Письма, телеграммы, надписи 1927-1936

1108 Н. Я. МАРРУ

Глубокоуважаемый Николай Яковлевич —

А. Г. Пригожин сообщил мне о Вашем положительном отношении к задаче создать «Историю женщины». Я крайне обрадован этим Вашим отношением, крепко пожимаю Вашу руку и уверен, что с Вашей помощью дело, начинаемое ГАИМКой, будет хорошо сделано.

Еще более радует меня намерение руководимого Вами учреждения приняться за работу создания общей истории культуры, т. е. — истории возникновения и развития той энергии, которая, создавая сокровища культуры материальной и опираясь на них, поставила трудовое человечество пред лицом тех открытий науки, изобретений техники и отражений действительности в искусстве, которыми труженики мира нашего должны коллективно обладать, как это диктует им исторический процесс.

Историю развития этой энергии никто еще не пробовал рассказать, изобразить так, как она этого требует. Вполне естественно, что такую работу начинают в стране, где рост этой силы принимает характер массового явления и где она понимается как самое мощное выявление органической материи, воспламененной в человеке процессами его трудовой деятельности. Мне кажется, что в работе по истории культуры следует сделать то, чего никто еще не пытался сделать, а именно: особенно резко расчленить две тенденции исторического процесса, гениально вскрытые Марксом.

Я имею в виду рабовладельческую, «классовую» тенденцию, которая рассматривает человека только как вместилище физической силы, и не отмеченную буржуазными историками культуры смутную, но идущую из глубокой древности мечту трудового человечества о возможности преодоления всех сопротивлений сил природы интересам человека.

Мечта эта непрерывно выражалась в мечтах о «ковре-самолете», о «сапогах-скороходах», о «живой и мертвой воде», о «Василисах Премудрых», которые создавали чудеса, о людях, которые останавливали движение солнца, течение рек и т. д. и т. п. Фольклор насыщен рассказами о чудесной силе человека, а ведь нет мечты, которая не была бы вызвана к жизни сознанной, но не удовлетворенной потребностью. Мечта трудового человечества о сказочных чудесах имеет основою своей вполне реальное и законное стремление к свободе от каторги бесчеловечного классового труда. В существе, в смысле своем эта мечта — глубоко гуманитарна и, конечно, мало общего имела с «гуманизмом» буржуазия, хотя — возможно — именно она влияла на развитие гуманизма эксплуататоров, первоначально подсказанного гуманизмом жрецов различных религий, — подсказанного из тактических соображений политики церквей, пытавшихся примирить непримиримое: владыку и раба.

Мечту эту мы найдем в работе средневековых алхимиков и, наконец, откроем ее в наши дни, в нашей стране, где буквально сотни и сотни малограмотных людей заняты проектами создания «вечного двигателя». Мы должны показать, как грубо, жестоко и подло классовое общество искажало и гасило эту действительно и единственно гуманитарную «мечту», созданную людями труда, и как это задерживало рост исследующей и созидающей мысли.

Вот, дорогой и уважаемый Николай Яковлевич, кое-какие мои соображения, мне захотелось сообщить их Вам, что я и делаю. Мне думается, что всего меньше мы должны считаться с нормами, канонами и традициями буржуазных специалистов, специализм коих всегда включает в себя более или менее серьезную дозу кретинизма. Мне кажется также, что многие «научно установленные истины» не только выветрились, умерли, оставив после себя только словесную шелуху красивых формулировок, но что вообще, чем быстрее идут процессы жизни, тем краткосрочней бытие «истин». Кстати: как мы видим, напр., в Германии, старые истины вышвыриваются из обихода буржуазной жизни, как изношенные галоши, поспешно фабрикуются новые и — все более отвратительные по цинизму, по бесчеловечию своему.

Мы, Союз Советов, агитируем за внедрение в жизнь величайшей истины, которая прекрасно энергетирует наш трудовой народ и так же мощно должна энергетировать все силы и способности мировой семьи трудящихся.

1109 Н. К КРУПСКОЙ

Дорогая Надежда Константиновна —

из газет узнал, что исполнилось 65 лет Вашей прекрасной, хотя и трудной жизни. Не решаюсь поздравить Вас, но искренно хотел бы, чтоб Вы прожили еще большие года и видели, как успешно «изменяют мир» к лучшему верные друзья и молодые ученики Владимира Ильича, гениальнейшего возбудителя революционной энергии.

Не решаюсь поздравить Вас, потому что мне в этом году стукнет 66 и это очень досадно мне. Страшно хочется жить, работать во всю силу и сверх силы! Изумительное время, дорогой товарищ! Почти каждый день приносит радость сознания неистощимости сил, поражающей талантливости пролетариата и мудрой проницательности его вождей-ленинцев, старых друзей и товарищей Ильича.

В какую мощную фигуру выковался Иосиф Виссарионович!

Крепко обнимаю Вас. Будьте здоровы!

27. II. 34.

1110 О. И. СКОРОХОДОВОЙ

Дорогой товарищ Скороходова,

Ваше письмо, переданное мне Л. Н. Федоровым, я прочитал с великой радостью, и оно еще более углубило мое уважение к Вам, мое восхищение Вами.

Вы для меня не только объект изумительно удачного, научно важного эксперимента, не только яркое доказательство мощности разума, исследующего тайны природы, — нет! Вы для меня являетесь как бы «символом» новой действительности, которую так быстро и мужественно создает наш талантливый трудовой народ — рабочие, крестьяне. Не так давно подавляющее большинство этого народа, обладая органами зрения, слуха и способностью речи, жило под каторжным гнетом самодержавия и капитализма тоже как слепое, глухое и немое.

Но чуть только социалистически научно организованный разум коснулся этой многомиллионной и разноязычной массы, — она выделила и непрерывно выделяет из плоти своей тысячи талантливых и смелых строителей новой жизни. Вы понимаете, что это значит?

Пред миллионами мужчин и женщин всех племен Союза С[оветских] С[оциалистических] республик и областей все шире с каждым годом открываются пути к свободному развитию их сил, талантов, дарований, огромному количеству пассивного мозга предоставлены право и свобода быть активным, беспредельно развивать и повышать свое качество. Этот небывалый в истории процесс возбуждает страх и ненависть сытой буржуазии, возбуждает революционное чувство голодного пролетариата. Ненависть буржуазии к рабочему мы неправильно и слишком мягко именуем звериной, ибо, когда зверь сыт, он — не убивает, а буржуа предельно сыт, но непрерывно и все более яростно убивает рабочих. Иногда бывает так, что сравнительно медленный рост революционного правосознания европейского пролетариата зажигает у меня естественное чувство досады, но в эти минуты я вспоминаю Вас как символ энергии, которая не может не проявить себя активно даже и тогда, когда она физически ограничена.

На фоне грандиозных событий наших дней Ваша личность для меня, литератора — и тем самым немножко фантазера, — приобретает значение именно символа победоносной энергии человеческого разума, ценнейшей энергии, созданной природой — материей — как бы для самопознания.

Я крайне обрадован Вашим убеждением в силе разума и Вашим решением посвятить себя научной работе. Вы всецело правы, говоря, что разум людей растет для того, чтоб победить «разум природы».

Он уже и побеждает, а Вы являетесь одним из ярчайших фактов его побед. И Вы, конечно, должны отдать свои силы на дело оживления и развития пассивного — «бытового» — разума, на дело дальнейшего развития культурно-революционной энергии масс.

Простите, что я замедлил ответить на Ваше письмо, и, несмотря на это, пожалуйста, пишите мне, когда Вам захочется этого. Письма Ваши имеют серьезнейшее значение, а я люблю учиться.

Желаю Вам доброго здоровья, крепко жму руку.

1111 Г. ГРЕКОВОЙ

Могу искренно поздравить Вас, милейшая Галина Грекова: Вы начинаете рассказывать о пережитом значительно лучше, чем в первой рукописи: язык богаче, точнее, фраза — экономней. Это — хорошо, но необходимо еще и еще работать в этом же направлении, ибо Ваш материал требует оформления предельно тщательного и точного. Не обижайтесь, но — мне кажется, что социально-педагогическое, революционное значение Вашего материала Вы понимаете недостаточно глубоко и широко.

Подумайте: 16 лет тому назад Вы — батрачка, — физическая сила, которая протестует против бессмысленного насилия над нею и жаждет полноты физиологических наслаждений, — именно так изображаете Вы себя в рукописи. Ныне Вы — философ, т. е. достигли той высокой степени познания, коя дает Вам право и вменяет в обязанность идеологически формировать и освещать весь опыт прошлого, все разнообразие текущей действительности.

Почему Вы избрали своей специальностью именно философию, а не микологию или ихтиологию? Могу ли я, читатель, думать, что этот выбор — «случайность» и что интеллектуального тяготения к философии у Вас не было? Материалисты-диалектики в «случайности» не верят, но по Вашему рассказу о ходе интеллектуального роста Вашего как будто следует признать, что выбор специальности не обусловлен ни мотивами влияния реального мира, ни внутренним тяготением Вашим, — тяготением субъекта, познающего явления мира.

Основной порок Вашей рукописи в том, что Вы писали ее не как философ, а как бывшая батрачка, и поэтому Вы явно исказили процесс Вашего роста. Исказили тем, что нигде, на всем ее протяжении, не показали, как Суровая действительность выжимала у Вас смутные догадки и думы о ее бессмыслии, об отвратительной ее подлости и жестокости. Кроме боли и обиды после насилий и побоев мужа, Вы должны были чувствовать еще что-то: скажем — недоумение, удивление пред фактами морального и физического истязания человека человеком. Нервная система — источник нашей интеллектуальной энергии — началась с болевых ощущений древнейшего, примитивно организованного куска однородных клеток. Эго же ощущение боли послужило и возбудителем нашей мысли. Вам, философу, не следует забывать, что разум человеческий вырос в процессах труда по реорганизации грубо организованной материи и сам по себе является не чем иным, как тонко организованной и все более тончайше организуемой энергией, извлеченной из материи посредством тысячелетнего разнообразного и тягчайшего труда человеческих масс.

Простите, что вторгаюсь в Вашу область, но это необходимо для того, чтоб убедить Вас: Вы забыли отметить в батрачке ее предрасположение к философии, т. е. запросы ее интеллекта. Вы чрезмерно много отвели места физиологическому началу, но сделали его слепым и бездушным. Я уверен, что еще до того, как Вы начали читать книги, Вы уже не могли жить мечтою только о хороших юбках.

Вами не отмечен и не объяснен факт тяготения к чтению, не показано, как влияла на Вас та или иная книга. Ваша мысль как будто не останавливалась на противоречии книги и жизни, окружавшей Вас. Вам следовало подробнее остановиться на описании Вашего положения в школе: взрослая девица среди мальчиков и девчонок. Что дала Вам книжка Бебеля, первая серьезная книга, прочитанная Вами, да еще книга о женщине?

Вы совсем не дали ничего о Вашем вступлении в комсомол, о работе в нем, не дали описания приезда в Москву, первых впечатлений вуза, первой лекции по истории философии и т. д.

Вообще в рукописи много «зияний», недоговоренностей, часть их отмечена мною на страницах рукописи.

Заключаю: Вам надобно писать не как бывшей батрачке, а как философу, это не значит, что Вы должны философствовать, но необходимо показать, как зародились у Вас первые мысли, обобщающие Ваш опыт.

Мало отведено места фактам гражданской войны. События совершаются неоправданно, люди выскакивают неожиданно, — это можно объяснить торопливостью работы над черновиком книги. Вы можете сделать ее очень хорошо, в этом я не сомневаюсь. Но — надо работать строго обдуманно и тщательно.

Позаботьтесь о точности языка. У Вас есть пристрастие к определению: нежный, нежность. Жажда нежности — понятна, но об этом можно говорить и другими словами.

Повторю еще раз: рукопись убеждает меня, что Вы можете написать очень хорошую книгу.

Всего доброго и крепко жму руку.

3. III. 34.

1112 И. П. ШУХОВУ

Товарищ Шухов —

я прочитал Вашу рукопись, и вот каково мое впечатление.

Вы можете писать очень хорошо; разумеется, об этом я знал уже по «Горькой линии», по «Ненависти».

«Поединок» убеждает меня, что этой книгой Вы могли бы сделать весьма крупный шаг вперед от первых двух книг, «перекрыть» их. Могли бы, но — не сделали.

Посмотрите, как хорошо, уверенно и крепко сделаны Вами начало «Поединка», опубликованная в «Переломе» сцена Дыбина и близнецов, как ярко даны Любка, гармонист, Азаров, Шмурыгин и еще многое.

Но сцена Дыбина — близнецов повторена в сцене Боброва — Канахина, беседа человека с собакой тоже повторена, а это — признак невнимания к материалу или усталости и небрежности. Повторений — много, еще больше ненужных длиннот: длинна беседа Боброва — Татарникова, речь Тургаева, заседание и т. д. А вообще чувствуется торопливость, которая портит повесть. Портит ее и то, что Вы постоянно прерываете последовательность развития событий описаниями — при этом многословными — фактов прошлого времени. Все время читатель, сделав шаг вперед, принуждается Вами возвращаться за версту назад. Этим Вы разрушаете сложившееся впечатление читателя.

Обратите внимание на стр. 70, 129–130, 160 и последние стр. рукописи, все это требует сокращений, переработки, разработки.

Если Вы напечатаете повесть в том виде, какова она есть, Вы ее погубите, а переработав — дадите ценную книгу, — в последнем я убежден.

Очень советую: не торопитесь печатать. Если Вам нужны деньги — возьмите у меня. Я немедля начну хлопотать о квартире для Вас.

Вам следует работать над собой много и серьезно, у Вас хорошее, здоровое, революционное дарование, его необходимо расширить, углубить.

Кармацкая — шаблонна, ей следует придать еще какие-то черты — своеобразия. Некоторые фигуры — напр., Катюша — являются неожиданно, неоправданно, некоторым — напр., Тузику — отведено слишком много места. Сцена Тузика — Гермогена повторяет сцену Боброва — Татарникова. Вообще повесть хаотична, и ясно видишь, что автор не разобрался в материале, недостаточно внимательно и логично распределил его.

Извините непрошенную критику и примите искренное пожелание успеха в работе над повестью.

Жму руку.

5. III. 34.

1113 В. Т. ЖАКОВОЙ

Девушка Вера Жакова!

Прочитал о «Коне». Весьма интересно и хорошо написано. Продолжая в этом духе и по этой линии, Вы можете дать очень ценную книгу ярких иллюстраций к истории русской культуры. Крайне важно отметить, что в далеком прошлом мастерами культуры являлись зачастую такие же простые, «черные» люди, какие создают ее в наши дни, но уж на иной социально-идеологической основе.

Найдите старые гравюры московского Кремля и вообще палатного строения, — иллюстрируем книгу. Давайте Семехина, Горбунова, эмальера Виноградова, крепостных «зодчих», живописцев, музыкантов и т. д. Давайте очерк о Постнике и Барме, Выродкове, Чохове, об Анне Никитиной, монахине Меланье, Софье Ананьевой. Работайте так, чтоб не получалось «коряво», в чем Вы сознаетесь в письме ко мне. Вы девушка даровитая и должны работать очень серьезно, очень тщательно. Это Ваша обязанность не только пред страной, но и пред самою собой. Не торопитесь «написать». Если Вам нужны деньги — возьмите у Крючкова сколько нужно.

Крепко жму руку. Работайте больше, это Вам полезно, девушка в очках.

1114 А. Н. БАХУ

Уважаемый и дорогой Алексей Николаевич —

я виноват пред Вами: запоздал ответить на Ваше письмо. Но делишки мои столь обильны и разнообразны, что иногда я уже кое-что забываю сделать во-время.

По причине крайней загруженности я — к сожалению — не могу дать статью для Вашего журнала. Но Вы предлагаете мне «дать совет, как и что сделать» редакции журнала в разделе «К Всесоюзному съезду писателей»,

Давать Вам советы я, конечно, не решусь, а вот буду усердно просить Вас о следующем:

не может ли кто-либо из членов редакции или сотрудников «Фронта науки и техники» дать статейку на тему «Общее в науке и искусстве», или «Роль интуиции и разума» в этих выявлениях познавательной энергии.

Статья эта может сыграть роль возбудителя в критиках и писателях сознания необходимости более или менее основательного ознакомления с современным состоянием естествознания, с огромной и разнообразной работой советской науки и вообще показать беззаботным литераторам нашим путь к повышению их интеллектуальной квалификации, в чем они крайне нуждаются, но что все еще плохо понимают.

Статью эту должны и можете дать именно вы, деятели науки.

Тот факт, что ВАРНИТСО решило заговорить о литературе, дает мне право уверенно думать, что наука хочет влиять на литературу. Меня лично это искренне радует, ибо соединение всех мастеров культуры в единую силу — давняя моя мечта.

Если «Фронт» даст эту статью, я, разумеется, начну пропагандировать ее основную идею.

Затем было бы крайне полезно, если б группа ученых Вашей организации обратилась к литераторам с вопросом: почему в их произведениях они почти не дают фигур, характеров, типов деятелей науки, а если дают, то — неудачно?

Организующее влияние постановки такого «вопроса в лоб» для Вас, разумеется, ясно, и я очень прошу Вас, дорогой Алексей Николаевич, поставить этот вопрос.

Если я поставлю его — это не будет иметь успеха, я — «свой», литератор, и меня уже не стыдятся. А нужно, чтоб хоть немножко устыдились.

Вот мои просьбы. Это — просьбы к науке о помощи литературе. Она у нас еще не имеет того значения, какое должна иметь, и нам грозит весьма оригинальная, но невеселая возможность — увидеть читателей более грамотными, чем писатели. Сердечно жму руку Вашу.

22. III. 34.

1115 А. П. ВАСИЛЬЕВУ

Андрей Парфенович,

получил я твое письмо и отлично вспомнил тебя, Басаргина, Курнашова, Ковшова, сторожа Черногорова и почти всю братию на снимке, присланном тобою. Не помню только двух крайних с левой стороны.

Значит — живем еще, Парфеныч? И ведь не плохо начали жить и с каждым годом все лучше будем, — растут в стране огромные силы! А помнишь, как вы, черти клетчатые, издевались надо мной, высмеивали меня, когда я говорил, что хозяевами жизни должен быть рабочий народ? Только один Черногоров замогильным басом откликался: «Верно». Он понимал, что, если к умным рукам пристроить умную голову, — можно повернуть жизнь как следует. Вот и повернули!

Хорош народ у нас, Парфеныч! Есть, конечно, немало лентяев, жуликов, лодырей, а — в общем — удивительно хороший народ!

Крепко жму руку, старый приятель, желаю доброго здоровья.

Помнишь, как машиниста водокачки комары заели?

1116 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

Дорогой друг мой,

да, это — правда, я очень редко пишу Вам и весьма смущен тем, что Вы товарищески указали мне на это. Однако Вы ошибетесь, если подумаете, что этим знаменуется понижение моего желания писать Вам, делиться мыслями с Вами.

Я часто думаю: надо написать Роллану, следует сообщить ему о том или об этом, но я — как все активные люди, как и Вы, дорогой мой, — живу в непрерывных вихрях различных волнений.

События в Вене, приезд к нам Димитрова с товарищами, позорное дело Ставиского, все более откровенный цинизм японской военщины, эпопея «Челюскина», литературные споры, выявления пошлости, двоедушия и лицемерия мелких паразитов литературы и еще многое, — поглощая мое время, не дает мне возможности поделиться мыслью с Вами. А пресса, сообщая о выступлениях Ваших, успокаивает: Ромэн Роллан «в полной боевой форме», на пути, мужественно избранном его волей.

Успокаивает и то, что рядом с Вами Мария Павловна. Я почти не знаю ее лично, но очень много слышал о ней хорошего и, право, рад, что около Вас такой ясный человек, «умная душа».

Занят я множеством работы до смешного и даже — до неприличия: в Малом театре с начала сезона идет моя пьеса «Враги», а я ни одного раза не был на репетициях и еще не видел спектакля. Артисты, конечно, обижены.

Написал, между прочим, маленькую брошюрку, посылаю ее Вам. Ее издали для колхозов тиражом в полмиллиона, и это — уже мало в стране, еще недавно — полуграмотной.

Вышел и моментально исчез Ваш 15-й том.

Очень прилично издаются Стендаль, Бальзак, скоро пошлю Вам альбом отличных рисунков Боклевского к роману «В лесах» земляка моего Андрея Печерского и для М[арии] П[авловны] — «Евгения Онегина» в издании «Академии».

Через два года — 100-летие смерти Пушкина, память поэта намерены почтить достойно его. Организуется университет его имени, специально посвященный изучению истории фольклора и литературы всех народов, эпох, это давняя моя мечта.

Кадры литераторов непрерывно пополняются талантливой молодежью, общий порок которой — отсутствие исторических знаний, а также слабость техники. Эти пороки и заставили меня снова поднять вопрос о необходимости повышения качества литературы.

Рост количества талантливых людей продолжает удивлять меня. Расскажу такой факт: в один из колхозов Нижней Волги является уроженец местной деревни, парень 23-х лет. Он — сирота, с детства — «беспризорник», бродяга. Крестьяне встретили его недружелюбно, однако — людей всюду не хватает, и он получил работу. В первый же год он предложил колхозникам электрифицировать деревню. Не поверили, но сказали: попробуй! Результат: деревня была освещена. В тот же год беспризорник Минаев соединил все избы мужиков радиотелефоном, и старики стали снимать пред ним шапки и обращаться к нему почтительно, именуя его по имени-отчеству: Николай Филиппович.

Далее Минаев изобретает соломотаску и снопоуборку, применение этих его машин освобождает в области Нижней Волги 75 тысяч людей от излишнего труда. Минаев становится знаменитостью, к нему идут «послы» из колхозов всей области, со Средней Волги, Северн[ого] Кавказа: делай машины! Но местное начальство, обнаружив классическое чиновничье тупоумие, не помогает парню в его работе, и это приводит его в буйное настроение: к чорту всё! Он ломает свои машины и хочет снова уйти бродяжить. В этот момент его застает московский литератор Козьма Горбунов, случайно заглянувший в колхоз. Минаева вызывают в Москву. В Наркомземе устраивается заседание, рассматривают чертежи машин и постановляют: издать чертежи в количестве 150 тысяч, с объяснением, как надобно строить их, и разослать по колхозам. Машины настолько просты, что крестьяне могут сами делать их. Минаеву дано 8 т. руб. на устройство опытной учебной мастерской, 250 в месяц, и его обязали подготовиться в течение года по «Университету на дому» к сдаче экзамена в техвуз. Выслушав это постановление, парень от радости заплакал и, ударив кулаком по столу, решительно заявил: «Теперь я все сделаю!»

Он — не исключение, таких появляется не мало в различных областях. Самодеятельность единиц и групп становится обычным явлением.

В Ярославле от города до фабрик — четыре километра, и — не было линии трамвая. 600 человек рабочих, собрав изношенные рельсы и обрезки их, строят новую линию в двое суток.

В колхозах растет вкус к городской культуре: строятся дома для общественных собраний — «клубы», строятся библиотеки, кино, театры. Хотя и не быстро, но все-таки очень заметно женщины освобождаются от домашнего труда, устраивая общественные прачечные, хлебопекарни и т. д. Любопытная деталь — выходя на работу в поле, бригады женщин надевают лучшие свои костюмы, каждая не желает быть одетой хуже других. Лично мне, не плохо знающему быт старой деревни, несколько смешно видеть деревенских девиц с накрашенными губами, в чулках искусственного шелка и в городских ботинках. Я слишком хорошо помню лапти и помню, как зверски мужья били жен. А теперь — «достаточно одного удара, чтоб жена потребовала «развод».

Поверьте, дорогой друг, это не я сожалею. Я не бил женщин, за исключением случая, когда увидел, что пьяная нянька носит моего сына вниз головой и он уже в таком состоянии, что даже не плачет, не кричит. Ну, я ее ударил, и если не убил, так потому только, что испугался — жив ли мальчик? Ему было около двух лет. Теперь у него — две дочери, Марфа и Дарья.

Ну, вот сколько я написал Вам, и писалось с великим удовольствием, ибо я очень высоко ценю Вас, люблю и дорожу Вашей дружбой.

Крепко жму руку.

21. IV. 34.

1117 В. Т. ЖАКОВОЙ

Дорогая девушка Жакова Вера!

Вы очень торопитесь. Торопитесь не только писать, но и думать, а привычка думать поспешно может — незаметно для Вас — разбить, рассеять Ваше литературное дарование, да и Ваш вкус к истории.

Касаясь материала весьма ценного и нового, Вы оставляете на нем следы Ваших пальчиков, — не более этого. А материал заслуживает серьезного к нему отношения, тщательной обработки.

В новелетте о Д’Эсте — в самом ее начале — Вам следовало бы дать хотя бы страничку о герцогах Феррары, о их родстве с королями Франции, о «Паризине». Рассказывая о Строганове, необходимо упомянуть о русских «якобинцах» во французской революции, — один из таковых изображен в романе Загуляева «Русский якобинец».

Жильер Ромм кончил жизнь свою провинциальным антикваром и, кажется, пред этим — занимался искусством медальера. «Судьбы людей отражают смысл или бессмыслицу истории», как правильно сказано Л. Стерном.

Не торопитесь, Верочка, дитя мое! Литература — это труднее, чем любовь. Вам грозит болезнь, которую можно назвать: перенасыщение и утомление неорганизованным знанием, — перенасыщение, которое может обратиться в отвращение к знанию.

Отнеситесь к этим моим замечаниям серьезно, ибо я серьезно, искренно желаю Вам хорошего, здорового роста. Не суетитесь.

Тимоша приглашает Вас в Горки.

1118 А. П. ЧАПЫГИНУ

Дорогой Алексей Павлович,

только сегодня собрался написать Вам о «Гулящих людях», хотя рукопись давно уже прочитана мною. Прочитана с великим интересом и радостью: книга будет хорошая и — надолго. Глубоко Вы чувствуете старину, и поражает меня Ваше знание языка. Иногда Вы слишком щеголяете этим и, вводя слова, незнакомые нашему читателю, не даете объяснения таких слов, как, например:

иршаны, керста, уляди, перщата, зарбафный и др., эти слова необходимо объяснить. Крапиву называют «стрекова» и глаголят «обстрекаться» как будто только в Костроме, Вятке. «Хабар» киргизское — означает новость, а у Вас это слово дано в другом значении. Хотя, вероятно, так и надо, ибо грузинское «хабарда» значит «берегись». Вообще же в нашем языке гуляет множество чужих слов, освоенных в разных губерниях, но — в каждой по-своему. Вы пишете: «пить табак», не объясняя устройства трубок, а читатель может понять, что пили настой табака.

На 39–41 стр. материал расположен как будто неправильно, а на 67 стр. человек сунул руку с шестом в пасть медведя, а медведь продолжал кусать руку — это очень трудно представить.

Мне кажется, что Вы упустили хороший случай показать кабацких ярыжек с их кощунственными забавами — пародиями на обедню, на отпевание пьяных, как «усопших», а это очень интересно. Ярыжки-то, видимо, замещали глумцов и скоморохов, может быть, вырабатывая этим делом даровую выпивку. Отметить забавы ярыжек у нас никто еще не удосужился, а ведь Петр Алексеич, на мой взгляд, у них позаимствовал идею «Всешутейшего собора». В. О. Ключевский с зависимостью Петра от фольклора не соглашался, находя, что Петр был сам «достаточно безумен». А о ярыжках Ключевский так замечательно рассказывал, как будто сам был глумцом XVII века.

Ярыжки — это все, чего — как мне показалось — не хватает Вашей отличнейшей повести. Очень хорош Никон.

Простите, что пишу коротко, очень устал. Крепко жму руку.

19. V. 34.

1119 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

Сердечное спасибо, дорогой Роллан, за Ваше дружеское письмо. Смерть сына для меня — удар действительно тяжелый, идиотски оскорбительный. Пред глазами моими неотступно стоит зрелище его агонии, кажется, что я видел это вчера и уже не забуду до конца моих дней эту возмутительную пытку человека механическим, садизмом природы. Он был крепкий, здоровый человек, Максим, и умирал тяжело. Он был даровит. Обладал своеобразным, типа Иеронима Босха, талантом художника, тяготел к технике, к его суждениям прислушивались специалисты, изобретатели. У него было развито чувство юмора и хорошее чутье критика. Но воля его была организована слабо, он разбрасывался и не успел развить ни одного из своих дарований. Ему было 36 лет. 32 года тому назад я вижу его в Арзамасе, городе, где Лев Толстой почувствовал «арзамасский ужас» бессмысленности бытия мелких мещан. Был праздничный день, горожане постояли в церкви, придя домой, наелись пирогов и легли спать. Знойная тишина подавила городок, где на 10 тысяч жителей 12 церквей и два монастыря. Лягушки квакали в прудах. Максим одиноко сидел на лавке у ворот дома и тоненьким голосом ребенка пел:

На всю жизнь запомнил я эту тоску ребенка о воле, спетую в мертвом городе людей, бесплодно отягощающих землю. Теперь в Арзамасе Технологический институт, две школы-девятилетки, замечательное цветоводство.

Не могу не сказать, что я глубоко растроган отношением к моему горю людей Союза Советов. Все еще получаю письма и телеграммы колхозников, рабочих. Даже с «Красина» из Ледовитого океана команда прислала привет и доброе слово. Дорогой мой друг, как хотел бы я, чтоб Вы, мужественный и непоколебимый рыцарь справедливости, тоже испытали это хорошее, глубокое чувство крепкой связи со страной своей, награду, заслуженную Вами давно.

Я уже, конечно, принялся за работу, работаю как будто успешно. Вам, вероятно, уже известно, что Академия наук и ВИЭМ переносятся из Ленинграда под Москву, где эти два огромные учреждения будут основой «Города науки». Наверное, там же будет строиться Институт изучения всемирной литературы, весьма интересный по его программе.

В эту пятилетку особенное внимание обращено на вопросы культуры и воспитания детей. Реорганизуется вся система преподавания, вводятся новые учебники, школы превращены в десятилетние, создано специальное издательство книг для детей, тиражами в 100, 200 и даже 500 тысяч. Не думаю, чтоб эти цифры удовлетворили потребность. Через несколько дней пришлю Вам доклад Маршака о требованиях детей-пионеров на книгу, — очень интересный доклад, часть его была опубликована в «Правде». Доклад составлен на основании более пяти тысяч коллективных и единоличных писем пионеров.

Сегодня познакомился с книгой человека, который предлагает уничтожить полярные льды и возвратить Сибирь и Канаду в «райские условия» миоценового периода. Эта фантазия говорит о возбуждении творческой мысли, направленной к цели действительного «изменения мира». И — знаете — у нас уже есть фантазии, которые реализуются на практике. Так, напр., мы отказываемся точить все режущие инструменты, ибо достигли того, что они самонатачиваются в процессе работы. Это ведет к огромной экономии времени и металла.

Идея биосинтеза в растительном царстве заставляет людей работать над созданием долголетней пшеницы, долголетнего табака и т. д. Уже есть кое-какие успехи.

Много любопытного делается и в других областях науки. В общем — для меня — это знаменует стремление энергии физической освободиться для превращения ее в энергию интеллектуальную.

Кончу это длинное письмо крепким рукопожатием — мысленно. Не теряю надежды обнять Вас, дорогой, чудесный мой друг и товарищ-боец.

Марии Павловне — сердечный привет.

26. V. 34.

Р. S. Брошюрку мою послал Вам секретарь мой. Я не имею привычки посылать друзьям мои книги. Это не из скупости, а, право, не знаю — почему? Этот «обряд» чем-то смущает меня. Может быть, тем, что я вообще не высокого мнения о моих книгах.

1120 А. С. МАКАРЕНКО

Дорогой мой друг Антон Семенович —

спасибо за письмо!

Очень обрадован намерением правительства широко организовать детские трудкоммуны, очень ясно сознаю необходимость Вашего участия в этом прекрасном деле, но — огорчен тем, что вторая часть «Педагогической поэмы» Вашей «подвигается медленно».

Мне кажется, что Вы недостаточно правильно оцениваете значение этого труда, который должен оправдать и укрепить Ваш метод воспитания детей. Вы должны сделать что-то, чтоб «Поэма» была кончена Вами и прочитана в момент организации новых коммун. Этим актом Вы поможете поставить дело правильно, как оно было поставлено в Куряже и в коммуне Дзержинского. Убедительно прошу Вас — напрягитесь и кончайте вторую часть «Поэмы». Настаиваю на этом не только как литератор, а — по мотиву, изложенному выше.

Крепко жму руку, будьте здоровы

и — за работу!

1121 В. Т. ЖАКОВОЙ

Верочка, китайское чудовище и ведьма!

Еще раз повторяю Вам: если Вы станете разбрасываться— толка из Вас не будет. Талант—как породистый конь, необходимо научиться управлять им, а если дергать повода во все стороны, конь превратится в клячу.

Если Вас «дезорганизует» Ваша жажда впечатлений и обилие их — заведите дневник и складывайте в него все лишнее, что не нужно Вам на сей день. А если Вы одновременно будете писать о Федоре Коне, герцогах Д’Эсте и метрополитене — Вы обо всем этом будете писать плохо и недостойно Вашего дарования. Да еще неврастению наживете, чортова кукла, аристократка и вообще — чучело.

Я Вам совершенно серьезно говорю: нельзя работать так, как Вы работаете. Литература — дело глубоко ответственное и не требует кокетства дарованиями.

Сведений о Ромме не могу дать, не знаю, где они у меня; книги, прибывшие из Италии, я еще не разбирал, а опираясь на память, не решаюсь ничего сообщить, чтоб не подсказать Вам ошибку. Посмотрите, нет ли чего о нем в биографиях медальеров XVIII в.

Привет. Призываю к порядку.

17. VI. 34.

1122 М. М. ПРИШВИНУ

Дорогой Михаил Михайлович —

получил Вашу прелестную книгу, — горячо благодарю Вас за подарок.

Многое в этой книжке уже знакомо мне, но я читаю Ваши мудрые беседы с людями о мире каждый раз, когда является желание дать душе отдых от маленьких, но частых раздражений злой пылью будничной жизни. Прекрасно и оздоровляюще — освежающе — действует Ваше слово крупнейшего поэта и великого жизнелюбца.

«Имею предложение» Вам: организовался журналец для колхозников, ежемесячник, листов 8—10, литературно-научный. […] Не решаюсь просить Вас о рассказе, но — при журнале будет выходить библиотечка для колхозников, намечены: «Житие одной бабы» и «Леди Макбет» Лескова, «Мужики» — Чехова, «Новый дом» Леонида Соловьева — молодой писатель, очень грамотный и даровитый. Не дадите ли Вы листа 3–4 Ваших рассказов? Журнал выходит в 100 тысячах экземпляров, «библиотека», вероятно, тоже в этой цифре.

Жду ответа.

Вчера встречал «челюскинцев». Поразительное и потрясающее зрелище! Сколько было цветов, какая вьюга «конфетти» и — главное — какая радость! Ожидали, что придет встречать тысяч двести — явилось свыше полумиллиона. Челюскинцы были растроганы до слез» а какой-то чумазый богатырь, выдергивая мне руку из плеча и вздрагивая, стыдясь влаги на глазах, бормотал: «Р-ро-дина-то, а? Ну-ну… вот так раз! Родина… едрит твою… извини, брат, ей-богу! Ну — что ж такое, а? И — за что? Ведь — спасли!»

Все они, челюскинцы, были ошарашены, ошеломлены, растерялись. Меня — целовали женщины, украшали цветами, как покойника, и убеждали: «Не волнуйтесь, ничего! Вы, пожалуйста, не волнуйтесь».

Замечательно говорил Воронин и один из летчиков. А — народище, народище как радовался!

Вообще — это был самый изумительный праздник из всех возможных. В хорошее время живем, дорогой Михаил Михайлович, — верно?

Крепко жму руку.

1123 В. В. ИВАНОВУ

Дорогой и замечательный «Сиволод» —

«Похождения факира» прочитал жадно, точно ласкал любимую после долгой разлуки. Вот — не преувеличиваю! Какая прекрасная, глубокая искренность горит и звучит на каждой странице, и какая душевная бодрость, ясность. Именно так и должен наш писатель беседовать с читателем, и вот именно такие беседы о воспитательном значении «трудной жизни», такое умение рассказать о ней, усмехаясь победительно, — нужно и высоко ценно для людей нашей страны.

Обнимаю, крепко жму руку, милый мой товарищ.

Р. S. Кое-где слова надобно переставить, и есть неясные фразы.

1124 К. И. ЧУКОВСКОМУ

Я думаю, дорогой Корней Иванович, что повесть на тему, избранную Вами, следует писать непременно прозой и для ребят среднего возраста. Малышам эта тема не будет понятна даже при Вашем исключительном умении говорить «простыми словами о мудрых вещах». И даже при этой легкости, с коей Вам дается стих, Вы едва ли окажетесь в силе уложить в размеренные строки всю сложность, все разнообразие Вашей темы. Подумайте: Вам придется говорить о льдах Арктики, о лесных массивах и тундрах Севера, о «вечной мерзлоте» и всякой всячине этого рода в наше время, когда гипотетическое мышление становится все более обычным и — «безумным». Вон капитан Гернет предлагает уничтожить Гренландский ледяной лишай и возвратить Сибирь с Канадой в миоценовый период, а еще некто затевает утилизировать вращение земли вокруг ее оси, а третий ищет родоначальницу растительной и живой клетки. И всего этого Вы должны «коснуться».

Я не «запугиваю» Вас: мне затея Ваша горячо нравится, и я думаю, что Вы осуществите ее. Как надо ставить дело практически, и чем я могу быть полезен Вам? Мог бы достать для Вас денег в каком угодно размере для спокойной, непрерывной работы год, два.

Указать Вам метеорологов — не могу, никого не знаю. Но полагаю, что Вам не худо будет побеседовать с гелиотехниками — в Слуцке, Самарканде, с полярниками. А по вопросу о нашей атмосфере Вы найдете, пожалуй, интереснейшие намеки в «Геохимии» Вернадского. Вообще Вам потребуются химики-электрики, они в лучшем качестве у вас, в Ленинграде, около Иоффе, — Дорфман, кажется, с «фантазией». Сия последняя будет Вам великой помощницей.

Сердечно желаю успеха.

3. VII. 1934.

1125 А. КУРЕЛЛА

Уважаемый т. Курелла —

Роллану писал, имею от него ответные письма, последнее получил на-днях.

Барбюсу тоже писал, завтра буду писать ему по поводу Тельмана.

Ответ для «Монд» не могу написать, ибо непосильно занят.

Рекомендую статейку «Гуманизм пролетариата», напечатанную в «Правде» с месяц тому назад. Эту статейку очень одобрил т. Сталин.

В сентябре — не раньше! — могу дать кое-что для «Монд».

Будьте здоровы! Большевистский привет!

10. VII. 34.

1126 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

Дорогой мой друг, —

отвечаю — как всегда — с опозданием. Это очень смущает меня, но я доработался до состояния, требующего отдыха, и завтра уезжаю на десять дней. У меня что-то похожее на анемию мозга и заметно падает способность памяти. Устал как-то даже юмористически.

Очень хотелось бы подробно ответить на Ваше, необычное для Вас, человека великого мужества, грустное письмо и на ошибочное утверждение Вами своего одиночества. Вы человек, которого любят горячо, искренно не только в Союзе Советов, — Вами любуются во всем мире, все честные люди, у Вас учатся непоколебимо стоять на трудном посту. Вы должны знать это.

Возвратясь, я напишу Вам, как Москва встречала «челюскинцев». Мне кажется, что едва ли когда-либо в мире сотни тысяч людей переживали так единодушно веселый день. Я подчеркиваю, именно — веселый! Родина улыбнулась своим героям, — вот в чем смысл! Я видел фильм, заснятый с момента отплытия «Челюскина» из Ленинграда до гибели его и до встречи команды и летчиков в Петропавловске, на Камчатке. Впечатление такое: вся страна от Камчатки до Москвы встречала этих людей.

Особенно поразителен момент гибели судна, когда оно уже проваливается под лед, а люди всё еще хватают и тащат с палубы на льдины все, что можно спасти. Я подробно напишу Вам о моих беседах с этими людями, со Шмидтом. Мне вообще хочется писать Вам часто, но — я сижу и правлю бесчисленное количество различных рукописей. Затеяли новый журнал для колхозов, скоро Вы получите первую книгу.

А пока — до свидания! Крепко жму руку. Сердечный привет Марии Павловне.

11. VII. 34.

1127 Г. ГРЕКОВОЙ

Галине Грековой.

Как марксистка, как женщина с тяжелым прошлым батрачки — Вы должны бы отнестись к работе Вашей более серьезно, ибо ее воспитательное значение для женщин и девиц может быть весьма глубоким. Женщинам, возраста 35–50 лет, она поможет вспомнить прошлое во всей его неприглядности и заставит более честно, более усердно работать для будущего. Девиц предостережет от увлечения «собственностью» и т. д. Однако правка рукописи сделана Вами не очень внимательно, даже — местами — небрежно. Не отмечено, когда у Вас возникло тяготение к социальной философии, а оно должно было возникнуть, хотя бы — напр. — в ту пору, когда Вы читали жития святых и евангелие; христианство — прославляя страдание, поучало терпению, и это должно было действовать на Вас: возбуждать протест против этого учения или подчиняться ему, — должно было возбуждать какие-то мысли. Ведь Вы видели, что не все страдают, хотя все веруют во Христа так. Но часто и подробно отмечая физические страдания, Вы слишком мало говорите о страданиях моральных и о бессилии мысли, которая, видя неправду и мерзость жизни, не может сказать этой мерзости ни — да, ни — нет.

Личное у Вас слишком сильно подавляет общественное, — это особенно чувствуется в 15, 16 годах. Только в 17 году Вы начинаете говорить о войне и ее влияниях на жизнь станицы. Вам следует исправить этот недостаток повести, разбросав по страницам ее — за 15–16 годы — небольшие фразы и кусочки-картинки, которые говорили бы о влиянии войны на жизнь, на людей, а влияние это все возрастало.

Кое-где Вами восстановлены вычеркнутые мною провинциализмы и «местные речения». Напрасно. Дайте переводы местных речений в примечаниях под страницей.

Начиная со страниц сотых, Вы забыли, что повесть у Вас делится на главы.

Привет.

1128 А. И. МИКОЯНУ

Дорогой Анастас Иванович!

Ребята в колонии хорошие, научились и умеют работать Надо помочь их оздоровить. Как было бы хорошо, если бы им можно было выдать на два месяца 400 санаторных пайков. Очень прошу.

1129 А. Е БОГДАНОВИЧУ

Спасибо за поздравление, дорогой друг, Адам Егорович!

Да, съезд прошел намного выше моих ожиданий. Очень хорошо вели себя европейцы и наши нацмены. Те и другие — в разное время — собирались на моей квартире в Горках и в дружеской- беседе, нос к носу, были еще лучше, чем в парадном зале. Особенно же поразил их праздник в «Парке культуры», где их встретило 30 тысяч человек и где они отлично плясали с комсомолками. Некоторые из них нашли даже, что «праздник заставляет вспомнить о древней Элладе». Устал я — весьма значительно. Кашляю, как верблюд. Очень досадно, что книга Ваша все еще не вышла. Не могу ли я помочь продвижению ее в типографию? Укажите, как это сделать.

Крепко жму руку.

Р. S. Девочке о поведении своем рассказал сам отец. У него с дочерью — отличные отношения. Он — музыкант, девчурка — тоже, играет на скрипке. К матери она относится, как к младшей сестре. Вообще среди наших детей — изумительные являются фигуры.

1130 А. С. МАКАРЕНКО

Дорогой Антон Семенович —

вторая часть «Поэмы» значительно менее «актуальна», чем первая; над работой с людями и землей преобладают «разговоры». В них много юмора, они придают «Поэме» веселый тон, — это, конечно, еще не порок, если не снижает серьезнейшее тематическое, а также историческое значение социального опыта, проделанного колонией.

Мне кажется, что эта часть «Поэмы» весьма выиграет, если Вы сократите ее. Сокращать надо незначительное, чтоб ярче оттенить значительнейшее. Длинновата сцена покупки лошади. Очень хороша свадьба.

Недостаточно ясна Ваша полемика с НКПр[осом] о методах воспитания. Не звучит ли некое «скрипниковское» в указаниях НКП на применяемую Вами «военизацию»? Думается, что Вы недостаточно подчеркнули воспитательное значение этой игры, а она ведь настраивала ребят серьезно.

Я «придираюсь», потому что глубоко убежден в серьезнейшем значении «Поэмы», в правде метода, в поучительности опыта. Но чтоб опыт был ясен читателю, — даже и тогда, когда он — [не] профессионал-педагог, — Вам необходимо более четко изображать постепенность перерождения ребят. В этой части личная Ваша фигура и работа оставляет ребят несколько в тени. И это — потому, что работу Вы освещаете словами, тогда как освещение ее требует фактов. Незаметно, как ребята пришли к необходимости учиться в рабфаках, решение это является неожиданным.

Вообще очень прошу Вас внимательно прочитать и — местами сократить, а кое-где дополнить рукопись. Крайне важно дать эту Вашу работу в форме — по возможности — совершенной.

Крепко жму руку.

10. IX. 34.

1131 С. Я. АЛЛИЛУЕВУ

Дорогой т. Аллилуев —

я не писал Вам письма и никого не просил ознакомить меня с Вашей интереснейшей биографией, с которой — частично — знаком по «Красной летописи» и по рассказам некоторых тт., работавших с Вами.

Вероятно, я кому-то говорил, что в 92 г. в Тифлисе я встретил Вас однажды у Гиго Читадзе, а затем у приятеля моего Федора Афанасьева, слесаря. И вот из этого рассказа, видимо, и сделали неверный вывод.

Рукописи Ваши я прочитал. Мне кажется, что в «Воспоминаниях» об Ильиче слишком много «рассуждений» и — мало фактов.

А что касается второй рукописи «Воспоминаний» — повторю: они — крайне интересны, особенно случай в Карсе. Очень советую Вам — продолжайте писать. Если Вам нужно, чтоб я почитал и поправил «стиль» рукописи — готов с удовольствием сделать это.

Сердечно желаю Вам доброго здоровья,

крепко жму руку.

28. IX. 34.

Крым. Тессели.

1132 Н. В. ЯКОВЛЕВУ

Уважаемый Николай Васильевич —

в письме Вашем я не нахожу точно и конкретно формулированного вопроса ко мне. Вы пишете:

«Заинтересовавшись более широко» моим «отношением к Щедрину, я стал собирать воспоминания и обратился, между прочим, к М. Ф. Андреевой».

Что Вам угодно знать? Первая книга его «Губернские очерки» была прочитана мною в возрасте до 20 лет, уже после таких рассказов Тургенева, как «Фауст», «Андрей Колосов», «Пунин и Бабурин», «Чертопханов» и т. д. «Очерки» Салтыкова не понравились мне чем-то. «Современную идиллию» читал лет на пять позднее. Очень полюбил Салтыкова после «Истории одного города», «Сказок» и «Господ Головлевых», последнюю книгу особенно оценил после того, как увидал Андреева-Бурлака в роли Иудушки в одноименной пьесе Шпажинского, — Андреев совершенно изумительно играл эту роль. Впрочем, как и все другие. Первую «сказку» — «О мудрой редьке» — написал я в 93 или 4 году, одновременно со сказкой «О чиже». Кажется, сказка «О редьке» не была напечатана по условиям цензурным. Полагаю, что влияние Салтыкова в моих сказках вполне ощутимо, насколько оно умело мною использовано, это — разумеется — другой вопрос. Приветствую.

30. IX. 34.

Крым. Севастополь. Тессели.

1133 Е. Я. ДАНЬКО

Елене Данько.

Уважаемая Елена — ? —

К. А. Федин сообщил мне о намерении Вашем написать «Историю фарфорового завода» и прислал Ваш план.

Если Вы желаете — готов помочь Вам в этом деле. Предлагаю аванс в размере, какой Вы укажете. Могу напечатать рукопись в «Альманахе год XVIII-й», буде размер рукописи не превысит 8—10 листов.

В этом случае было бы желательно, чтоб Вы сделали работу в форме полубеллетристической, — Ваш план как будто требует именно такой формы, да и читателю нашему она более приятна.

А после опубликования в «Альманахе» можно бы — и следует — похлопотать об отдельном издании с черными и красочными снимками работ, начиная с Виноградова до Чехонина, до Ваших.

В плане В[ашем] не отмечено влияние «Фарзавода» на Попова и др., а ведь влияние это — в эпоху Елизав[еты] и Екатерины — было.

Встает вопрос: не следует ли Вам взяться за «Ист[орию] русского фарфора»?

Мне помнится, что Виноградов был и эмальером, ведь это его эмали так высоко ценятся любителями, коллекционерами? Кажется — он спился и «сошел с ума»?

Жду ответа.

Адрес по октябрь: Крым. Севастополь. Имение Тессели за Байдарскими воротами. М. Горькому.

1134 РОМЭНУ РОЛЛАНУ

Дорогой друг мой —

неделю тому назад я переехал из Москвы в Крым, куда газеты центра приходят на третий день. Маленькую заметку в «Известиях» о нападении на Вашу виллу прочитал вчера, а сегодня пришло Ваше письмо и, еще более встревожив меня, внушило мне мысли, вероятно, неправильные, ошибочные, но — вполне естественные. Нам здесь хорошо известно, что буржуазия страны шоколада, сыра и кретинов считает Вас одним из вреднейших «ересиархов», врагов ее культуры и что она усердно портит Вам жизнь.

Дорогой Роллан, — не следует ли Вам переехать в страну, где Вас любят и уважают тысячи честных людей и где — в Крыму, на Кавказе — Вы будете устроены так, как пожелаете. Здесь Вы найдете климатические условия равные и лучшие, получите заботливую врачебную помощь и все, что Вам будет угодно.

Мария Павловна могла бы побывать здесь предварительно, чтоб избрать наиболее удобное для Вас место и помещение.

Вот я приехал сюда с расширенным сердцем, с одышкой, которая не позволяла мне всходить по лестнице, но прошло несколько дней, и я снова бодр, работоспособен, даже хожу в горы. Все время стоят солнечные, безветренные дни, t° воды в море 17, на солнце сегодня — 23. Мария Павловна могла бы остановиться у нас, взять машину, человека, отлично знающего южный берег и [могущего] показать ей все места и здания, наиболее подходящие для Вас. Подумайте над этим. Могу заверить Вас, что вся страна примет Вас как любимого друга и для всех нас Ваш приезд будет праздником. Сегодня ко мне приехал Алексей Толстой с Кавказа, где он отдыхал после Съезда. С восторгом рассказывает о своих прогулках по горам. Я довольно хорошо знаю Кавказ, там видел я самые величественные пейзажи из всех, когда-либо виденных мною. На Кавказе, на берегах Черного моря, между Адлером и Батумом Вы могли бы найти тоже очень удобные места для спокойной жизни.

Хотел бы сообщить Вам кое-какие новости, но их так много, а я тороплюсь кончить письмо. Как все здесь, я очень тороплюсь работать, и, разумеется, качество работы сильно страдает от этого. Но нам покамест необходимо работать более вширь, чем вглубь.

Урожай хлебов настолько хорош, что Западная Сибирь, например, едва ли успеет собрать весь хлеб. В общем же по всей стране сбор идет весьма удовлетворительно, колхозы получают хорошие трудодни.

Вашу статью завтра пошлю в Москву.

Крепко обнимаю Вас, дорогой друг, берегите себя! Сердечный привет Марии Павловне.

Если решите ехать к нам — телеграфируйте: Крым. Севастополь. Горькому.

Привет!

8. X. 34.

1135 А. П. ЧАПЫГИНУ

Дорогой Алексей Павлович —

«Мастеровые» для «Колхозника» — не пригодны. Ваша манера писать почти сплошным диалогом оказалась — по моему мнению — в данном случае вредной для материала, который явно и настоятельно требует манеры описательной, картинности, которая подчеркнула бы драматизм положения учеников и ярче показала бы характеры мастеров, хозяина.

Диалогическая форма скрадывает все это, а обилие «местных речений» — делает диалог трудно понимаемым. И вообще вещь «набросана», но еще не написана. И все происходит в «пустом пространстве»: нет ни города, ни дома, ни мастерской.

Особенно жаль, что не написан балаган и спектакль. Читателям журнала «Колхозник» мы хотели бы давать вещи простые, ясные и — возбуждающие воображение. Не хочется давать и «отрывки», если они не являются иллюстрациями к тексту каких-то статей.

Не сердитесь на меня Будьте здоровы.

10. X. 34.

1136 Н. В. ЯКОВЛЕВУ

Уважаемый Николай Васильевич —

судьбу сказки «О мудрой редьке» я плохо помню и даже не уверен: цензура ли запретила ее, или же отказался напечатать редактор «Волжского вестника» Рейнгардт? А теперь вот смутно вспоминается, что приятель мой Гурий Плетнев писал мне в Самару, что сказка эта будто бы была напечатана. Так как Гурий был корректором в газете Ильяшенко «Каз[анские] вести», возможно, что он — Гурий — напечатал ее в своей газете, — рукописи я посылал ему. Насколько помню — вещь это ничтожная, а содержание ее приблизительно таково: редька, которой было несколько тесно в грядке, неосторожно и преждевременно высунулась из земли. Это повело к тому, что она загнила и одновременно у нее явились мысли о тщете всего земного. Затем она отправилась путешествовать по огороду, но — не обрела в своем огороде ничего интересного и — кажется — ее съел козел. «О чиже», «О редьке», «О добродетелях и пороках» и еще какие-то штучки в этом роде я в 93 — 4 гг. писал охотно, написал их не мало, но литературного значения не придавал им, и почти все они потерялись, «Архив» мой, вследствие кочевой жизни, всегда находился в беспорядке и — раза два — пропадал. В 97 г. не весь был возвращен мне тифлисским жандарм[ским] управлением, в 906, после отъезда в Америку, остался в России и потерян. Возможно, что кое-какие бумаги есть у К. П. Пятницкого.

«Сказки» я принимался писать — так же, как и пьесы — несколько раз: в 93 г., в 900 — «О чорте», «Еще о чорте», «Читатель», «Философы и мозоли», «О достоверности невежества». Из двух последних первая была арестована у А. В. Яровицкого вместе с его бумагами и пропала, вторая — уничтожена мной. Затем писал сказки на Капри в 907 — 9 годах. Они были напечатаны в «Новом мире», кроме двух, — темы этих двух я не помню.

Вот и все, что я могу сказать о моем пристрастии к публицистике.

Всего доброго.

25. X. 34.

1137 Д. Н. СЕМЕНОВСКОМУ

Дорогой Семеновский,

мы не можем напечатать в «Колхознике» 43 страницы стихов, однообразных и тяжелых, не можем, потому что уверены: наш читатель не одолеет такую массу рифмованных слов.

Но я Вас очень прошу сделать вот что: дайте биографию Самцова и очерк его опытов в прозе, перебивая ее — там и тут — строфами Ваших стихов. Биографические сведения о Самцове Вам легко собрать, в газетах края, наверно, был напечатан его некролог. Опыты его продолжает кто-то, кажется, проф. Шуйский. Вы написали более тысячи строк, дайте нам 200–250, разместив их между прозой.

Этой работой Вы создадите новую форму очерка — патетический, пафосный очерк, и этим Вы положите начало новому приему изображения и, может быть, началу нового течения в литературе нашей. Это не будет романтизм «Путешествия на Гарц» Гейне, а должно быть советской героической романтикой. Вы достигнете этого, если будете писать прозу так, что она сама, свободно и естественно, перейдет в стихи. На мой взгляд, Вы в силе сделать это, и, если сделаете, Вам скажут спасибо тысячи наших читателей и многие поэты, способные работать честно.

Вначале я назвал стихи Ваши однообразными и тяжелыми, но когда они будут перебиты прозой — эти качества их значительно понизятся, они — выиграют от соседства с прозой.

Убедительно прошу Вас взяться за эту работу. Впоследствии возможно будет издать всю поэму целиком.

Было бы большой заслугой, если б мы научились писать о наших героях и «знатных людях» так хорошо, как они заслуживают этого.

Крепко жму руку. Очень рад узнать, что Вы живы, здоровы, упрямо работаете.

31. X. 34.

Крым.

1138 Г. МАМЕДЛИ

Уважаемый товарищ!

Собрать произведения устного народного творчества и издать их на тюркском языке — это половина дела, и наиболее легкая.

Вторая половина труднее и важнее, ибо материал Ваш необходимо перевести на русский язык и напечатать по-русски. Идеально было бы, если бы каждое произведение каждой народности, входящей в Союз, переводилось на языки всех других народностей Союза. В этом случае мы все быстрее научились бы понимать национально-культурные свойства и особенности друг друга, а это понимание, разумеется, очень ускорило бы процесс создания той единой социалистической культуры, которая, не стирая индивидуальные черты лица всех племен, создала бы единую, величественную, грозную и обновляющую весь мир социалистическую культуру.

Вот идеал, вот цель наша, вот куда мы должны стремиться, знакомясь друг с другом посредством изучения народного устного творчества.

Значит: организуйте хорошие переводы на русский язык, привлекая к этому делу наиболее талантливых поэтов русских.

Крепко жму руку.

19/Х1-1934 г

1139 А. С. ЩЕРБАКОВУ

Т[оварищу] Щербакову.

Ваше письмо Авдеенке, дорогой мой товарищ, я прочитал с чувством глубокого удовлетворения, с радостью. Вы написали деловитую, убедительную рецензию в хорошем, подлинно литературном тоне. Это возбуждает у меня крепкую надежду на то, что молодая наша литература найдет, в лице Вашем, крепкого, толкового, заботливого руководителя. Вы понимаете, как необходим такой руководитель, партиец-большевик, Вы видите, что критика наша все еще не учитель. Это — хорошо. И дружески отмечая правильность взятой Вами линии, я нимало не боюсь «захвалить» Вас, «испортить».

По поводу пленума: есть опасность, что Шагинян, человек даровитый, но крайне «субъективный» и всегда заботливо, но [не] всегда удачно подчеркивающий свою оригинальность — своеобразие мысли, чувства, организации впечатлений, — есть опасность, что она не сможет выразить с достаточной полнотой и ясностью оценку критики беспартийными. Поэтому: следовало бы рекомендовать ей разработать доклад коллективно […] Ее статья «Три поколения книг» — довольно туманна — несмотря на бойкость — и быть может истолкована как призыв к «объективизму». Ставя, понятие «гуманизм» в кавычки, она как будто забыла, что «Беломорстрой» и «Челюскинская эпопея» являются ярчайшим выражением нового, пролетарского, социалистического гуманизма. Именно таким гуманизмом мы воспитаем человека насквозь и целокупно социалистом подлинным, как это видно на результатах работы коммун и колоний ГПУ. И значит: нужно внедрить этот гуманизм в быт, в обыденщину, в упрямую среду мещанства, которое надобно или перевоспитать, или уничтожить. Эта среда — вреднее вредителей «по принципу» или за деньги. Нужно избавить ее от клопов, крыс, мышей, религии и прочей вредоносной чепухи.

Ну, я съехал в сторону. Довольно!

Всех благ! Письмо Авдеенке очень хорошо, — Ваше письмо. Я послал мою рецензию, но она набросана мною для самого себя и значения — не имеет.

Жму руку.

1140 К. А. ФЕДИНУ

Дорогой Константин Александрович —

получил Ваше письмо с вырезкой из «Ленгазеты», а кроме того — два документа: один подписан группой лиц, работающей по изданию «Б[иблиоте]ки поэта», другой — группой работников библиотечных. Оба документа напил саны весьма солидно и в строгом тоне.

Библиотекари убеждают меня, что изданные ленинградцами книжки серии «Б-ка поэта» весьма популярны и доходят до публики, а книги, изданные москвичами, — не доходят, да и не популярны. Но при наличии у нас книжного голода популярность книги не говорит о ее качестве и о ее полезности, — у нас и «Угрюм-река» популярна.

Группа ленинградцев, работающая по «Б-ке поэта», убежденно отмечая научность своей работы, выражает «серьезные опасения за дальнейшую судьбу данной серии» в том случае, если ленинградцы и москвичи объединятся в «Академии» для совместной работы. Опасение — не совсем понятное мне. Предполагая, что в той и другой группе работают люди серьезные, искренно озабоченные успехом своей работы, освоившие ее культурное значение, я не вижу причин, которые помешали бы этим людям договориться о типе издания книг по истории дореволюционной поэзии нашей и о том, чтоб придать книгам этим характер действительно научный, «педагогический».

Возвратимся к «началу начал». «Библиотека поэта» была задумана как история русской поэзии XVIII–XX вв. в образцах, биографиях, очерках эпох — именно так, а не иначе.

История всякого процесса имеет свое начало. Я неоднократно говорил и писал о том, что «Биб[лиотек]у поэта» следует начать с народной песни, с былины, с Тредьяковского, т. е. — именно «научно» и строго хронологически. Нужно показать, как и чего ради Дмитриевы, Цыгановы, Мерзляковы и прочие многие причесывали народное творчество культурным гребнем «православия, самодержавия, народности», как барон Розен «создавал» либретто оперы «Жизнь за царя», и показать прочие многочисленные анекдоты, «имевшие место» в процессе стирания подлинного лица народа сел, деревень, казенных фабрик и промыслов. От этого порядка и плана работы молча отказались. Работа сразу же приняла характер работы «по линии наименьшего сопротивления», по силе симпатии каждого «единоличника», по принципу «всяк молодец на свой образец». Одному приятен Рылеев, другому — Державин, третьему — Бенедиктов. Получился хаос, который мне приходится наблюдать не только по линии этой работы. А вместе с тем получилось хвастовство, которое я чувствую в словах ленинградцев, сказанных в письме ко мне: «Популяризировать можно только твердые достижения научных изысканий» и — далее: «Мы считаем совершенно необходимым приступить к изданию популярной серии». Значит: утверждается, что уже есть «твердые достижения» А я не верю в это, ибо таковые достижения могли бы явиться лишь в том случае, если работе была бы придана историческая последовательность в изображении процесса развития поэзии.

Я очень прошу Вас, К. А., сообщить это мое письмо ленинградской группе, работающей по изданию старой поэзии. Мое окончательное мнение по этому вопросу таково: совершенно неважно, в какой издательской организации будет издаваться «Библиотека поэтов» в данном ее виде и будет ли она издаваться самостоятельно, одновременно и дробно в Ленинграде, Конотопе, Москве, Обдорске и других местах.

Но было бы крайне важно и очень полезно, если б обе группы, отказавшись от смешного, старенького, традиционного «партикуляризма», попытались объединиться и придать работе своей по истории русской поэзии хотя бы и не очень «научный», но серьезный, стройный характер. Работа по идее своей заслуживает иного отношения, чем то, кое проявлено. Значит — вопрос таков: возможно объединение, или «Нева с Москвой-рекой — увы! — непримиримы»? Есть опасность, что, прожив еще лет десяток и оглянувшись на то, каковы они были до 34 г. включительно, — литераторы увидят себя очень смешными людями.

Я совершенно подавлен убийством Кирова, чувствую себя вдребезги разбитым и вообще — скверно. Очень я любил и уважал этого человека.