ставить самовар, мыть пол, колоть дрова, топить печь и т. д. Отец же — любил его, — «души в нем не чаял», — смотрел на человека с дворянской кровью в жилах лирическими глазами, глаза точили мелкую, серую слезу; толкал меня дядя Яков локотком и шептал мне: «Саша-то, а? Бар-рон…»

Барон суховато покашливал, приказывая отцу: «Каширин, ты что же, брат, забыл про самовар?»

Александр умер, кажется, в 12-м году, дядя Яков — лет на 5 раньше его.

У Михаила Каширина был от первой жены сын, тоже Александр, удивительно милый человек, но по природе своей — лентяй, бродяга, профессиональный босяк. Об этом Александре можно бы написать не хуже, чем Лоти написал книгу «Мой брат Ив».

Будьте здоровы.

Прокофьева — получил, книги — нет еще.

4. II. 33.

1079 Ф. П. ХИТРОВСКОМУ

Милый Федор Павлович —

не получая от Вас давно уже никаких вестей, я уже думал, что Вы призваны к исполнению скучной и неприятной общечеловеческой повинности. Разумеется — искренно рад, что это еще «за горами» и что Вы все такой же неистребимый и неутомимый делатель жизни, каким я Вас знаю с 96 года — 37 лет! Очень высоко ценю и очень крепко люблю я людей, которые служат лучшему своей эпохи не покладая рук, бескорыстно и скромно, не надеясь не только на ордена, но и на более или менее достойную оценку их работы.

Рукопись присылайте, прочитаю быстро.

Присылайте и «доклад» о производстве научно-художественных изделий края, это — очень важно и очень своевременно. Очень прошу Вас сделать так: копию доклада пошлите Самуилу Яковлевичу Маршаку — Ленинград, Ленотгиз, отдел детской литературы (Проспект 25 Октября, д. 28). Маршак — отличный человек и детолюб — поставлен во главе дет[ской] литер[атур]ы, и мы с ним мечтаем о создании хорошей детской игрушки. Было бы не плохо, если б Вы приложили и несколько фотоснимков наиболее удачных игрушек, а на обороте снимков указали, как игрушки раскрашены. В письме Маршаку сообщите, что действуете по моему совету, — впрочем, я сам напишу ему, что он получит посылочку от Вас.

Далее: было бы отлично, если б Вы написали очерк о кустарной работе игрушечников края, а если можно, так и вообще о «щепном промысле» края. Это весьма годилось бы для журнала «Наши достижения». Если «достижения» ничтожны и даже если их совсем нет — это не должно смущать Вас, — пишите о том, что есть и что должно быть. Но, я думаю, и «достижения» окажутся.

Посланный Вами в прошлом году альбом рисунков кустарных изделий передан был мною в издательство «Академия», о дальнейшей судьбе его я ничего не знаю. Я настаивал на издании рисунков «Академией».

Ну вот, пока — все. Сегодня первый раз писал на конверте вместо Н.-Новгород — Горький. Это очень неловко и неприятно.

Будьте здоровы, старый товарищ.

Всего доброго!

19. II. 33.

Сегодня, с ночи, такой дьявольский ветрище дует, что все окрестные рощи олив, лимонов, апельсинов шипят, свистят, кипят, в доме ноют стекла окон, скрипят двери — тошно! А уже миндаль цветет. Капризничает природа, как беременная. По всей Европе — холода. Безработные мрут десятками ежедневно. Южане ухитряются замерзать при четырех ниже нуля. Истощены длительным недоеданием.

1080 В. С. ДОВГАЛЕВСКОМУ

Уважаемый т. Довгалевский —

не найдется ли среди служащих полпредства человека, который взял бы на себя труд поискать картину Яковлева? Может быть, в архиве полпредства окажутся документы, которые помогут поискам.

Яковлев, Василий Николаев, — один из крупнейших живописцев наших, признанный мастер своего дела. Очень жаль, если его картина пропадет бесследно. Т. е. бесследно-то она вообще не пропадет, но пропадет для автора и для Союза Советов. Со временем какой-нибудь жулик «спекульнет» на ней.

Сердечно поздравляю Вас с успехами Вашей работы. Запоздалое поздравление? Простите, но я начинаю «отставать от событий», уж очень много их. Сейчас приехал т[оварищ] из Союза, рассказывает потрясающие вещи о пленуме и о съезде ударников колхозов. Изумительное время!

Крепко жму Вашу руку.

28. II. 33.

1081 О. А. КОЛЕСНИКОВОЙ

Книгоцентр. Ольге Колесниковой.

Получил Ваше письмо.

Думаю, что Вам — прежде всего — необходимо хорошенько отдохнуть, собрать силы для новой работы, речь о ней — ниже. Устройте себе отпуск, по возможности длительный. Советую взять у меня денег на это дело, я зарабатываю много и буду рад с Вами поделиться. Можете принять это как предложение займа: со временем Вы возместите его мне или кому-нибудь из товарищей, кто будет нуждаться. Силы собрать Вам надобно для работы над книгой о Вашей жизни с детства и до вступления в партию. Оставляя в стороне боль Вашего письма, я вижу в нем программу очень интересной и нужной книги. Письмо я сохраню, чтоб возвратить его Вам в Москве, оно понадобится для работы Вашей.

Вы, «бабы», удивительно мало говорите и пишете о себе, и мне иной раз кажется, что это замалчивание вами ваших дум и чувств является печальным признаком ощущения вами вашей зависимости от мужиков. Зависимости уже недопустимой, неуместной в стране, где строится социалистическая культура. Вы — половина населения, это надо помнить.

Человек не должен страдать бессмысленно. Страдание же совершенно бессмысленно, если оно претерпевается пассивно, а не на путях к уничтожению условий, порождающих его.

Ваша драма — отличнейший и поучительнейший материал для социальной повести. Его нужно обработать эпически, спокойно, «без рассуждений», в картинах и образах. Возьмитесь за эту работу! Она Вас организует и оздоровит. Не углубляйтесь в анализ Вашей боли, Вашей драмы. Расскажите о ней как о факте высокой важности.

Если согласитесь с моим предложением помощи, отвечайте сейчас же, и начнем устраивать отпуск и т. д.

Всего доброго.

4. III. 33 г.

1082 Е. С. ДОБИНУ

Дорогой т. Добин —

мне кажется, что, составляя план будущих книжек «Лит-учебы», Вы размахнулись слишком широко. Планы такого типа надобно создавать не сразу, а постепенно и опираясь на фактический материал, — условие, необходимое для того, чтоб правильно оценить сложность материала и ясно представить, какой формы он требует для наиболее яркого и убедительного его «показа», его обработки.

Вы поставили темы, явно непосильные для «Литучебы», и поставили их слабо. «Человек в борьбе с природой» — тема огромнейшая, трагическая и ответственная, ее никоим образом невозможно показать на таком жиденьком материальце, как названные Вами «Робинзон», 2-я часть «Фауста», Келлерман, Киплинг и пр. Эту тему надобно брать исторически, а история культуры, — процесс создания «второй природы», — начата была безграмотными людями и отражена в устном их творчестве — в фольклоре. Начата она была, конечно, с завоевания людями огня, — с Прометея, который сумел получить огонь от молнии, зажегшей сухое дерево, причем Прометей, видимо, сильно обжегся, с другого Прометея, который получил огонь посредством трения. Вот и надо коротенько рассказать о Прометеях, доведя процесс освоения огня до современных попыток создать гелиотехнику. Следует рассказать о первобытных Фультонах, которые изобрели лодку, наблюдая скорлупу яйца и ореха, плывущую по воде.

Подходя к делу из такой дали, Вы убиваете двух зайцев: даете факты из истории первобытной культуры и знакомите с устным художественным творчеством, построенным именно и преимущественно на борьбе человека с природой. Эта тема потребует не одну, а целый ряд статей, и, данная в такой форме, она действительно может «показать пропасть между стимулами завоевания природы социализмом и капитализмом» — который, кстати, не очень стремился овладевать силами природы — чему Вы найдете сотни доказательств, — а довольствовался эксплуатацией органической силы человека и животных.

Подумать о необходимости работы, подготовиться к работе на эту тему нам обязательно следует, но в данное время я не вижу у нас для нее сил. Утереть носы литераторам указанием на «их слабую осведомленность» по истории всепобеждающего труда — тоже следует, но мы этого не сделаем на материале, Вами указанном, ибо Киплинг, Лондон и Кº тоже ведь не очень осведомлены по этой линии Еще раз повторю: тема крайне значительна для нас, а потому: соображайте, ищите людей

Далее: «показ массы», «народных восстаний», «рабочего класса» — все это очень заманчиво и необходимо, но требует широкого и серьезного изучения материала, что у нас не очень умеют делать. «Историю мол[одого] человека» отложите, по поводу этой темы я Вам напишу со временем. О соц[иалистическом] заводе нужно писать не только по авторам, Вами названным, а еще взять «Соть» Леонова, «Борель» Петрова, «Дары Тин-Тин-хо» Лебедева, «Поэму о фарфоровой чашке» Гольдберга, а, особенно, материал «Истории заводов».

Деревню нужно дать не только «на путях соц[иалистической] реконструкции», а и в прошлом, пользуясь народнической литературой, а в первую голову — «Властью земли» Г. Успенского и его мелкими очерками, трезвыми показаниями Каронина, Левитова, Нефедова, Эртеля, Ив[ана] Вольного и др., противопоставив им слащавую романтику Златовратского, Засодимского, каратаевщину Л. Толстого и прочее. Взяв Гарина-Михайловского «Несколько лет в деревне», сопоставить с «Утром помещика» Толстого, «Устоями» Златовратского, «Гардениными» Эртеля, — получим отличное изображение консерватизма деревни — собственнического, социального и политического консерватизма.

Перечисляя современных изобразителей деревни, Вы забыли Шухова «Ненависть» и «Горькую линию», — а он «народник» менее других.

Возвращаюсь к началу В[ашего] письма, к теме о детях. Эта тема сама собою распадается на четыре: дети дворян: Аксаков, Лев Толстой, Евгений Марков — «Барчуки», Гарин — «Детство Темы».

Дети интеллигентов или города: Гл. Успенский, Воронов, Тимковский — «Сергей Шумов», Л. Андреев — «Туман», Огнев.

Крестьян: Ив. Вольный — «Повесть о днях моей жизни», «Жизнь Ивана» Демидова, «Иван» Семеновой-Тяныпанской; эта последняя книга особенно важна.

Дети рабочих: Алексей Толстой «Приключения Козьмы Рощина», С. Григорьев «С мешком за хлебом», участие ребят в гражданской войне по различным воспоминаниям

Сопоставляя ряды изображений детей, мы получим не только представление о различии условий воспитания, но получим и возможность показать, кто как изображал ребят, представление о различии лит[ературных] приемов. Материал сам покажет, что и как из него надобно делать, а основная установка Вам известна.

О женщине в литературе нужно писать, начиная с отношения церкви к женщине как источнику всякого зла. Нужно посвятить целую статью изображению церковного влияния на художественную литературу, проследив это влияние до сего дня. Остановиться на Возрождении, когда женщина попыталась поднять голову, но тотчас же была признана ведьмой и сжигалась на костре.

Нужно показать женщину-хозяйку и тургеневских воздушных девушек, из которых тоже являлись хозяйки, но являлись и революционерки в количестве, не знакомом Европе. Это — тоже весьма сложная тема, я Вам напишу о ней некоторое время спустя.

Возвращаю статью Усиевич, некогда мне до чортиков! Усиевич нужно посоветовать, чтоб писала проще, без премудрых слов и более четко, короткими фразами.

«Буржуазно-дворянский реализм» был критическим реализмом у Стендаля, Бальзака, Толстого. Именно за это — за критицизм, выраженный в образной форме, — Ленин одобрял Толстого, Энгельс — Маркс одобряли Бальзака. Наш реализм имеет возможность и право утверждать, его критика обращена на прошлое и отражение прошлого в настоящем. А основная его задача — утверждение социализма путем образного изображения фактов, людей и взаимоотношений людей в процессах труда. Я говорил о соц[иалистическом] реализме, как понимаю его, в начале статьи о «Кочке и точке».

Будьте здоровы.

1083 А. Н. ТИХОНОВУ

Очень интересно, Александр Николаевич, но немножко торопливо и — местами — не дописано. Чехов — говорит, а — не двигается, нет жестов, рук — нет, а у него были эдакие вялые кисти, и часто казалось, что дотрагиваются они до вещей не то — брезгливо, не то — нерешительно. Тоже и походка: ходил, как врач по больнице, больных в ней — много, а лекарств — нет. Да и врач-то не совсем уверен, что лечить — надо.

Выкиньте: «поминутно полыхали молнии» на стр. 14, надо сказать как-то иначе. Да и вообще это место написать погуще. И всем бы фигурам — для вящего оживления их — придать по черточке, по две.

Савва Ант[она] Пав[ловича] — определенно не любил, физически отталкивался от него, это характерно для Саввы.

Правильно схвачена манера говорить у Чехова. Исправив рукопись — «в порядке спешности» — пошлите мне экземпляр […]

Всего доброго.

28. III. 33.

1084 И. Ф. ЕРОФЕЕВУ

И. Ерофееву.

Простите, — запоздал ответить Вам.

Не совсем понимаю, что подразумеваете Вы под «историей перевода Шевченко»? «Где» эта «история», спрашиваете Вы. Если речь идет о переписке издательства с переводчиком, — документы, вероятно, в руках К. П. Пятницкого, в Ленинграде. Я к этому издательству не имею отношения уже более двадцати лет.

Впервые я читал Шевченко еще юношей, в Казани, в конце 80-х годов. Тогда ходили по рукам сборники закрещенных цензурой стихов — рукописные. Помню, что мне очень понравилось четверостишие «И день иде, и ничь иде», а также «Катерина». Затем, летом 97 и 8-го гг., живя в Мануйловке, Кременчуг[ского] уезда, я читал Шевченко на украинском языке крестьянам; книжка дана была мне учителем Самойленко, кажется — львовское издание. Стихи Шев[ченко] вообще очень нравились мне, да и вообще я питал «влеченье, род недуга» к литературе Украины. Очень хотелось издать Гулака-Артемовского, Основьяненко, Котляревского — особенно! Вел переговоры с некиим Могилевским или Могилянским — очень мутная фигура! — об издании сборника «Исторических песен» Антоновича и Драгомирова, но М. М. Коцюбинский посоветовал мне обратиться к другому лицу и хотел, по возвращении на Украину, найти таковое, но — не успел, это было в последнее наше свидание с ним — М. М. — на Капри Стефан Жеромский посмеивался над моим «украинофильством». Жеромский — внутренно — имел кое-что общее с Чеховым.

В Мануйловке я, в течение летних месяцев 97—8 гг., ставил пьесы украинские Старицкого и др. В «Мартыне Боруле» даже играл роль жениха, кажется. «Труппа» — почти сплошь местные крестьяне, за исключением учительницы Людмилы Самойленко и другой еще — сестры литераторши Ольнем, сотрудницы «Русского богатства»; Ольнем — псевдоним, а настоящая фамилия — если не ошибаюсь — Шереметьева. Вот, кажется, и все, что я могу сообщить Вам в связи с Вашим вопросом о Шевченко.

Получил фотографический снимок с портрета Боклевского — какое хорошее лицо! Получила ли Боклевская деньги и — сколько? Будьте добры сообщить.

Воспоминания ее, к сожалению, незначительны Желаю Вам всего доброго

29. III. 33.

Думаете ли Вы послать Ваши материалы по украинской литературе в «Литературное наследство»?

1085 В. В. ИВАНОВУ

Дорогой Всеволод Вячеславович —

«обширное» письмо Ваше я получил своевременно, а ответить запоздал, потому что увлекся работешкой над «Самгиным». Ныне — отвечаю.

По вопросу о «расширении» — документального — «материала» по истории литературы «для писателя» придется говорить лично, много и со многими, напр, с В. Бонч-Бруевичем, Лейтнеккером и др, а писать об этом и некогда, да и не напишешь как надо. О словарях. У Вас «Словарь волжских судовых терминов» Ф. П. Хитровского? Это — дело маленькое, и по типу такого словаря нельзя сделать для писателей словари по всем отраслям техники, медицины и т. д. Нельзя, да — пожалуй — и не следует, ибо эдакие словари могут усилить «верхоглядство» писателей наших. Об этом деле надобно хорошо подумать, раньше чем начинать его.

Возможно, что я настроен более скептически, чем следует, это — объясняется некоторой ошеломленностью, вызываемой событиями в Германии и отношением к ним со стороны «культурного слоя Европы». Человек я вообще — как будто — сдержанный, но дошел до того, что, по ночам, впадаю в бешенство. Останешься один, представишь себе происходящее историческое свинство и, ослепленный ярким цветением человеческой пошлости, подлости, глупости, начинаешь мечтать о том, как хорошо бы разбить вдребезги несколько морд, принадлежащих «творцам» современной действительности. И — очень неласково начинаешь думать о пролетариях Европы.

Утешают и успокаивают наши газеты. Сегодня прочитал в «Известиях» передовицу «Слово и дело», а также речь Довгалевского в Женеве. Отлично! Очень умело и с крепчайшим достоинством говорит пролетариат Союза Советов. Из Лондона мне сообщают, что там «общественное мнение» вовсе не «возмущено» арестами англичан в Москве, а возмущены только сукины дети, «творящие» мерзость.

А «культурный слой» Италии — глух, слеп и нем.

Ну, ладно! Нездоровится мне сегодня, ночь — не спал, голова мутная.

Сын-то у Вас какой молодчина! Вы бы записывали его афоризмы, это — со временем — будет приятно, а может, и полезно прочитать ему же.

Всех благ! Привет Т[амаре] В[ладимировне]. Скоро поеду в Москву. Очень хочется!

5. IV. 33

1086 В. А. ДЕСНИЦКОМУ

Десницкому.

Из письма твоего, дорогой друг В[асилий] А[лексеевич], явствует, что тобою не получено письмо мое, отправленное мною в адрес «Литучебы», ибо твой личный адрес я — забыл. Не могу вспомнить, когда именно послал я письмо, но — как раз накануне того дня, когда пришла твоя книга, посланная тобою: тобою подчеркнуто затем, что экземпляр этой книги я получил еще раньше. Старик был приятно тронут совпадением: только что написал тебе, а от тебя — книга с дружеской надписью. «Оно — хорошо» — говоря по-нижегородски.

А в письме я сообщал тебе, что мною послана переписка Петра Заломова И. А. Груздеву для опубликования оной в «Литучебе», и просил тебя присовокупить к этой переписке маленькое предисловьице, каковую просьбу убедительно повторяю.

Мысль; написать книгу о рабочих явилась у меня еще в Нижнем, после Сормовской демонстрации. В то же время начал собирать материал и делать разные заметки. Савва Морозов дал мне десятка два любопытнейших писем рабочих к нему и рассказал много интересного о своих наблюдениях фабричной жизни. Особенно часто и настойчиво он говорил, что деревня, сделав революцию, немедленно возвратится на старый проторенный путь, позвав варягов из Европы, а вот немецкие рабочие сделают социальную революцию образцово. Собранный мною материал после 9-го января 5-го года куда-то исчез, может быть, жандармы не возвратили, а может, он остался на Знаменской, 20, у К- П. Пятницкого. «Мать» я писал в Америке, летом 6-го года, не имея материала, «по памяти», отчего и вышло плохо. Предполагалось после «Матери» написать «Сын», — у меня были письма Заломова из ссылки, его — литературные опыты, знакомства с рабочими обеих партий и с крупнейшими гапонов-цами: Петровым, Инковым, Черемохиным, Карминым, впечатления Лондонского съезда, но — всего этого оказалось мало. «Лето», «Мордовка», «Романтик», «Сашка» — можно считать набросками к «Сыну», и они показывают, что с «Сыном» я бы «не сладил». Так-то.

Не помню — предлагал ли я тебе помочь делу издания серии «Жизнь замечательных людей»? Возьмись,

В. А., за это дело! Я забраковал уже с десяток рукописей, — отчаянно плохо и малограмотно пишутся биографии! Старый чорт, возьмись.

Выписки «с книги Нила Постника» — замечательно хороши! И поучительны зело. Марки привезу сам. В мае приду чай пить. Чай-то есть? И сахар?

1087 И. А. ГРУЗДЕВУ

Дорогой Илья Александрович,

возвращаю рукописи. С Вашим распределением их — согласен. Книжку, мне кажется, следует титуловать: «Статьи о литературной технике».

Прилагаю еще одну статью. Мне кажется, что ее можно бы поместить 12-й, а «Беседу с ударниками» — «изъять». Как Вы думаете? Она будет напечатана в альманахе «Год 16-й», который что-то не удается.

Предисловие к переписке Заломова со школьниками может отлично написать В. А. Десницкий, он Заломова — знал, перепиской его — заинтересован, из прилагаемой копии моего письма Десницкому Вы увидите, что я его прошу написать предисловие.

Вашим согласием работать для серии «Жизнь замечательных людей» весьма обрадован. Сроками — не стесняйтесь, торопить не будем. О Писареве в связи с эпохой — может выйти очень интересно. «Эпоха» освещена достаточно ярко. Вам знакома книжка В. И. Дмитриевой «Так было»? Легковесно написана, но есть ценные бытовые детали. Напр., стр. 157 и 172 о страхе рабочих пред Халтуриным.

Не знаю, кем взят и взят ли Салтыков. […]

«Гейне» — лучшая работа из десятка забракованных мною. Пишут — ужасно как в смысле литературной, так и в смысле социальной грамотности.

Рассказ «У моря» — занимал, вероятно, листа два. Редакция «Р[усского] б[огатства]» не возвратила мне его.

В. Г. Короленко отнесся к нему тоже суховато. Якубович говорил мне в 901 или 2-м годах, что он нашел рукопись мою, читал ее и ему рассказ понравился, но что в нем слишком явно и даже резко выражено мое предпочтение «босяков» — крестьянам. Обещал возвратить рукопись мне, но забыл сделать это, а я — не напоминал.

В 15 г. или 16? я нашел несколько черновых страничек этого рассказа, из них получился — «Весельчак». Баринов — один из «действующих лиц» рассказа. В нем я изобразил изумительно противную семью ловцов Кадочкиных, крестьян Сергачского уезда, Нижегород. губ. Во главе семьи — хромой старик 83 лет, ханжа и деспот; он гордился тем, что «мы, Кадочкины, ловцы здесь от годов матушки царицы Елисаветы». Он уже лет 10 не работал, но ежегодно «спускался» на Каспий, с ним — четверо сыновей, все — великаны, силачи и до идиотизма запуганы отцом; три снохи, дочь-вдова с откушенным кончиком языка и мятой, почти непонятной речью, двое внучат и внучка лет 20-ти, полуидиотка, совершенно лишенная чувства стыда. Старик «спускался» потому, что «Исус Христос со апостолами у моря жил», а теперь «вера пошатнулась» и живут у морей «черномазые персюки, калмыки да проклятые махмудки-чечня». Инородцев он ненавидел, всегда плевал вслед им, и вся его семья не допускала инородцев в свою артель. Меня старичок тоже возненавидел зверски. Он был сектант, вроде «пашковца», по воскресеньям заставлял всех своих петь какую-то унылую дичь. На «заводе» у него были поклонники, человек 20. Баринов, лентяй, любитель дарового хлеба, — тоже «примостился» к нему, но скоро был «разоблачен» и позорно изгнан прочь.

О старике можно бы много сказать. Я так хорошо помню его, что мог бы сейчас написать рассказ о нем и его семье. Старший сын — точная копия отца, даже говорил гнусаво, нараспев и бородищу гладил двумя пальцами, как отец. А один из сыновей — иезуит, шпион, доносчик. Бабы-снохи — все красавицы, все суровые, «замоленные» до отупения. Казалось мне, что каждый из этой семьи боится другого, точно каждый совершил преступление, и что, если б не общий всем страх пред стариком, — они брызнули бы во все стороны так далеко друг от друга, чтоб никогда уже не встретиться.

Будьте здоровы.

Р. S. Книги — получил, спасибо! Некоторые — изругал, как видите. Особенно взбесило меня пошлейшее вранье бездарного «Кузьмы». Как можно было выпускать такую чепуху? Ему попадет еще и от живописцев.

10. IV. 33.

1088 И. А. ГРУЗДЕВУ

Дорогой Илья Александрович —

сейчас просмотрел Вашу книжку — «Горький». Думаю, что у меня есть право искренно поздравить Вас: хорошо сделано — крепко, густо, горячо и вкусно. В праве моем хвалить Вас за эту книжку возникает сомнение, ибо — я материал книги. Но — может быть — и материалу, напр., железу, — приятно, когда из него делают топор, плуг? И кость рада, когда мастер-китаец вытачивает из нее красивую вещь?

Я, разумеется, вижу, что меня Вы «разработали» слишком лестно. Нимало не рисуясь и не скромничая надуманно, я полагаю, что значение моей работы вообще — преувеличивается. Однакоже, отвлекаясь от себя, я, литератор, обязан сказать товарищу литератору: книжка написана отлично, она весьма убедительно показывает рост и развитие некой энергии. Затем: в ней на примере «наших разногласий» очень умело показана политическая мудрость Владимира Ленина, его совершенно изумительная проницательность. Значение этих «разногласий», на мой взгляд, — весьма глубоко и может послужить темой для некоторых философических размышлений, ибо грубо «эмпирически», в деле знания действительности, я был, наверное, «опытнее» его, но он — «теоретик» — оказался неизмеримо глубже и лучше знающим русскую действительность, хотя сам не однажды жаловался, что знает ее — «мало».

Мне кажется, что здесь «разноречие» не только в силе познающего разума и в несокрушимой правильности теории, а в чем-то еще, кроме этого. Это «еще» может быть высотой точки наблюдения, которая возможна только при наличии редкого умения смотреть на настоящее из будущего. И мне думается, что именно эта высота, это умение и должны послужить основой того «социалистического реализма», о котором у нас начинают говорить как о новом и необходимом для нашей литературы.

Затем разрешите отметить некоторые маловажные неточности книги Вашей.

Стр. 10. Училище — не «ремесленное», а двухклассная «приходская школа», типичная для той поры. В «Детстве» указано, что до Канавинской школы я учился месяца два в Нижнем, в «Ямской приходской школе», «учение» прервалось, — заболел оспой.

12-я стр. «Фильдинг» — попал в число книг Смурого незаконно, тут я напутал, смешав Фильдинга с кем-то другим, м. б. — Фенимором Купером.

Если не ошибаюсь — у нас переведена только «История Тома Джонса найденыша» и — гораздо позднее.

21-я стр. Пулю вырезал мне из-под кожи спины ординатор Плюшков, тотчас же, как только меня привезли в больницу. Студентский явился на третий день с группой студентов, обошелся со мной очень грубо и сказал, что я — «к утру буду готов», что-то в этом роде. Оскорбленный его отношением, я выпил хлорал-гидрат, большую склянку, стоявшую на столике около койки, после чего мне, кажется, промывали желудок. О личности Студент-ского и его поведении на фронте русско-турецкой войны в «Отечеств[енных] записках» 80 или 81 г. была статья врача Некрасовой.

23 стр. С Каспия не возвращался в Казань, а — в Царицын, откуда Началов, Мих. Яковлевич, и направил меня сторожем на ст. Добринка, Грязе-Царицынской ж. д.

24 стр. Сомов — не «бывший студент». Он учился, кажется, в каком-то из аристократических лицеев или институтов, саратовский дворянин и любил изредка напоминать о своем дворянстве. В молодости знал Боборыкина, изображен им под фамилией Ломов в романе «Солидные добродетели». В Париже работал с Мечниковым у Элизе Реклю. Был в ссылке, в Ялуторовске, вместе с Каронйным-Петропавловским. Когда я познакомился с ним, ему было лет 45.

34 стр. «Черный» — фамилия казака.

44 стр. В Нижний я поехал не по приглашению «Ниж[егородского] листка», а по предложению издателя «Одесских новостей» Маракуева, корреспондентом на выставку.

51 стр. Не Деридо, а Дерид Петро.

70 стр. «Боевая дружина» — 12 ч[еловек] — введена была ко мне Л. Красиным, для охраны квартиры, «черная сотня» угрожала разгромить ее, а профессор М. Тихвинский фабриковал на ней бомбы. Об этой квартире может рассказать В. А. Десницкий.

78 стр. М. Виленов — один из рабочих, приехавший на Капри учиться, раньше этого он на острове не был. Идея школы принадлежит не ему. В ту пору на Капри жили Богданов, Луначарский. В Париж к Ленину Михаил поехал по соглашению со мной.

87 стр. «За мир» я не выступал ни с каких позиций, это для меня новость. Вероятно, было что-то выдумано иностранной прессой.

О фотоснимках.

16 стр. Дом — не тот. Это — дома Свечникова и Краснопольского — забитый тесом. Дом деда — дальше к полю.

28 стр. Весьма сомневаюсь, чтоб это был Семенов. И непохож, да и «окружение» странное, не его. Да и едва ли разрешил бы он себе сняться в «окружении». Мизантроп был. Замечательно удачно и похоже изобразил его художник Дехтерев в книжке «Хозяин», «26», «Мальва», изд. 33 г.

Вместо Нижнего следовало бы дать кусок Выставки.

Дом в Адирондаксе тоже «не тот». В этом жили мы несколько дней, а большую часть времени — в лесу, в забавной хибарке.

Все эти поправки — мало значительны, но, м. б., годятся Вам для большой книги. Кстати: в ней Вам, вероятно, придется говорить о моем отношении к «марксистам» «Самарского вестника». По этому поводу считаю нужным сообщить следующее:

«Самарская газета» издавалась антрепренером театра Новиковым, затем перешла за долги купцу Костерику, молодому человеку не очень плохих качеств. «Самарский вестник» издавал помещик и бывший земский начальник Реутовский. Его представителем в редакции, на правах секретаря и администратора, был некто Валле де-Бар, личность темная и, наверное, беззаконно присвоившая себе дворянское «де». Клубный игрок в карты, играл с цензором Дмитриевым, редакции газеты — не мешал, сотрудники — между собою — именовали его «милым прохвостом». П. П Маслов в 95 г., кажется, еще не был в составе редакции. Чириков не сотрудничал в этой газете, он марксистов — не любил. Не любил их и я, как людей, а — почему, «следуют пункты». Циммерман-Гвоздев напечатал книгу «Кулачество-ростовщичество», в которой доказывалось, что кулак и ростовщик — прогрессивное явление, ибо они «концентрируют капитал». Циммерман был бородатый красавец типа прусского солдата 70–71 г., высокий, могучий и настолько законченно глупый, что даже казался мудрецом. Его очень любили самарские купчихи среднего возраста. Книга и разговорчики его возмущали меня. Я его обидел: написал и послал ему грубоватую басенку, он ответил мне в своей газете, помнится — стихами же, первая строка их: «Хаврониус, ругатель закоснелый» — чужая строка, но я начал мою басню тоже чужой строчкой.

Мих. Григорьева я знал еще в Казани, когда он был реалистом. Впоследствии он — управляющий нижегородской конторой «Пароходства по Волге» и автор весьма суровых «декретов» по адресу матросов и служащих пароходства. Меньшевик. Кажется — жив еще, работает у нас, в Гамбурге.

Клавтон — молодой щеголь, английского типа, таков же и Керчикер. Оба они вместе с Валле де-Баром вели довольно «веселую жизнь» купно с купеческой молодежью. Клавтон расстрелян в Сибири как «колчаковец». О Керчикере — ничего не знаю. Был там еще Пигеев, статистик, человек мутный и страдавший от неутоленной любви. Не нравились все они мне потому, что я находил их недостаточно «демократичными», а не потому, что они марксисты. В качестве «вовлюбивших истину новую» они казались мне слишком высокомерными и — «прильпе учение разуму, не возжгло сердца их». В общем же взаимоотношения ваши отнюдь не были враждебными, и, когда я, поссорившись с редакторами «Самар[ской] газеты», ушел из нее, — Мих. Григорьев приглашал меня — от лица всей редакции — сотрудничать в «Сам[арском] вестнике». Но я уже согласился работать на «Всероссийской выставке» в Нижнем для «Одесских новостей» — по 200 р. в месяц, а не по 800, — такие гонорары в ту пору, вероятно, только во сне снились. Амфитеатров, будучи в чине «комиссара печати» на Выставке, получал у Суворина 500.

77—8 стр. П. П. Маслов в статье «Родословная современной молодежи», «Сам. вестник», 28. I. 96 г., говорит о полемике между самарскими студентами и «Самарск. газетой» по поводу современной молодежи, которую Иегудиил Хламида и Эс Пе — Степан Петров-Скиталец — «обвиняют во всех смертных грехах».

Скиталец — в стихах, а я — в прозе, мы действительно резко писали о молодежи, включая в одни скобки и студентов и «горчишников» — молодое мещанство хулиганского направления. Летом 95-го г. в окружном суде судилась и была осуждена группа «горчишников», которые изнасиловали и убили девицу добропорядочного поведения. Тем же летом содержательница публичного дома Орина Солдатова утопила в Волге «на глазах публики Струковского сада и среди белого дня» одну из девиц ее учреждения. В этом акте принимали участие пьяные студенты, дети местных купцов. Об этой Орине см. плохой фельетон Линева-Далина «Самарская волчица» — в газете Пороховщикова «Русская жизнь», — материал и собранные нами показания очевидцев утопления девицы был послан ему, потому что самарская цензура запрещала писать по этому поводу. Вообще в 95 г. Самара изобиловала скандальными кутежами и хулиганскими выходками молодежи, и в Самаре, городе сугубо купеческом, но торговом, а не промышленном, трудно было «подметить формирование новой молодежи»; Н. Ангарский в книжке «Легальный марксизм», изд. «Недра», выпуск 1-й, 925 г., зря упрекает меня в том, что я не «подметил». Нечего было подмечать.

Перегруженная и перепутанная память моя, замечаю, начинает пошаливать, иногда соединяя надуманное с действительно бывшим. Но у меня все еще сильна зрительная память — на фигуры, лица, на пейзаж, и она позволяет мне корректировать ошибки памяти разума.

Книжка для детей составлена неудачно, но я не знаю, как можно сделать лучше. «Пожары» 22 г. целиком не годятся детям и могут соблазнить на поджоги. Поместите лучше «Пожар» 15-го. Тоже слабая вещь. Нет ли чего другого, интереснее.

Приехали Маршак, Никулин из Турции, рассказывают множество интересного. Жить надобно долго, И. А., и Вам надо лечиться. У Вас в Ленинграде есть маг и чародей — Алексей Дмитриевич! Сперанский, — Вы бы посоветовались с ним о Вашей печенке. Человек он — гениальный.

Известно ли Вам о работах проф. Лебедева с нервномозговой клеткой? Чудеса!

Крепко жму руку

13. IV. 33.

1089 Л. А. АРГУТИНСКОЙ

Л. Аргутинской.

Книжку Вашу прочитал.

Вас не должно удивлять, что на это мне потребовалось три месяца: я читаю книги и рукописи в порядке их поступления, но порядок этот нарушается спешностью.

Мне Ваша книжка — понравилась, написана просто, почти без фокусов словесных, без той противной литературщины, которая — к сожалению — все больше соблазняет нашу молодежь. Если Вы в работе над второй частью будете еще более строго следить за простотой и точностью языка, это сделает вторую часть лучше первой.

К достоинствам работы Вашей относится и то, что хотя Вы пишете от «первого лица», но Ваше «я» не очень вылезает на первый план. Это говорит о том, что Вы уважаете Ваш материал и что Ваше сознание равенства с людями — искренно, что историческое значение героев, боевых товарищей Ваших, Вами хорошо понято. «Я» — тоже герой, но — в меру, хотя — местами — оно у Вас несколько приподнято, подчеркнуто, но я думаю, что это — по неопытности в работе, а не по желанию изобразить себя выше своего действительного роста. У нас молодежь, ведя рассказ о людях, обычно выделяет себя — свое «я» — в сторону и на некую высоту, ошибочно полагая, что это — обязательно как прием творчества, и в то же время удовлетворяя желание показать себя миру хорошеньким и умненьким более, чем все другие. Это очень неприятная отрыжка индивидуализма. Надо видеть себя в ряду своих героев и чувствовать себя не только их верным товарищем, но — немножко — и учеником, ибо каждый из нас — ученик множества людей. Разумеется, это ученичество может быть и плохим и хорошим, и вот определить, когда и чем оно плохо, когда и чем хорошо, — это дело «я». Мне кажется, что Вы понимаете, когда оно хорошо, когда плохо.

К чести Вашей: Зелинский застрелил жену — дело скверное! Вы, женщина, спрятали свое возмущение этим убийством, показав, как его осудили другие товарищи. Это — правильно Другой или другая на Вашем месте обязательно присыпали бы к этому факту массу ненужных и пустых слов

Ну вот, достаточно! Очень радует меня, что женщины постепенно входят в литературу. Мало еще их, а все-таки уже заметны.

Привет. Жму руку.

4. IV. 33.

1090 Г. С. ФИШУ

Геннадию Фиш.

«Падение Кимас-озера» я читал в журнале. Сейчас снова просмотрел книжку. Подробно писать — не могу, собираюсь в Москву.

В общем — книжка хорошая. Написано просто, живо, серьезно и — «духоподъемно». Последнее — особенно ценно в наши дни, когда обстоятельства угрожают дракой. За последние дни я прочитал около десятка книжек, посвященных Красной Армии в героическом ее прошлом и в настоящем ее росте. Прочитал и книжку Аргутинской «Огненный путь». Впечатление такое: мы начинаем создавать красноармейскую художественную литературу, какой нигде не было и — нет. В ряде этих книг Ваша — из лучших. Кое-где Вы недостаточно экономны в словах и как будто заботитесь о том, чтоб, читая Вас, человек думал как можно меньше. Это — зря. Нужно немножко недосказывать, предоставлять читателю право шевелить мозгом, — так он лучше поймет, большему научится.

Желаю Вам успехов в дальнейшей работе.

Но — не торопитесь.

6. V. 33.

1091 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

Получил письмо Ваше, дорогой друг и неутомимый боец, чувствую в словах Ваших гнев и горечь, но — ни одной ноты усталости от борьбы, которую Вы так мужественно ведете.

Очень тяжелые дни приходится нам переживать, и, вероятно, они будут еще тяжелее, еще более тесно наполнены идиотизмом варварства мещан, их трусостью, бесчеловечной и бессмысленной жестокостью. Позорная история этих дней будет написана рукою сурово справедливой, и много в этой истории будет посвящено великолепных страниц автору «Жан-Кристофа», одному из тех немногих, имя каждого из коих достойно величайшего титула — Человек Человечества. Вы, конечно, поймете, каким чувством вызваны эти мои слова.

Вое, что сейчас творится в Европе и — под ее разлагающим влиянием — на Востоке, да и всюду в мире, показывает нам, до чего трагикомически не прочны основы буржуазной, своекорыстной, классовой культуры. Вы знаете: я — марксист, не потому, что читал Маркса, кстати скажу: я мало читал его, да и вообще в книгах я ищу не поучения, а наслаждения красотой и силою разума. Ложь, лицемерие, грязный ужас классового строя я воспринимал непосредственно от явлений жизни, ст фактов быта. Поэтому происходящее в наши дни, возбуждая отвращение, не очень изумляет меня. По всем посылкам, которые наблюдал я за полсотни лет сознательной моей жизни, явствовало, что вывод из этих посылок должен быть грозным и сокрушительным. И — вот он, вывод: в стране Гёте, Гумбольдта, Гельмгольца и целого ряда колоссально талантливых людей, чудесных мастеров и основоположников культуры, — в этой стране всей жизнью ее безответственно, варварски командует крикливый авантюрист, человечишко плоского ума, бездарный подражатель искусного актера Бенито Муссолини. В этой стране, где проповедовалась идея культурной гегемонии немецких мещан над мещанами всей Европы, — теперь проповедуется отказ от культуры, возвращение назад, даже не к средневековью, а — ко временам Нибелунгов. Кто-то уже кричит: долой Христа! Возвратимся к Вотану! Это — на мой взгляд — уже юмористика, «комическое антре» клоуна. Не заметно, чтоб этот крик волновал «наместника Христа на земле», князя самой хитрой и сильной церкви, столь чуткого ко всему, что творится в Союзе Советов, где антикультурная деятельность малограмотных попов все еще не прекращена.

И снова — гонение на евреев! Позор этого гонения лежал до Октябрьской революции на России, на ее «диком, варварском народе», который вообще не знал еврея, ибо еврей в деревнях — не жил. И вот Германия 20-го века заимствовала этот позор от «варварского» народа. Какая дьявольская гримаса.

Хотелось бы очень долго беседовать с Вами, дорогой Роллан, но — я должен собираться в Москву. Еду послезавтра морем на Одессу. Мне полезно будет покачаться неделю на товарном пароходе. Море я люблю. И — устал за эту зиму. В Москве буду заниматься реорганизацией литературы для детей, они настоятельно и справедливо требуют расширения тем. Затем будем строить Институт по изучению всемирной литературы и европейских языков. Работы в Москве — гора!

Пришлю Вам отчет по работе спасения «Малыгина» — безумно героическое дело. Не нужен ли отчет о процессе англичан? Есть на английском языке. Интересный процесс.

Тотчас по приезде узнаю о Викторе Серже и сообщу Вам.

Крепко жму Вашу руку.

6. V. 33.

Р. S. Непрерывное развитие и углубление культуры будет возможно только тогда, когда вся масса трудового населения земли примет непосредственное, всестороннее и свободное участие в культурном творчестве — не так ли?

1092 В. А. ДЕСНИЦКОМУ

Василий Алексеевич!

Вам известно, что товарищи мои, большевики, увлеченные фабрикацией всяческих чудес, превратили меня, литератора, в географическое и административное понятие. Ты сообщил мне, что в Ленинграде готовится к печати сборник, посвященный археологическим изысканиям В Горьковском крае. Историко-культурное значение краеведения — дело серьезное, необходимое, и я долгом своим считаю всячески оному делу способствовать. А посему, получив на-днях из рук Е. П. Пешковой кучу различных старинных писем, предлагаю для сборника два письма Н. К. Михайловского и четыре П. Ф. Якубовича, — будьте добры, дорогой мой, пересунуть их редакторам сборника.

К письмам Якубовича следовало бы сделать кое-какие дополнения, но — некогда мне, я так оброс и продолжаю обрастать «делами», что все менее чувствую себя литератором, все более делопроизводителем, и не столько человеком, сколько — «краем». Вообще — «доведен до крайности» в смысле утраты времени для работы литературной. Так пусть «по крайней мере» хоть эти интересные письма напомнят читателям о времени, когда я влезал в литературу — осиное гнездо, каким она была, есть и, кажется, еще долго пребудет.

Письма «не без юмора». Особенно забавен прием, коим Якубович убеждал меня перешагнуть из «поганого» места — «Жизни» — в «святое место», сиречь в «Русское богатство». В 901 г., при встрече личной у Михайловского, в день рождения последнего, Якубович, сидя плечо в плечо со мною, заявил, между прочим, что он окончательно убедился в моей зараженности марксизмом и что «история никогда не простит мне измены народу». А беседа началась так незабываемо: «Вот вы какой!» — «А вы думали, я — хуже?» — «Читаете «Искру»?» — «Как же, читаю». — «А я — рву ее, рву и жгу». — «Разрешите пожалеть об этом». — «Себя пожалейте», — посоветовал он мне и прочитал мне весьма горячо длинную нотацию со ссылкой на стихи Некрасова, а также — на свои. Убежденнейший был человек! И стихи свои любил беззаветно.

Обидел я его сопоставлением «Мира отверженных» с «Мертвым домом». Между этими книгами почти 50 лет расстояния. И — странно! — у Достоевского каторжники грамотны, здоровы, а у Мельшиина — грамотных мало, хотя за 50 лет количество их должно бы вырасти, а качество измениться не так, как показано Мельшиным. Он возразил на это указание сердито: в «Мертвом доме» жили, по преимуществу, крепостные мужики, «народище здоровый», а в «Мире отверженных» — отверженные деревни после реформы 61 г., испорченные городом «ваши» — т. е. мои — «герои». Я признал, что это «полуправильно», а — не совсем, а он сказал, что «революцию делают рыцари духа, а не босяки», и на мое возражение, что я босяков революционерами не вижу, не считаю, он убежденно крикнул: «Нет, считаете, да, да, считаете, и это развращает молодежь. Вы анархист, вот что!» После чего мы выпили по стакану красного вина — удельного, № 18. В. Г. Короленко говорил мне, что эта беседа Якубовичем записана и легла в основу его статьи о марксистах, но автора уговорили не печатать ее. Вероятно, она сохранилась в архиве «Рус[ского] богатства» или Якубовича. В 14 г. мне напомнил эту стычку приятель мой по Тифлису Н. М. Флеров, бывший активным членом молодой «Народной воли» — организации Якубовича, — впоследствии эсдек.

Флеров видел Якубовича незадолго до его смерти уже больного, но и больной, он все-таки изругал Флерова за «измену». Крепкий был человек Петр Филиппович.

1093 3. МОРИНОЙ

Зинаиде Мориной.

Литвуз, о котором Вы пишете, существует только в проекте, а когда он начнет реально существовать — не знаю.

Очень советую: учитесь, не ожидая открытия литвуза, читайте, спорьте, попробуйте переводить с абхазского языка на русский, займитесь изучением народной — устной — поэзии, собирайте и записывайте абхазские песни, сказки, легенды, описывайте древние обряды и т. д.

Все это называется изучением «фольклора» — устного творчества народных, по преимуществу, трудовых масс. И это может много дать не только Вам персонально, а и ознакомить многих людей с прошлым Абхазии.

Запоздал ответить Вам потому, что отвечаю «в порядке очереди».

Будьте здоровы.

3. VIII. 33.

1094 И. А. ГРУЗДЕВУ

Дорогой Илья Александрович —

поставленный Вами вопрос о давлении «народнических тенденций в редакциях провинциальных газет» второй половины 90-х годов — весьма интересный вопрос. Кое-какие намеки на факт этого давления Вы почувствуете в книжке П. П. Перцова, только что изданной «Академией». П. П. Крючков вышлет Вам копии писем Якубовича-Мельшина ко мне, — письма эти я на-днях получил от Е[катерины] Павловны. Они, как увидите, относятся ко времени более позднему, но тоже на эту тему и очень характерно говорят о приемах воздействия на инако чувствующих. В таком тоне и таким приемом действовали на молодежь — знакомых мне Викторина Арефьева, Ник. Сикорского, Якова Ситникова — редактор «Саратов[ского] дневника» Сараханов и также — метче Сараханона, но упрямей, настойчивей — Дробыш-Дробышевский, редактор «Волгаря», «Волжского вестника», «Нижегородского листка», «Самарской газеты». Многое, наверное, мог бы рассказать Ив. Ив. Попов, редактор «Восточного обозрения», он еще жив, недавно вышел первый том его воспоминаний, их — три тома. Существовали странствующие рыцари народничества, люди типа Якубовича: беллетрист из офицеров гвардии, б. народоволец Ив. Ив… Сведенцев — «Иванович», Старостин-Маненков, Александр Вас. Панов — романтики и фанатики народничества. Эти трое были особенно активными деятелями провинциальной печати, корреспондировали, воспитывали корреспондентов, редактируя их рукописи, и вообще «хранили заветы». Было бесполезно убеждать их в том, что теоретическое оружие их притупилось, заржавело, к бою не пригодно, хотя и оглушает.

Лично я — весьма и трижды в разное время — страдал от педагогики Дробыша, с коим в 96 г. поссорился и ушел из «Самарской газеты», — он заместил в ней Ашешова. Я пришлю Вам письмо В. Г. Короленко, характеризующее Дробыша. Разумеется, я не хочу и не могу о себе лично сказать, что я теоретически состязался с фанатиками народничества, но мне было несвойственно и даже несколько противно жалостливое отношение к мужику, «изнуренному гнетом самодержавия», «богоносцу», у коего я покупал на базаре дрова и говядину и жизнь коего знал не по литературе. Будущие кадеты, типа Ещина, Ашешова, тоже прикрывали свой либерализм идеями народничества, которые впоследствии отразились в неославянофильстве и национализме Милюкова — Струве и Кº. Не однажды эти идеи являлись предо мною в облачении сугубо анекдотическом, так, например, в 96 г. группа аграриев и промышленников, членов «Всероссийского торг[ово]-пром[ышленного] съезда», устроила небольшой, человек на 40, должно быть, «примирительный» банкет в гостинице «Восточный базар». Выпили, не все, что можно выпить, но — много. Весьма подробно говорили о народе — какой он хороший! И вот встал огромного роста воронежский помещик, коннозаводчик, с большим животом, скрепленным почему-то двумя золотыми цепочками, лысый, красноносый, и рыдающим басом начал читать:

и — больше не хватило сил — заплакал горько! Читал он именно так, как мною написано: и-и-и, у-у-у! Прослезились с ним и еще некоторые. Нижегородец Яргомский предложил тост за Некрасова, кто-то крикнул: «За Менделеева!» На этом противоречии едва не поссорились. Анекдоту этому предшествовали весьма обильные лирические речи аграриев о мужике на заседаниях съезда.

Далее вспоминаю визит мой с Поссе к Милюкову зимою 900 или 901 г. Мы пришли просить у него «Очерки по истории культуры» для «Жизни». Очерков он не дал, но прочитал нам маленькую лекцию о народничестве как своеобразном и глубоко национальном русском течении мысли.

Лично мне кажется, что хотя в 80–90 гг. народничество как «настроение» шло на убыль, но никогда не прерывалось, легло в основу идей Виктора Чернова и могло бы вдохновить фашизм, да, вероятно, и вдохновляет понемножку.

Не думаю, что ответил на вопрос Ваш так обстоятельно, как он того требует, но — тороплюсь! Прилагаю копию письма моего — еще не посланного — Десницкому.

И еще — куриоза ради — прилагаю неоспоримо подлинные и постыдные стишки Горького.

Будьте здоровы.

Собираюсь к Вам. Погода здесь — сырая, серая, и все время вздыхает эдакий ядовитый ветерок.

1095 В. Т. ЖАКОВОй

Внимание, девица Жакова, Вера!

Немедленно по получении сего моего приказа начните: собирать факты, кои — в одну сторону — свидетельствуют об инициативе различных «мелких» людей, а в другую сторону — о том, как эту инициативу не понимали и подавляли.

Имею в виду пономаря, который «изобрел огнедышащую машину в 1772 г.», как сказано в письме Вашем, окаянная душа! Вот таких пономарей, Фультонов и прочих сего ряда, соберите десятка три, четыре и подумайте: не окажется ли возможным установить, что разный мелкий, «ничтожного положения народ» самосильно пытался ввести или внести в жизнь нечто облегчающее или украшающее ее, — старался за свой страх и бескорыстно послужить делу культуры, а люди «высокого положения» и предельной сытости эти усилия ничтожных игнорировали. Вы — понимаете?

Обдумав сию тему, сядьте и разработайте ее в статье — размером в лист, в полтора. Статью же нужно написать живо и просто, как Вы, чертовка, пишете безумные Ваши письма. Написав статью, Вы притащите ее Горькому М., наместнику Горьковского края, и выслушаете от него различные словесные поношения, после чего статья может быть напечатана.

Вот Вам. А то Вы, девушка, расползаетесь во все стороны, как тень облака, гонимого ветром. Накопляя фактические знания, Вы недостаточно уделяете внимания их социальному смыслу, не ищете его.

Обратите внимание на Зарубина, автора повести «Темные и светлые стороны русской жизни», он был землемер, человек провинциальный, что-то изобретал, изобрел какие-то геофизические измерительные аппараты, кои не нашли применения. О нем в «Отечест[венных] записках» писал Деметр, кажется, в статье «Поездка по Волге». Кулибина не забудьте. Вообще — старайтесь! Хорошо сделаете — куплю полкило конфект, не очень дорогих, разумеется.

До свидания! Надо бы взглянуть — какая Вы теперь? […]

5. VIII. 33.

1096 И. А. СОКОЛЯНОКОМУ

Уважаемый Иван Афанасьевич —

Ваша догадка совершенно правильна: письма, посланные Вами в Сорренто, я не получил, а ждал отклика Вашего и Оли с большим нетерпением, потому что уверен был: Вы сообщите мне нечто глубоко важное и ценное. Так и оказалось: большое Ваше письмо могуче взволновало и обрадовало меня.

Поверьте, дорогой Иван Афанасьевич, что я, человек, грамотность которого бессистемна и поверхностна, вторгаюсь в область изучаемых Вами сложнейших и загадочных явлений нервно-мозговой деятельности человеческого организма не для того, чтоб коллекционировать «чудеса науки» и щеголять «шапочным» знакомством с ними, а также и не для того, чтоб, опираясь на эти чудеса, поднять тонус личного мироощущения, как это делают некоторые. Нет, я слишком стар, чтоб кокетничать «знаниями», а мое мироощущение не требует нагрева чудесами. Просто — я очень люблю «массового человека», людей и, вероятно, больше, чем его, люблю героическую, дерзновенную силу исследующего разума.

Взволнован и обрадован я той частью Вашего письма, где Вы говорите о «емкости человеческого мозга», о «предельном объеме знаний», которые может вместить «массовый человек», о том, что «мозг подавляющего количества современных людей опорочен позорной культурой капиталистической системы отношений» и что «изуверская расовая теория должна быть бита».

Эти прекрасные и неоспоримо правильные мысли не могут не волновать и не радовать, особенно же тогда, когда они утверждаются экспериментально. Они должны быть достоянием «массового человека», ибо его тонус мироощущения необходимо повысить. Нужно, чтоб этот человек имел ясное представление о силе своего мозга, о широчайших возможностях его развития, об условиях, необходимых для свободы этого развития. Нужно, чтоб 160 мил. черепов явились более или менее равносильными и равноценными аккумуляторами самой мощной энергии, созданной органической природой и социальной историей в процессе их развития, — той энергии, которая постепенно открывает и покоряет воле своей все другие энергии космоса. Мне кажется, что уже можно говорить именно об энергиях космических. Вон куда меня метнуло Ваше письмо, дорогой Иван Афанасьевич. Я снова обращаюсь к Вам с убедительной просьбой опубликовать опыт Ваш. Его огромное значение непререкаемо, и необходимость познакомить с ним нашу молодежь — не требует доказательств. Вы не правы, утверждая, что «не умеете рассказать о своей работе», — Ваши письма ко мне опровергают это Ваше утверждение. Пишите так, как будто Вы беседуете с человеком, которого очень любите, и — Вас хорошо поймут. Человек этот — подросток не только физиологически, но и исторически. Но он начинает создавать новую историю и заслуживает всяческой помощи ему. Простите, кажется, я впадаю в тон «учительный».

Указывая, что «идея сверхкомпенсации» вредна и что «это какой-то боженька», Вы, на мой взгляд, совершенно правы. Это — очень старая идея, Вы найдете ее в фольклоре всех народов, и возможно, что она особенно ярко воплощена у нас в отношении нашего крестьянства и мещанства к различным «юродам», «блаженным» и «дурачкам», сиречь — идиотам во всех тех случаях, когда они не жулики, т. е. не притворяются идиотами, как это делали московский «святой» Яков Корейша и многие подобные ему. Признание наукой якобы исключительной одаренности органически дефективных субъектов мне кажется крайне странным для научной мысли. Теологический характер этого признания совершенно ясен. Другое дело, когда это признание исходит от суеверной массы, зараженной предрассудками религии, — от массы, смутно сознающей порочность своей жизни и желающей видеть в среде своей «святых». В одном из моих рассказов — «Нилушка» — некто объясняет это желание святости такими словами. «Жили-были стервы, подлецы, а нажили праведника». Грубо, но—верно.

Эллен Келлер я видел в 906 г. в Нью-Йорке, именно Вильям Джемс — в Бостоне, в Гарварде — посоветовал мне «ознакомиться» с «чудом». Он как-то очень затейливо связывал это «чудо» со своим взглядом: религиозное ощущение мира — постоянная реакция человека на космос, реакция, высоко ценная тем, что гармонизирует человека. Возможно, что я не совсем правильно излагаю его мысль, ибо я по-английски не говорю, речи Джемса мне переводили. Позднее эту его мысль я нашел разработанной в книге Джемса «Многообразие религиозного опыта», — книге, отлично написанной, но по-американски «сумбурной» и, в сущности, не очень ловко «освящающей» опыты жуткого гипертрофического капитализма его страны.

Эл. Келлер вызвала у меня впечатление неприятное, даже — тяжелое: жеманная, очень капризная и, видимо, крайне избалованная девица; говорила она о боге и о том, что бог не одобряет революции. В общем же напомнила мне «блаженненьких» и «святеньких» монашенок и «странниц», которых я наблюдал в деревнях, в монастырях. Окружали ее какие-то старые девы, относясь к ней как будто к попугаю, которого они научили говорить. Был профессор, имя коего я не помню, и толстовец Кеннеди, автор изданных у нас «Посредником» стихов, человек весьма богатый и столь же глупый. Было совершенно ясно, что для окружения Келлер — «бизнес». Очень неприятное воспоминание.

Вот какое длинное послание написал я Вам. Оле тоже напишу вскорости.

Будьте здоровы. Весьма рад, что познакомился с Вами.

25. 8. 33 г.

1097 Ф. П. ХИТРОВСКОМУ

Дорогой Федор Павлович,

я сознаю, что грешно и преступно не отвечать на Ваши письма, сознаю это и — приношу Вам, старец, искреннее мое раскаяние. Однако я не так виноват, как это кажется издали. Вы развили такую скорость деятельности, что угнаться за Вами я физически не мог. Единолично я не вправе решать что-либо, а здесь с решением вопроса о реформе игрушки — не торопятся, и я не ожидаю никаких решений по сему поводу ранее организации Детиздата, который возьмет дело с игрушкой в свои руки. Детиздат окончательно организуется в ближайшие дни.

Альбом вятских глиняных я получил. Это старо и, конечно, не то, что нужно нам. Красочность — единственное их достоинство, а мы должны воспитывать ребят на совершенных формах. Утка должна быть действительной уткой, вовсе не нужно, чтоб она смущала восприятие ребенка своим сходством с поросенком или зайцем. Вятские глиняные лошади — это очень примитивный и уродливый проект настоящей лошади. Нет, это все должно быть изменено в сторону совершенства формы плюс — красочность.

И нужно стремиться к занимательности, нужно, чтоб игрушка вызывала более или менее длительное удивление ребенка, ибо: удивление — начало понимания и путь к познанию. Игрушки делали для того, чтоб ребенок не скучал, не надоедал матери. Вот я только что наблюдал девочку трех лет; отец ее — доктор, мать — юристка, люди, занятые по горло, девочка привыкла жить с игрушками настолько, что общение с человечками ее лет и старше нимало не интересует ее, они ей только мешают жить.

«Моя!» — кричит она, когда касаются игрушек другие дети.

Игрушка развивает в детях унаследованный ими от родителей инстинкт собственности, а собственность, как известно, основа индивидуализма в его зоологических, лисьих и волчьих формах. Мы переходим — постепенно и медленно — к общественным формам воспитания детей, и от нас требуется создание таких игрушек, которые вынуждали бы необходимость группового отношения к ним, игрушкам, т. е. понуждали бы [к] общению, а не разобщению. Иными словами: нужны игрушки, которые требуют групповой игры ими. Чуете? В яслях дети дерутся за право единолично играть тою или иной штучкой. Однообразие штучек — не устраняет порока, а может только создать скуку. Вот в чем дело. И нам нужно очень много, очень серьезно подумать о создании нашей оригинальной игрушки, которая будила бы в детях социальные чувствования и мысли, доказывала бы им пользу, необходимость и занимательность взаимообщения.

Для начала создания новой игрушки я советовал бы дать:

Стадо: вырезанные из дерева фигурки лошадей, коров, овец, свиней, телят; нужно расчленить каждую на части, т. е. дать отдельно голову, шею, ноги, хвост, и пускай ребенок учится соединять части, создавать целое. Так же сделать птиц, мелких грызунов, крупных хищников.

Карту Союза Советов: взять фанеру, как можно разнообразнее окрасить области, районы, места наиболее мощных строек и разрезать карту на мелкие фигурные куски. Красить нужно так: если область окрашена синим — районы следует красить тоже синими тонами, если область — зеленая, районы тоже в зеленых тонах и т. д. Соединяя эти куски, ребята не только будут знать географию своей страны, но и научатся тонко различать цвета и нюансы цветов. Это послужит на пользу нормального развития и остроты органа зрения, что особенно важно для наших детей, которым приходится особенно утомлять глаза обильным чтением книг.

Так же дать карты стран Европы, Америк, Азии, Австралии, островов Тихого океана и пр.

Можно дать отдельно карту лесов и рек европейской части Союза, Сибири, Средней Азии.

Земной шар — из папье-маше, разборный, с показанием содержимого недр земли, различных почв, горных хребтов и т. д.

Машины и станки, наиболее распространенные: паровоз, типографию, ткацкий станок.

Пароход или теплоход — детально разобранный на части.

Образцовый дом, со всей обстановкой.

Фигурки нацменьшинств, в национальных одеяниях, маленькие, чтоб их можно было ставить в соответственные места карты.

Вот с чего следует начать реформу игрушки и затем постепенно усложнять, развивать это дело, руководствуясь лозунгом: игра — путь детей к познанию мира, в котором они живут и который призваны изменять.

Затем нужно позаботиться о выработке новых массовых игр на воздухе, — игр, которые способствовали бы развитию и укреплению физического здоровья ребят.

Пока — все, о дальнейшем — сообщу.

В Нижний я, кажется, все-таки попаду, но не скажу — когда, еще сам не знаю. Пришлите мне сведения о работах конференции игрушечной.

Жму руку.

25. VIII. 33.

1098 А. П. БОНДИНУ

Вчера прочитал Вашу, Алексей Петрович, книгу.

Интересный материал, но обработан плохо: поверхностно, непродуманно. Забыто главное, что следовало показать читателям: не показаны условия труда людей, страдающих «золотой лихорадкой». Вам следовало спуститься хоть с одним из старателей в «дудку», показать его под землей и на земле в непогоду, осенью, под дождем. Не показана и работа на драге и еще многое, что, быть может, хорошо известно уральцам, но неизвестно калужанам, нижегородцам, воронежцам и пр[очим] миллионам русских читателей.

Так как условия труда Вами не показаны, то рабочие у Вас превращаются в революционеров «по щучьему велению», как в сказках. Революционеры у Вас дешевенькой, газетной фабрикации — бумажные. Так как глубина шахты мне, читателю, не показана, — я не верю, что у Ивана, упавшего туда, «все ребрышки перехряпаны», да и весь эпизод падения Ванюшки кажется сочиненным для «драматизма». Романы Макара слишком обильны и однообразны, поиск «умной» жены — неубедителен. Человек упрямый, Макар должен бы и в отношении к женщине показать свое упрямство.

Вам удался только Яков и — отчасти — Наталья, но в любовницы инженера Вы ее приспособили неоправданно. Все остальные фигуры тоже так: начаты — неплохо, затем смазаны обилием чепуховых и невыразительных слов.

Язык у Вас вообще очень шероховат и серенький, не яркий, а расцвечиваете Вы его такими уродствами: «прошаромыживал», «окоп искр», «козлы льнут бодаться», «испучить», «сглызил», «разболакать», «густо прессующий голос», «ставил бутылку в карман», «зависть стухла» и т. д. Книги пишут не для того, чтоб портить русский язык.

Но на протяжении всей книги разбросаны маленькие сценки и черточки, которые говорят, что Вы — человек способный к серьезной работе. Очень хорошо показано издевательское отношение Якова к снохе. А вот Макар — слишком злодей!

Крайне плохо делаете вы, молодежь, выпуская в свет незаконченные книги.

Всего доброго.

1099 Б. А. ДЕХТЕРЕВУ

Б. Дехтереву.

Уважаемый Дехтерев —

среди Ваших рисунков меня очень удивили три: портрет бывшего моего хозяина В. С. Семенова, кормление свиней и плач хозяина над тушами отравленных свиней; удивили меня эти рисунки точностью воспроизведения Вами «натуры», с которой Вы ознакомились только по описанию.

Мне хотелось бы передать рисунки эти в Нижегородский музей, и я очень прошу Вас продать мне их. Я был бы крайне благодарен Вам, если б Вы согласились несколько поправить смазанные места и покрепче зафиксировать рисунки. Папка находится у секретаря моего. Он немедленно заплатит Вам назначенную Вами цену. Если разрешите — я сказал бы, что и все остальные рисунки сделаны мастерски, так же, как и рисунок к роману Панферова. Но девушка из «26» была изящнее, миниатюрней, а Мальва — тоньше, строже, лицо — суровое. Само собою разумеется, что я указываю на это не критикуя и — тем более — не упрекая, а только потому, что поражен сходством портрета «хозяина» с «натурой». Замечательно!

Желаю Вам всего доброго.

11. IX. 33.

1100 В. М. САЯНОВУ

Дорогой Виссарион Михайлович!

Весьма обрадован согласием Марка —? — Азадовского организовать работу по изданию материалов нашего фольклора.

Каков основной смысл издания? Ознакомление нашей молодежи — главнейше литературной — с лучшими образцами устного народного творчества в целях освоения ею коренного русского языка. Этим возлагается на нас обязанность крайне строгого выбора материала.

Начать издание следует с былин и в первую голову дать новогородские — «Буслаева», «Садко» — как наиболее оригинальные. Из киевских обязательно «Илью Муромца», его бунт против Владимира, встречу с «нахвальщиком». В предисловии нужно вскрыть политикоэкономическое наполнение былин и — особенно — их высокое художественное значение.

Мне даже кажется необходимым дать отдельный томик по истории народного словесного творчества, указав на его «всемирность», на связи и совпадения и заимствования тем, а особенно на отражение творчества устного в литературе «писаной». Интересно указать, как образ «богоборца» Прометея, постепенно снижаясь, опустился до Васьки Буслаева с его «кощунством», как народная сказка легла в основу «Декамерона», а народные сатирические песенки о рыцарях отразились в «Дон-Кихоте».

Крайне любопытно отметить, что Фауст первоначально был героем ярмарочных балаганов и примитивных комедий, которые разыгрывали на цеховых праздниках средневековья, эпохи алхимиков, а затем изложить историю развития Фауста от Кристофера Марло до, Гёте и Клингера, а затем снижения: у Крашевского — до «Пана Твардовского», у Поля Мюссе — до «Искателя счастья».

В 1605 г. явился Санчо Панса, в 1613 — Калибан «Бури» Шекспира. В первом случае мы имеем типизацию «здравого смысла» буржуазии., во втором — типизацию «массы», которая заявила о себе в конце XIV в. — восстанием Уота Тайлера, в XV–XVI вв. — крестьянскими войнами в Германии, Московской смутой, «драгонадами» во Франции.

Все это пишется наскоро, схематично, но, я уверен, Вы поймете цель: связать во единый поток факты социальной жизни, их отражение в народном устном творчестве, показать влияние этого творчества на литературу. Весьма стоит подумать над тем, не сродны ли Франсуа Вийон и Жиль Блаз, нет ли чего-то общего между Джефри Чосером «Кентерберийских рассказов» и Санчо Пансой? Нет ли в Обломове кое-чего от сказок об Иване Дураке?

Связи живого с «выдуманным» крайне многообразны и поучительны. Каратаев и Поликушка написаны Л. Толстым не без влияния сказок о дурачке, и вообще этот огромный художник очень пользовался фольклором, см. его «Сказки».

Сам он — весь — тоже материал для будущего романиста.

Думая по этой линии, мы, возможно, открыли бы и показали технику создания крупнейших типов всемирной литературы и, может быть, нашли бы прототипы их в народном творчестве, а это очень подняло бы в глазах литературной молодежи значение фольклора, подвинуло бы ее на изучение устного народного творчества.

Вероятно, М. Азадовский знает, что ценнейший песенный материал надобно искать в архиве Шейна, составителя сборника «Великоросс», и в архиве Якушкина, если таковой архив сохранился. Снегирев, Киреевский, Рыбников и др. собирали песни по большей части от помещичьих хоров, значит — цензурованные помещиком, а затем, наверное, правленные общей цензурой, поэтому подлинный, непричесанный материал надо искать в рукописных сборниках.

В раздел лирики необходимо ввести песни проституток, такие, как «Любила меня мать», «Маруся отравилась», «Я с 15 лет по людям ходила», «Целовали меня, миловали» и т. д., их много.

Полагал бы, что следует дать в юмор и сатиру песни семинаристов и студентов за XIX в. «Частушку» — многие считают «новинкой», а это — неверно, она уже встречается в сборниках первой половины XIX века и позднее — в частности, у Шейна. Частушке современной предшествовала саратовская «матаня», о ней нужно смотреть «Саратовский дневник» начала 90-х годов, статьи Виктора Арефьева, исследователя «матани».

В юмористические и сатирические песни следует включить украинские, типа осмеивающих Москву, напр., посвященное Екатерине II и Потемкину: «Ой что там за шум учинився? То комар да на мухе оженився» и т. д.; песню, посвященную генералу Текелли, Александру I, Николаю I.

Я как будто выхожу из границ фольклора слишком близко к текущей действительности? Но я думаю, что так и надо.

На письмо «подписчика Синякова» нужно ответить, что «Литучеба» будет печатать краткие отчеты о работе оргкома по подготовке съезда.

Ответ Золотухину — прилагаю.

В «Библиотеке поэта» следовало бы дать томик «Ложно-народная песня и романс». Нелединский-Мелецкий, Цыганов, Вельтман, Ростопчина, Жадовская и др.

Я имею в виду такие штуки, как «Ванька Ключник», «Среди лесов дремучих», «Что затуманилась, зоренька ясная» и т. д., вплоть до «Из-за острова на стрежень», «Есть на Волге утес», даже до «Господу богу помолимся, древнюю быль возвестим».

Романсы: «Кольцо души-девицы», «Там, где море вечно плещет», «Стонет сизый голубочек», «Как от ветки родной», «Что он ходит за мной», «Кого-то нет, кого-то жаль» и еще десятки подобных. Среди «поэтов-переводчиков» не вижу Барыковой, Чюминой, Щепкиной-Куперник.

Женщин нашел двух: Павлову и Ростопчину. Надо бы Бунину, Мирру Лохвицкую, вероятно, есть и еще. В XX веке только Гиппиус и Ахматова. Нужно Львову, Шкапскую, вероятно, найдутся и еще.

1101 ТЕАТРУ «ЮНОГО ЗРИТЕЛЯ» В КИЕВЕ

Театру «Юного зрителя».

Киев.

Я отказываюсь разрешить постановку Вашим театром «инсценировки» «Детства».

Я вообще против «инсценировок», ибо они снижают требования публики к драматическому искусству, а среди писателей воспитывают паразитизм и «халтураж». Если встарину допускалось, что обыкновенный жилой дом переделывали в трактир или во что-нибудь еще хуже, — в наши дни такие фокусы недопустимы.

Человек, который «переделывал» «Детство», насытил его малограмотной, сентиментальной «отсебятиной». Бытовые условия 70-х годов ему незнакомы, а ознакомиться с ними он не догадался. Поэтому у него матрос жалуется, что пароход идет «медленно», а пароходы были только что введены и быстроходность их — изумляла. На буксирных пароходах пассажиры, конечно, не ездили. В «Детстве» не сказано, что пароход вел баржу. «Наметка» — зря включена: первые пароходы были неглубокой посадки, а Волга той поры — достаточно многоводна.

Начиная с первой страницы до конца, вся инсценировка наполнена чепухой, и особенно раздражает пошлая сентиментальщина «отсебятины» «инсценировщика».

Эскизы художника Шкляева говорят о том, что у него нет ясного представления о мещанском доме. Дом Каширина, в Нижнем, на Успенском съезде, существует до сего дня, снимки с него многократно публиковались в книгах и газетах. Художнику следовало бы посчитаться с этим фактом, вместо того чтоб самосильно и неумело выдумывать какие-то доисторические жилища. Меня крайне огорчает, что в это деловое предприятие, не имеющее ничего общего с искусством, вовлечены пионеры. Им я отвечу в печати.

1102 А. С. МАКАРЕНКО

Дорогой Антон Семенович —

на мой взгляд, «Поэма» очень удалась Вам. Не говоря о значении ее «сюжета», об интереснейшем материале, Вы сумели весьма удачно разработать этот материал и нашли верный, живой, искренний тон рассказа, в котором юмор Ваш — уместен как нельзя более. Мне кажется, что рукопись не требует серьезной правки, только нужно указать постепенность количественного роста колонистов, а то о «командирах» говорится много, но армии — не видно.

Рукопись нужно издавать. Много ли еще написано у Вас? Нельзя ли первую часть закончить решением переезда в Куряж?

1103 П. Д. СОЛОМЕИНУ

Книжку Вашу, т. Соломеин, я прочитал. Плохая книжка; написана — неумело, поверхностно, непродуманно. Я не виню Вас за это. Вам было сказано: «Пиши!» Вот Вы и написали. Возможно, что, если б у Вас было время хорошо обдумать и прочувствовать материал, — Вы написали бы гораздо лучше. Но времени у Вас было еще меньше, чем литературного уменья — знания литературной техники. В результате: испорчен весьма ценный и оригинальный материал.

Героический поступок пионера Павла Морозова, будучи рассказан более умело и с тою силой, которая обнаружена Морозовым, — получил бы очень широкое социально-воспитательное значение в глазах пионеров. Многие из них, наверное, поняли бы, что если «кровный» родственник является врагом народа, так он уже не родственник, а просто — враг и нет больше никаких причин щадить его. Ваша книжка написана так, что не позволит ни детям, ни взрослым понять глубочайшее значение и социальную новизну факта, рассказанного Вами. Читатель, прочитав ее, скажет: ну, это выдумано, и — плохо выдумано!

Материал — оригинальный и новый, умный — испорчен. Это все равно, как если б Вы из куска золота сделали крючок на дверь курятника или построили бы курятник из кедра, который идет на обжимки карандашей. Люди, которые заставили Вас испортить ценный материал, конечно, виноваты более, чем Вы.

1104 Е. Д. СТАСОВОЙ

Дорогая Елена Дмитриевна!

Горячо поздравляю Вас!

Не часто встречались мы, но после каждой встречи с Вами у меня являлось все более яркое и глубокое впечатление: какой непоколебимый в силе своей революционер, какой крепкий, прекрасный человек эта Елена Стасова! Как проницательно чувствуете Вы врага, как прямолинейно, большевистски резко умеете говорить с ним и о нем!

Я запоздал сказать Вам это, но — запоздал не по своей вине: не знал я, что Вы празднуете тридцатипятилетний юбилей революционной работы Вашей.

Крепко жму руку.

15. X. 1933 г.

1105 П. Ф. ЮДИНУ

Дорогой Юдин!

Мне кажется, что в «Литгазете» следует ввести небольшой постоянный отдел, озаглавив его хотя бы так: «Голоса нашей жизни».

В отделе этом следует публиковать всевозможные заявления, пожелания и требования, предъявляемые к литературе и литераторам со стороны рабочих единиц и коллективов.

Надеюсь, цель таких публикаций ясна. Для примера сообщаю две телеграммы.

Привет.

1106 А. Н. БАХУ

Глубокоуважаемый

Алексей Николаевич —

мне кажется, что статья профессора Павлинова имеет весьма серьезное значение.

Лишних знаний — нет; в разной степени — все знания необходимы людям, тем из них, которые хотят «изменять мир» сообразно и соразмерно росту разума и воли. Чем умнее голова — тем умней должен быть глаз и умнее руки. Проф. Павлинов стремится [сделать] глаза — проницательней, руки — искусней. Очень почтенная, актуальная задача.

Примите сердечный мой привет.

13. XI. 33.

Тессели.

1107 Г. Н. ГРЕБНЕВУ

Григорию Н. Гребневу.

Материал у Вас — отличный, высокой социально-политической ценности. Он — сам по себе — так хорош, что не требует никаких словесных украшений, а Вы разукрасили его и этим понизили его ценность, затемнили его яркость пылью слов. Все эти Петронии, Картуши, Сократы, «мементо мори»[4] и прочее, чем Вы хотели придать мягкость фактам, — все это коленкор на бархате. Материал Ваш требует простого языка, строгой и точной фразы. Примите мой дружеский совет: прочитайте томика два маленьких рассказов Чехова и Мопассана, посмотрите, как они умели «показать товар лицом», не украшая его фольгой и мишурой, а только оттеняя его внутреннюю добротность. Вы обладаете уменьем писать, но оно у Вас — не развито, — «в зачаточном состоянии». Вам следует учиться словесному мастерству — технике литературного дела. Ваш материал достоин того, чтоб над ним серьезно поработать. Если Вам трудно живется, не хватает денег, — возьмите у меня, сядьте куда-нибудь в тихий угол и — работайте. Стоит!

Обратите внимание на следующее: в большинстве очерков Ваших Допр вызывает впечатление учреждения санитарно приличного, а в рассказах о Чернеге вдруг являются вши, грязь и т. д.

Затем: Вы пишете о «медузах в спирте» — нужно, чтоб читатель знал: речь идет не о животных из кишечнополостных, а о мифической медузе Горгоне. Вы вообще напрасно щеголяете медузами и Петрониями, — прекрасно можно обойтись без них.

Я очень советую Вам отнестись серьезно к себе самому да и к материалу, из коего можно сделать отличную книгу. А чтоб ясно было Вам, почему и как именно она должна быть «отлична», — вспомните «Мертвый дом» Достоевского и «В мире отверженных» — Мельшина.

Всего лучшего.