Поединок столетия

ФАШИЗМ ПОД СУДОМ

Еще до прихода гитлеровцев к власти самые крупные политические дела разбирались четвертой коллегией Имперского суда, находившейся не в Берлине, а в Лейпциге. Сначала фашисты еще старались представить себя хранителями давних традиций. Поэтому и было решено не ломать заведенный в прошлом порядок и передать дело, как встарь, Лейпцигскому суду. Обвинительный приговор был предрешен, исход процесса не вызывал у фашистов никаких сомнений, а разбирательство дела в дофашистском суде прежними судьями должно было придать этому приговору в глазах обывателя видимость полной объективности.

В газетах появилось сообщение о том, что суд начнется в Лейпциге 21 сентября. За три дня до этого Димитрова перевели из Моабитской следственной тюрьмы в камеру предварительного заключения при Лейпцигском суде…

Но Лейпцигскому процессу предшествовал другой — Лондонский. Он начался не двадцать первого, а неделей раньше.

14 сентября в Лондоне, в Юридическом клубе, собралось несколько сот человек — англичан и иностранцев. Всемирно известные журналисты… Ученые-правоведы из многих стран… Общественные деятели… Вот в дверях появилась знакомая по тысячам фотографий величественная фигура Герберта Уэллса. Вот, почтительно расступившись, пропускают старейших руководителей профсоюзов. В просторном зале уже давно не осталось ни одного свободного места, а люди все идут и идут…

Стол президиума слишком долго пустует, и это вызывает тревогу. Для тревоги есть все основания: накануне германский посол официально протестовал против этого заседания, и ответ английского правительства пока еще никому не известен.

Неужели сорвется?!. Эта мысль волнует каждого, и даже сообщение о том, что протест отклонен, не приносит спокойствия: мало ли что?.. А вдруг?!.

Но протест действительно отклонен: послу сообщено, что любое совещание юристов есть их личное дело. Запретить его нельзя, но правительство не несет никакой ответственности за решения, которые будут на нем приняты.

И за это спасибо! Лишь бы только совещание состоялось. Ведь, в сущности, никакое оно не совещание, а суд. Неофициальный, но суд, чей авторитет ничуть не уступает авторитету судей, облаченных в длинные широкие мантии. Потому что составляют его крупнейшие юристы из разных стран, потому что он судит, соблюдая веления закона; но главное — потому, что он живой голос совести всех честных людей на земле.

Места в президиуме занимают наконец те, чьи имена известны повсюду. Сэр Стаффорд Криппс звонит в колокольчик, приглашая к тишине, и своим глухим голосом произносит краткое вступительное слово.

— Дамы и господа, уважаемые гости, собравшиеся сюда со всех уголков земного шара. Мне выпала высокая честь открыть заседание Международной следственной комиссии, которая, повинуясь исключительно своей совести, своему нравственному долгу и откликаясь на настойчивый призыв мировой общественности, поставила целью установить истину о том, что происходит сейчас в Германии: действуют ли там какие-либо законы, ограждающие права человека, соблюдаются ли свободы, установленные пока еще не отмененной конституцией, существуют ли для человека, подвергнутого следствию и преданного суду, гарантии от произвола.

Корреспонденты спешат записать каждое слово оратора: газеты во всем мире ждут сообщений об этом единственном в своем роде суде. Еще бы!.. Известные ученые и юристы, люди, чей опыт и чья беспристрастность ни у кого не вызывают сомнений, собрались, чтобы вынести приговор тем порядкам, которые воцарились в великой стране, бывшей некогда очагом культуры и просвещения. Что же стало с ней, этой страной? Верно ли, что она погрузилась во мрак средневековья, что там бесчинствуют палачи и ни один человек не может чувствовать себя в безопасности? Или все это вымысел, клевета каких-то загадочных ее врагов, как об этом твердят повсеместно гитлеровские подпевалы?

И потом — этот странный пожар в рейхстаге… Официальные заявления германского правительства полны неясностей и противоречий. Надо все проверить заново, надо доискаться до истины и узнать, кому было выгодно поджечь рейхстаг. Потому что тот, кто выигрывал от поджога, скорее всего и есть поджигатель.

Фашисты возмущаются: зачем, мол, иностранцы лезут в наши дела? Мы сами во всем разберемся. Скоро начнется суд, и уж он-то доберется до истины…

Но может ли быть свободен суд в несвободной стране? Можно ли верить его решениям, если они продиктованы сверху? И разве безразлична людям, где бы они ни жили, судьба всех, кто борется за правду, за свободу, за жизнь, достойную человека?..

Вот о чем думал каждый, кто пришел в этот зал, слушая вступительную речь Стаффорда Криппса. А Криппс рассказывал о том, что хотя комиссия еще не начала работать, а какие-то невидимые силы уже оказывают на нее нажим: запугивают, клевещут, подкупают. И уже есть первые жертвы этого нажима: угрозы заставили отказаться от участия в работе комиссии представителей Швейцарии и Италии. Кто же это боится истины? Кому она помешает? Ведь правде гласность не страшна. Она опасна только для лжи. Для подлости. Для преступлений.

— Мы горячо приветствуем тех, — заканчивает Криппс свою речь, — кто не поддался угрозам и клевете, кто остался верен профессиональному и общественному долгу и пришел исполнить его во имя идеалов гуманизма и правды… Позвольте мне на этом закончить свое краткое слово и передать бразды правления человеку, энергия, настойчивость и принципиальность которого обеспечили созыв этого совещания и, я уверен в этом, его конечный успех.

Поднялся человек, имя которого Криппс не назвал — не назвал потому, что в этом не было ни малейшей нужды. Его имя знали все, кто собрался в лондонском Юридическом клубе. Знаменитый юрист, королевский советник, видный общественный деятель. Когда возникала опасность войны, когда в какой-либо точке земного шара особенно нагло попирались демократия и свобода, когда невинному человеку угрожала виселица или плаха, он всегда спешил на помощь. Он-то и возглавил борьбу юристов и всех честных людей из капиталистических стран против попрания юстиции в фашистской Германии, за свободу Тельмана, Димитрова и других узников гитлеризма.

Этого человека звали Деннис Ноэль Притт.

Нелегко далось ему решение возглавить работу Международной комиссии, которую сразу же кто-то метко назвал «общественным трибуналом». Английскому юристу трудно представить себе, как это можно собраться нескольким людям, хотя бы и очень почтенным, известным, пользующимся признанием и авторитетом, объявить себя без всяких полномочий судом и вынести приговор правительству иностранной державы, или какому-либо министру, или — еще того хуже — законному суду в другой стране!.. Должно было пройти какое-то время, пока новости, одна ужаснее другой, каждый день приходившие из Германии, не убедили его в том, что «законность» фашистского правительства и фашистского суда не более чем ширма, за которой творятся кровавые злодеяния, и что, в сущности, речь идет о банде преступников, обманом и силой присвоивших себе «право» расправляться с честными, ни в чем не повинными людьми.

— Заседание Международной следственной комиссии объявляю открытым, — в мертвой тишине зала сказал Притт, и все, кто слышал его слова, не могли не почувствовать, что присутствуют при событии, которое навсегда войдет в историю.

Рядом с Приттом, за длинным столом, покрытым старинным зеленым сукном, сидели несколько человек. Это им предстояло решить, какие преступления уже успел совершить гитлеризм. Главный пункт обвинения против фашистов был такой: «Поджог рейхстага, чтобы свалить вину на коммунистов и окончательно захватить власть»…

Судей, кроме Притта, должно было быть девять. Приехало только семь.

Лицо единственной женщины было многим знакомо по снимкам, которые в последние дни часто публиковали газеты. Короткая стрижка седых волос, костюм спортивного покроя и модные очки резко отличали ее от тех судей в камзолах и завитых париках, чьи портреты украшали стены этого зала. Ее авторитет и неподкупная совесть были признаны всюду. Эту женщину, имевшую ученую степень доктора права, звали госпожа Бакер-Норт. Она представляла Голландию.

Следующим был темноволосый мужчина с очень подвижными чертами совсем молодого, энергичного лица. То и дело он открывал блокнот и делал в нем торопливые записи. Гастон Бержери — так представил его Притт. В списке членов комиссии против его имени стояло: депутат Французского парламента.

Третий судья выглядел полной противоположностью Бержери. Слишком грузный для своих лет, словно осевший под тяжестью тела, он, устремив взгляд в одну точку, флегматично сосал сигару и, казалось, не слышал того, что говорит председатель. На самом же деле это был один из самых внимательных и активных членов комиссии, неутомимый путешественник, объездивший полсвета, чтобы привлечь внимание мировой общественности к работе будущего «трибунала», — шведский сенатор Георг Брантинг.

Чуть поодаль, наклонившись друг к другу, о чем-то шептались еще двое судей: оба худощавые, высокорослые, белокурые, они казались близнецами. Один приехал из Дании. Это был профессор Копенгагенского университета Вальд Хюидт, труды которого изучали студенты во многих странах мира. Другой, чтобы занять место за этим столом, пересек океан, оставил неотложную работу, с возмущением отверг подкуп, который ему обещали безвестные «доброжелатели» за то, что он откажется быть судьей «общественного трибунала». Но адвокат Артур Герфильд-Хейс остался верным своему долгу.

Список судей заключали доктор права из Бельгии Пьер Вермейлен и парижский адвокат Моро-Джиаффери, который взвалил на себя всю подготовку к созыву «общественного трибунала».

Конечно, эти люди могли бы и не «ввязываться» в хлопотливую, мучительно-трудную и полную опасностей общественную деятельность — ведь никто их к этому не принуждал. Каждый из них имел множество профессиональных обязанностей, работу, сулившую уважение, покой и хороший заработок. Так нет же! Зачем-то было им нужно расстаться со своими повседневными делами, презреть угрозу и упреки и отправиться в далекий путь, чтобы своим авторитетом помочь отысканию правды!

Эту неодолимую потребность лично участвовать r борьбе за истину и справедливость называют голосом совести. Он, этот голос, и привел их сюда, под высокие своды старинного лондонского особняка, за стол, покрытый зеленым сукном, ставший на несколько дней сценой, к которой были прикованы взоры десятков миллионов людей. Ибо здесь впервые, по всем юридическим правилам, судили фашизм.

— Я хотел бы предупредить, — закончил свою речь Деннис Притт, — что у комиссии нет никакого заранее сложившегося итогового мнения, что вся работа будет проходить публично в присутствии всех журналистов, которые того пожелают…

Так начались заседания Международной следственной комиссии, вошедшие в историю под названием Лондонского контрпроцесса.

…Женщина, которую под руки ввели в зал, казалась глубокой старухой. На самом деле ей было только тридцать лет.

Она могла бы рассказать о том, как, рискуя жизнью, пробралась в товарный вагон, отправлявшийся из Германии за границу, и как без хлеба и воды мерзла там несколько суток, забившись между какими-то ящиками. На границе вагон дважды обыскивали гитлеровцы, но она чудом сумела не выдать своего убежища, добралась до Голландии, а когда ее, наконец, открыли голландские пограничники, она лежала скрючившись, почти не подавая признаков жизни. Ее отправили в больницу, и врачи два месяца боролись за ее жизнь.

Но об этом ей рассказывать не хотелось. Потому что, измученная и тяжелобольная, без гроша в кармане, она добралась до Лондона, чтобы поведать историю куда более страшную. Историю о том, как на ее глазах фашисты убили мужа и сына.

— Они пришли ночью… Я проснулась от резкого звонка и невольно посмотрела на часы. Было без двадцати три. «Кто здесь?» — спросила я. «Откройте, полиция!» Едва я повернула ключ, ворвалось человек семь. Не говоря ни слова, они устремились в спальню. Муж успел уже накинуть халат, хотел, наверное, выйти в переднюю — узнать, в чем дело. Они увидели его и тут же пристрелили. Без единого слова, понимаете?.. Хоть бы спросили о чем-нибудь!.. Все это заняло полминуты, не больше. В соседней комнате от выстрелов проснулся сын, заплакал. Двое сразу рванулись туда. Я даже рта раскрыть не успела, не то что добежать. И конец… Мне бы телом своим его закрыть… Нет, не успела! Только подумала: сейчас и меня. А они проверили, есть ли кто еще, — и бежать. Они ушли, а я осталась. И в каждой комнате по трупу: муж — в одной, сын — в другой…

Ее не прерывали: такой рассказ прервать невозможно. И слушали бы еще. Но она замолчала, потому что добавить ей было уже нечего. Притт только спросил:

— Что это были за люди?

— У них на руках были повязки со свастикой…

— Как вы думаете, за что так расправились с вашей семьей?

— За то, что мой муж был коммунистом.

— Возможно, он участвовал когда-то в стычках с фашистами, — заметила госпожа Бакер-Норт.

Свидетельница сказала очень тихо:

— Просто он был коммунистом. Вот и все… Вмешался профессор Хюидт:

— Но они предъявили хотя бы какой-нибудь ордер?

У нее не было сил улыбнуться. Она только спросила недоуменно:

— Разве убийцы предъявляют жертве какие-то ордера?..

Имя драматурга Эрнста Толлера было известно многим из тех, кто находился в этом зале. Его пьесы ставились не только в Германии. О них одобрительно отзывались даже самые взыскательные критики. Тем ценнее были его показания — показания человека с солидной репутацией и добрым, уважаемым именем.

Фашисты старались убедить мир, что они не враги, а защитники немецкой культуры, покровители художников и поэтов. Теперь устами одного из тех, кому они «покровительствовали», говорила сама правда.

— В первые дни после того, как власть захватили фашисты, — сказал Толлер, — мне казалось, что еще не все потеряно, что можно выстоять, переждать, пережить, что слухи об их варварстве преувеличены, а у страха, как известно, глаза велики. Я слышал, что арестованы без всякой вины знаменитые писатели и журналисты, но думал, что это недоразумение, что их скоро выпустят и правда восторжествует…

Толлер прикрыл рукой глаза от света юпитеров, вспыхнувших, чтобы дать возможность операторам кинохроники провести съемку. Притт дал знак, и юпитеры моментально погасли.

— Но вот настало десятое мая тридцать третьего года, — продолжал Толлер. — Вечером я стоял в толпе берлинцев, собравшихся на площади Гегеля. Повсюду пылали костры. С разных сторон к площади подходили колонны молодых гитлеровцев, а рядом с ними медленно ехали грузовики, доверху заваленные книгами. Потом зазвучали фанфары, на трибуне появился Геббельс и под восторженный рев толпы заорал:

«Огонь! Огонь!» И в огонь полетели книги… Мои книги… Но не это главное. Главное — жгли величайших философов и писателей. Не их, конечно, а книги. Но я понял, что недалек час, когда начнут жечь и авторов. И решил бежать…

С глубоким вниманием и болью выслушал зал эту речь. Скупую. Без громких слов. Какие еще нужны слова? Факты говорили сами за себя…

Коммунисты, друзья коммунистов и даже их политические противники, ученые, писатели, журналисты, родственники замученных фашистами людей — все они пришли сюда, чтобы рассказать миру правду, о которой они не хотели — не могли! — молчать. Они охотно поведали бы ее и на Лейпцигском суде, но в ответ на запрос Международной комиссии гитлеровское министерство внутренних дел отказалось гарантировать их безопасность.

Да и здесь, в Лондоне, они вовсе не были избавлены от опасности: переодетые и загримированные под респектабельных джентльменов, гестаповские агенты наводняли английскую столицу; никто не сомневался в том, что они проникли и в этот зал.

В один из дней дошла очередь до свидетеля Вильгельма Кенена, бывшего германского депутата от партии коммунистов, того самого, которого еще 28 февраля фашисты объявили соучастником поджога лишь потому, что за несколько часов до начала пожара он находился в здании рейхстага. Фашисты боялись, что он был очевидцем затеянной провокации. Чтобы заранее бросить тень на его показания и расправиться с ним, фашисты и объявили Кенена соучастником поджога.

О том, что Кенен будет допрошен, знали только члены комиссии. Но опасность от этого нисколько не уменьшилась. Достаточно было Кенену появиться в зале, и секретный фашистский агент мог бы тотчас сообщить об этом своим дружкам, шныряющим по улицам Лондона. Проследить за Кененом и выкрасть его было для гестаповцев делом наипростейшим.

— Господа, — сказал Притт, обращаясь к залу, — сейчас нам предстоит заслушать очередного свидетеля. В силу некоторых обстоятельств я вынужден предварительно принять чрезвычайные меры, Английский закон не позволяет частному собранию юристов принудительно держать людей взаперти. Поэтому замкнуть двери этого зала, арестовав на час или два присутствующих здесь лиц, я не вправе. Но я вправе просить незамедлительно покинуть зал тех, кто имел намерение уйти в ходе предстоящего допроса. К тем же, кто останется, у меня покорнейшая просьба-выходить из зала только с моего разрешения.

Это тоже, конечно, ни для кого не было формальной обязанностью — отпрашиваться у председателя. Но теперь уже каждый без спросу поднявшийся со своего места привлек бы к себе внимание зала.

— С Георгием Димитровым, — сказал Кенен, — я вообще не был знаком. И никогда с ним не встречался… Двадцать седьмого февраля я часов до восьми вечера работал в одном из кабинетов, отведенных депутатам-коммунистам, — редактировал текст выступления на предстоящем предвыборном митинге. Когда я спустился в вестибюль, меня поразила исключительная предупредительность швейцара. Поразила потому, что он был фашистом и давно уже не скрывал своей ненависти к коммунистам. А тут вдруг расплылся в любезной улыбке. «Зачем, — спрашивает, — вы торопитесь, господин Кенен? Посидели бы еще, поработали бы в тишине. Когда кругом никого нет, лучше работается, ведь правда?» Я подумал тогда, что это просто насмешка; с чего бы фашисту заботиться об условиях для моей работы?.. Ну, а после пожара разгадать эту хитрость было уже нетрудно: если бы я остался в рейхстаге еще хоть полчаса-час, меня просто задержали бы «на месте преступления»…

Десятки добровольных помощников охраняли запасной вход, через который немедленно вывели бы Кенена, если бы хоть один человек вышел из зала. Во дворе клуба на этот случай дежурило восемь машин, и в каждой из них лежал костюм, чтобы Кенен мог переодеться, и грим, который в несколько минут изменил бы его лицо.

Но ни грим, ни костюмы использовать не пришлось. Из зала никто не вышел, и Кенен довел свой рассказ до конца. Через несколько часов его уже не было в Англии. Фашистские ищейки так и не напали на его след.

…Допрашивают друзей Георгия Димитрова, его давних соратников по общему делу, вместе с ним прошедших тюрьмы, подполье и эмиграцию…

Приглашают на трибуну Елену Димитрову, сестру Георгия, — она тоже с детских лет вступила на путь революционной борьбы…

Правду о Димитрове и об интернациональном братстве трудящихся рассказывает хорватский коммунист Джуру Цвиджио…

Ровно в полдень 18 сентября Притт объявил заседание закрытым и сообщил, что комиссии требуется сорок восемь часов для составления приговора.

Вечером 20 сентября гигантский зал Кекстон-холла был переполнен. Там, на массовом митинге трудящихся, Международная следственная комиссия решила обнародовать свой приговор.

Обвинительный приговор фашизму: комиссия признала, что в Германии после прихода гитлеровцев к власти попраны все законы, все права и свободы граждан, все гарантии правосудия.

Оправдательный приговор Димитрову и его товарищам: «Обвиняемые в поджоге рейхстага коммунисты, как установлено тщательно проведенным расследованием с участием многочисленных свидетелей и экспертов, не имели к пожару ни прямого, ни косвенного отношения. Все нити преступления ведут к дому председателя рейхстага Геринга, где собирались поджигатели, и где они укрылись, и откуда только и могли быть доставлены в здание рейхстага горючие материалы».

Тем же вечером полный текст приговора, объявленный в Кекстон-холле на английском и французском языках, был передан крупнейшими радиостанциями мира.

Тем же вечером грандиозные митинги и демонстрации прошли в Лондоне и Париже, Нью-Йорке и Чикаго, Стокгольме и Брюсселе… «Освободите Димитрова!», «Свободу жертвам фашизма!» — было написано на плакатах, которые несли демонстранты.

На следующее утро в Лейпциге, за полчаса до того, как открылось заседание Имперского суда, перевод приговора был вручен судьям, обвинению и защите представителями Международной следственной комиссии американским адвокатом Лео Галлахером и французским адвокатом Марселем Виларом.

Вручить его подсудимым было категорически воспрещено. А за одно лишь его чтение «вольными» гражданами, как раньше — за чтение «Коричневой книги», грозила тюрьма.

По телефону через Прагу

от нашего специального корреспондента

«Правда», 1933 г., сентябрь

Споком веку принято сравнивать с театральным представлением всякий нечестно сфабрикованный судебный процесс, используемый для политических провокаций и обмана широкой публики, Но представления бывают разные, По-разному весело бывает в зрительном зале, на сцене и за кулисами.

Трагическая пьеса, какую вздумали поставить и разыграть на подмостках верховного суда а Лейпциге, пугает и нервирует прежде всего самих постановщиков.

Оттого еще за два дня до начала суда город превращен в вооруженный лагерь. Легионы полиции, жандармов, штурмовиков непрерывным потоком движутся по улицам на грузовиках, в мотоциклах, в конном и пешем строю.

Из боковых улиц выходят на главные угрюмые процессии обтрепанных людей и плачущих женщин в тесном кольце полицейских винтовок. Это жертвы новых и новых облав в рабочих кварталах. Совершенно фантастическое число арестов произведено среди рабочих-печатников. Это понятно: Лейпциг — мировой типографский центр. Наперекор всем ухищрениям и кровавым расправам фашистских палачей Лейпциг оказался к моменту процесса наводненным боевыми листовками компартии, разоблачающими смысл судебного обмана и подлинных поджигателей рейхстага. На многих перекрестках ночью появились революционные надписи.

Надо удивляться силе классового мужества неведомых подпольных смельчаков, рисковавших жизнью буквально за каждую букву своих надписей в этом городе, прослоенном полицией, шпионами, вооруженными погромщиками.

Даже обладателей входных билетов в зал заседания суда, стократно проверенных и профильтрованных заранее, — даже их подвергают поголовному личному обыску при входе. Случай, единственный за всю всемирную историю судебных процессов от царя Соломона!.. Протесты не помогают. Секретариат суда отвечает, что это делается… для «общей безопасности».

В переполненном молчаливом зале сидит на скамье подсудимых Эрнст Торглер… страшно исхудалый, со впавшими щеками. Рядом с ним сидят три болгарских товарища. Впервые со времени ареста посаженные вместе, они приветственно переглядываются.

Ван дер Люббе, в синем арестантском платье, с кандалами на руках, тупо, неподвижно смотрит себе под ноги. Медленно поворачивая дегенеративное лицо, тяжело подыскивая слова, Ван дер Люббе отвечает на вопросы.

Какое жалкое, страшное впечатление производит этот человеческий подонок, на котором фашистская юстиция хочет построить ответственнейший политический процесс!..