Записки из Зелёного Бора. По следам Духа Зимы

Конечная остановка

Как правило, Барсук Базиль не встречал пассажиров на перроне вокзала Зимовья, разве что в тёплое время года. За долгие годы работы он привык к тому, что в декабре гораздо больше обитателей леса садились в поезд, чем выходили из него на этой станции, и очень многие из тех, кто когда-то давно побывал в этом уголке Крайнего Севера, вовсе не стремились туда вернуться.

Однако прелестная деревушка Зимовье знавала и лучшие времена, а сразу после открытия легендарной железной дороги она буквально процветала. Стоило выпасть первому снегу, как торговые улочки Зимовья заполнялись радостными толпами покупателей!

Впрочем, сложные метеорологические условия и разного рода слухи погубили всю привлекательность Зимовья и торговлю. В последнее время если кто-то и приезжал туда в отпуск, то лишь летом.

С годами даже малейшее усилие стало причинять начальнику вокзала в Зимовье множество неудобств, а неизбежный приход «Звезды Зелёного Бора» означал для него отказ от вечернего чая. Поэтому вместо того, чтобы надевать фуражку и пальто и идти мёрзнуть на перроне, Базиль придумал хитрую систему сигнализации и перевода стрелок, которой он мог управлять, не вставая с дивана!

— Станция «Зимовье», — провозгласил он, отправляя в пасть большой кусок пирожного «Три шоколада», и нажал на рычаг, управлявший переводом стрелки, а потом потянул за верёвку, чтобы привести в действие свисток. — Отправление в Еловый бор сегодня вечером в двадцать два ноль-ноль! Не выходите из поезда, оставайтесь в тепле, тут не на что смотреть!

Нет, на этой станции никто и никогда не выходил из поезда, за исключением каких-нибудь ненормальных или разбойников. Вот почему, когда дверь в жилище барсука приоткрылась и в неё проскользнули две огромные тени, начальник вокзала решил, что настал его последний час.

— Сжальтесь! — завопил он, забиваясь под подушки дивана. — Возьмите всё! Мои орешки, мою одежду, мою мебель красного дерева! Только моё пирожное не берите, потому что я… оно… э-э-э… оно отравлено!

— Простите, что беспокоим вас, сударь! Вы ведь начальник вокзала? Меня зовут Бартоломео, а это мой дядя Арчибальд, — представился лисёнок, стряхивая со своей шёрстки хлопья снега. — Мы ищем пропавших путешественников. Не могли бы вы помочь нам?

К огорчению своих посетителей, Базиль мало что мог рассказать. Да, много дней назад он действительно видел двух лис, но не имел никакого представления о том, где они могли находиться сегодня. Он показал им дорогу в деревню, а потом, когда они ушли, стоял у окна и смотрел, как на улице падает снег и свирепствует ветер. Тогда он невольно подумал о четырёх милых юных путниках, которые тоже давным-давно, в такой же вьюжный день, после ухода поезда, постучались в его дверь. Они, как и сегодняшние посетители, искали не потерянный багаж или билет. Они искали друга. С тех пор портрет пропавшего медвежонка висел в кабинетах начальников вокзалов по всему Крайнему Северу, а также и в купе проводников. Таким образом, если бы этот медвежонок появился в каком-то поезде или сошёл на какой-то станции, его непременно узнали бы. Но кто мог знать, куда он отправился с тех пор?

— Да, это место никак нельзя назвать гостеприимным, — пробормотал Арчибальд своему племяннику, когда они пошли по главной улице сонной деревни, где двери и окна в домах, мимо которых они проходили, казалось, не открывались уже очень давно. — Как хорошо, что в тёплом поезде нас ждут милый Фердинанд и Руссо!

В Зимовье утром почти никогда не всходило солнце. Ржавые мотыги и сломанные велосипеды, стоявшие возле деревянных домиков, стены которых заросли плющом, ждали своих владельцев, которые, без сомнения, уже никогда не придут за ними. Под подошвами башмаков двух лисиц скрипел снег. Северный ветер уносил эту однообразную и грустную мелодию далеко за горы, чьи вершины терялись в тумане, куда-то далеко, где никто и никогда не сможет её услышать. Оказавшись в этом унылом месте, так далеко от своей семьи, Арчибальд и Бартоломео с тоской думали о лете.

— По-моему, здесь почти никто не живёт, — ответил лисёнок, стараясь перекричать ветер. — С чего бы часовщик поселился в такой пустынной деревушке? Надеюсь, что мама и папа сейчас в тепле. Какая ужасная метель!

— О, посмотри-ка, Бартоломео! В этой лавке горит свет! Может быть, мы сможем укрыться там, пока ветер не стихнет? А может быть, они знают, где живёт часовщик! Простите, сударыня, — извинился лис и согнулся, чтобы войти в лавку. — Не могли бы мы получить в вашем заведении чашку горячего шоколада? У нас есть, чем заплатить!

— Мы нее-е-е-е-е работаем! — проблеяла коза и резким движением задёрнула занавески.

— Пожалуйста! Может быть, вы хотя бы подскажете нам, где находится дом часовщика?

— Не-е-е-е-емного выше-е-е-е, у опушки ле-е-е-еса, но после-е-е-е-дние, кому я указала дорогу, так и не-е-е-е ве-е-е-ернулись! Их навее-е-е-е-ер-няка сожрал Дух Зимы, я в этом убе-е-е-е-жде-е-ена! Ле-е-ес — это его владе-е-е-е-ения! Советую вам вее-е-ернуться домой, хотя вы, коне-е-е-ечно, може-е-е-е-ете де-е-е-елать, что поже-е-елае-е-ете-е-е! — предупредила их хозяйка лавки и скрылась из глаз.

— М-да, негостеприимный народ, подтверждаю это, — проворчал возмущённый лис. — Ну, что же, думаю, что нам не остаётся ничего иного, кроме как идти вперёд, дорогой Бартоломео. Застегнись как следует, обмотай шею шарфом! Если вдруг тебе станет хоть немного труднее дышать, тут же скажи мне!

По мере того как они, борясь с порывами ветра, приближались к опушке леса, Арчибальд всё явственнее слышал голос сказочника, Горностая Саралина, вновь и вновь повторявшего, что впереди их ждёт нечто «ужасное, ужасное, действительно ужасное». Поглощённый этими мыслями, он не сразу заметил, что Бартоломео с его короткими лапками, в промокших ботинках, с развязавшимися шнурками и в запотевших очках с трудом поспевает за ним.

— Мне нехорошо, дядя Арчибальд. У меня голова кружится, — попытался предупредить его Бартоломео.

Но свирепые завывания ветра заглушили его слова.

Внезапно он потерял сознание и, без сомнения, упал бы в снег, если бы Арчибальд именно в этот момент не повернулся, чтобы спросить, не трудно ли ему идти, и не подхватил его на лапы. Пытаясь не поддаваться панике, владелец книжного магазина снял рюкзак со спины племянника, стащил с него промокшие башмаки, а потом подхватил его на руки и укрыл полами своей куртки.

— Отдохни, Бартоломео. Ты уже достаточно потрудился. Сейчас я найду нам какое-нибудь пристанище.

Лесные тропинки, идти по которым в хорошую погоду было легко и приятно, зимой становились совершенно непроходимыми. Арчибальд уже не понимал, сколько времени он шёл с Бартоломео на лапах — его карманные часы остановились, но внезапно метель прекратилась. Порывы ветра становились всё слабее, и вскоре на смену пурге пришла тихая погода, а на очистившемся небе замерцали далёкие звёзды. При их свете лис добрался до каменистой дорожки, по которой, если глаза его не обманывали, ему вовсе не следовало бы идти. «Шишки-кочерыжки, так это, значит, правда, — подумал он, шагая по каким-то костям, поблёскивавшим при свете луны. — Настоящее кладбище. А это значит, что я приближаюсь к жилищу этого самого ужасного, ужасного, ужасного…»

— Кто осмелился прийти сюда? — послышался устрашающий рык. — Ты что, совсем ничего не боишься, презренный путник, тебя не пугают останки тех, кто приходил сюда до тебя?

— О! Я так раскаиваюсь, Дух Зимы! — воскликнул Арчибальд, чуть не споткнувшись о некий предмет, весьма напоминавший скелет оленя. — Взываю к вашему милосердию. Прошу, э-э-э… не ешьте нас, пожалуйста!

— Ну, а если я голоден? Далеко не каждый вечер мне выпадает возможность поужинать лисой.

Из хижины с закрытыми ставнями показалось огромное существо, на голове которого красовались колоссальные рога. Кто это мог быть — огромный олень, сошедший с ума лось, взбесившийся слон? Как бы то ни было, страшный зверь шёл вперёд на задних лапах, а передние лапы с выпущенными страшными когтями раскачивались в такт его шагам и рычанию.

— Сжальтесь, ни причиняйте нам зла! — умолял внезапно расхрабрившийся продавец книг, не отводя глаз от приближающегося чудовища. — Или съешьте только меня! Да, меня! И, ради всего святого, позвольте моему племяннику согреться у вашего очага. Мой маленький Бартоломео так слаб, а что до меня, то я столько ел в этом поезде, что, уверяю вас, меня одного вам хватит и на завтра, и на послезавтра, и на послепослезавтра, и…

— Заносите его в дом, быстрее!

Голос чудовища вдруг сделался не таким страшным, а когда он распахнул дверь своего жилища, пламя свечей, освещавших большую комнату, окончательно развеяло все опасения. Оказалось, что под ногами валялись вовсе не кости, а какие-то конструкции из досок, железа и кусков брезента. Казалось, их специально разложили таким образом, чтобы пугать прохожих. А бревенчатые стены хижины и разбросанные игрушечные звери были перемазаны вовсе не кровью, а ягодным вареньем. Как подсказывало проголодавшемуся лису его чуткое обоняние, речь шла о красной смородине.

— Если не поторопитесь, я оставлю вас на улице!

— Простите меня, господин Дух! — пролепетал Арчибальд, прижимая к груди уснувшего племянника, и последовал в хижину вслед за «чудовищем».

Когда хозяин хижины снял своё огромное пальто и шляпу, увенчанную рогами какого-то представителя оленьего рода, Арчибальд с удивлением понял, что «Дух Зимы» не имел ничего общего с тем ужасным созданием, которое ему описали. Это был просто медведь, чья шкура уже начинала седеть. Закрыв дверь, хозяин поспешил подвесить жестяной чайник на крюк внутри камина.

— Чай будет готов через несколько минут, — сообщил он, — а пока уложите малыша поближе к огню и развесьте одежду, чтобы подсушить её. Я поднимусь на второй этаж и принесу одеяла и что-нибудь, во что вы сможете переодеться.

— Бесконечно благодарен вам, господин… Медведь? Я так вам признателен. Меня зовут Лис Арчибальд, а это мой племянник Бартоломео. А вы…

— Когда обсохнете и поедите, вам надо будет уйти. Вы же не хотите пропустить вечерний поезд?

Ступеньки деревянной лестницы затрещали под тяжёлыми лапами медведя. На всех стенах были развешаны часы — от совсем маленьких до огромных. Однако в доме не слышался звук, характерный для часовой мастерской — только из одного шкафа, по всей вероятности, запертого на ключ, доносилось приглушённое тиканье.

— Вот, держите, — сказал медведь, спускаясь и протягивая Арчибальду сложенную одежду, — переодевайтесь, а я схожу в погреб за хлебом. Рубашка вам будет велика, заправьте её в штаны.

С этими словами он ушёл и стал возиться где-то за камином, гость даже не успел толком выразить свою благодарность. Бартоломео, лежавший возле камина, согрелся и проснулся.

— Дядя Арчибальд, — окликнул он. — Где мы? Что случилось?

— Ох, с чего же начать?..

Выслушав все разъяснения и переодевшись — одежда, как ни странно, оказалась ему впору — Бартоломео огляделся и попытался представить себе, как живёт их загадочный спаситель. Зачем он переодевается и старается произвести такое страшное впечатление? Почему он стремится к одиночеству, почему пугает прохожих?

— Всё ради покоя, — словно услышав непроизнесённый вопрос лисёнка, проворчал медведь, внося в комнату блюдо с разными угощениями. — Они просто не хотели оставить меня в покое.

— Кто «они»? — не удержался и спросил Бартоломео, хотя дядя знаками призывал его помолчать.

— Соседи, — ответил хозяин, протягивая ему чашку с чаем. — Вот я и принял меры.

Взяв из лап хозяина чашку, лисёнок нечаянно задел стоявший у камина маленький столик, и с него на ковёр упали разные предметы: несколько засушенных цветков, диковинные камни, переливающиеся всеми цветами радуги, а также маленькая фотография в рамке, при виде которой у Бартоломео заколотилось сердце, и он поднёс её поближе к глазам.

— Вот это да! Это же фотография Теодора! — закричал он, узнав медвежонка, который держал в лапах книгу «Секреты Железной дороги Крайнего Севера».

— Этого не может быть, — прошептал потрясённый медведь. — Откуда ты знаешь Теодора?

— Я встретился с ним в поезде, — признался Бартоломео и заметил, как растерялся дядя, от которого он скрыл эту тайну. — Почему не может быть?

Обелен, терзавшийся угрызениями совести, как любой, кто совершил ошибку и не может простить самого себя, поднялся, подошёл к окну и стал смотреть на звёзды.

— Потому что он убежал из дома!

— Да, я знаю, — проговорил Бартоломео, внезапно почувствовав себя виноватым.

— И потому что я жду его уже больше тридцати лет…