Поединок столетия

ДОКТОР ФИЛОСОФИИ

Герман Геринг был главным козырем. Весь мир увидел, что этот козырь бит; Геринг взял верх голосом, наглостью и угрозами, но что он мог противопоставить неотразимой убедительности доводов невиновного человека, который отстаивал свою правоту, свои идеи?!

Фашисты, конечно, раструбили в газетах о «замечательной победе» премьер-министра над коммунистическим «поджигателем». Для них это трудности не составляло: ведь все газеты принадлежали только им. Но, по старой пословице, это означало делать хорошую мину при плохой игре. Потому что никого Геринг не победил, а попросту провалился. И фашисты сами понимали это.

Несколько дней они размышляли: как быть? Нельзя же закончить процесс истерикой, которую устроил Геринг!.. Ведь его выступление устроили только затем, чтобы произвести впечатление на немцев и на весь мир. Впечатление-то Геринг произвел, но совсем не то, на какое рассчитывал.

И тогда спасать положение взялся Геббельс — министр пропаганды, главный фашистский специалист по оболваниванию простаков. До сих пор гитлеровцам казалось, что ему это очень здорово удается. Решили попробовать еще раз.

Худой, подвижный, крохотного роста, Геббельс по внешности был полной противоположностью Герингу. Но ему хотелось показать, что он отличается от Геринга не только по внешности.

Геринг бесновался и кричал — Геббельс будет само спокойствие.

Геринга раздражали вопросы Димитрова — Геббельс ответит на все без исключения, о чем бы тот ни спросил.

И этим произведет хорошее впечатление на публику. На журналистов, А значит, на читающий мир.

Сильно прихрамывая, Геббельс вошел в зал с выражением абсолютной невозмутимости на лице, почтительно поклонился суду, ровным голосом назвал свое имя и, скромно потупив глаза, занимаемый пост. Он говорил негромко, с достоинством, тщательно обдумывая каждую фразу.

— Клянетесь ли вы, — спросил его Бюнгер, соблюдая порядок, предписанный законом, — клянетесь ли вы, господин Йозеф Геббельс, говорить суду только правду, одну только правду и ничего, кроме правды?

— Клянусь, — не моргнув глазом, ответил Геббельс. Только чуть дернулась его непропорционально большая — на коротком туловище и тонкой шее — голова.

«Лиса, — подумал Димитров, наблюдая за фашистским главарем, которого до тех пор он видел только на газетных фотоснимках. — И позер… Хорошо владеет собой…»

Это сражение обещало быть куда более трудным, чем поединок с Герингом.

— Господин министр доктор Геббельс, — торжественно произнес Бюнгер, — желаете ли вы сами сделать суду заявление до того, как вам будут заданы вопросы?

— Желаю, — бесстрастно отозвался Геббельс и на мгновение застыл, слегка повернувшись к залу, чтобы фотокорреспонденты, заполнившие все проходы, могли сделать свои «исторические» снимки. — Я хотел бы прежде всего сказать, что пожар в рейхстаге явился для меня, как и для фюрера, полной неожиданностью. Увидев горящий рейхстаг, я просто не поверил своим глазам. А придя в себя, сразу подумал: это дело рук коммунистов, сигнал к восстанию, о подготовке к которому нам было известно.

Он самозабвенно врал, уставившись в одну точку куда-то поверх Бюнгера, и лицо его не меняло выражения полного безразличия ко всему, что здесь происходит.

Бюнгер остался доволен его заявлением.

— Понимаю вас, господин министр… — Он сделал небольшую паузу, потом сказал, как бы извиняясь; — Закон дает право участникам процесса задать вопросы любому свидетелю. Поэтому я должен опросить всех, есть ли у них вопросы к господину министру…

Геббельс молчал, не мигая, с тупым равнодушием глядя перед собой.

— Димитров, если вы желаете задать вопрос, спрашивайте спокойно и только по существу дела, Иначе повторится то, что случалось уже не раз: я удалю вас из зала.

«Угрожает с самого начала, — весело подумал Димитров. — Боится, как бы и Геббельс не сел в лужу…»

Он поднялся и в тон свидетелю — очень спокойно, без всякого нажима — спросил:

— Правильно ли я понял господина министра доктора Геббельса, что накануне пожара рейхстага или хотя бы в день пожара вооруженные силы были мобилизованы и получили приказ подавить ожидаемое восстание?

Бюнгер не заметил подвоха, во всяком случае, он не сделал ни малейшей попытки помешать Димитрову.

Зато Геббельс сразу понял, в какой капкан он может попасть, и сделал попытку увильнуть. Но не грубо, как Геринг, — иначе.

— Видимо, господин Димитров принимает меня за военного министра или министра полиции. — Сановный свидетель стоял, не шелохнувшись, заложив свои худые длинные руки за спину. — Но я министр пропаганды и не их\ею ничего общего с военным делом. От себя скажу, что напрасно подсудимый думает, будто для борьбы с коммунистами в Германском государстве нужна военная сила. Полиция могла бы их уничтожить в одно мгновенье.

Теперь уже и Бюнгер понял опасность вопроса Димитрова: ведь никаких приготовлений на случай заговора гитлеровцы не провели — они-то знали, что заговора не существует. Один этот факт разоблачал лжесвидетельство министра, который только что поклялся говорить одну правду.

— Вы слышали ответ, подсудимый? — вмешался Бюнгер, видя, что Димитров собирается что-то сказать. — Потрудитесь впредь спрашивать лишь о том, что относится к ведомству господина министра.

— Именно об этом я и собирался спросить, господин председатель. — Димитрову доставляло удовольствие подыгрывать Бюнгеру и Геббельсу, которые из кожи лезли вон, чтобы допрос прошел спокойно, без скандалов. — Известно ли руководителю государственной пропаганды, что заговоры и политические убийства в послевоенной Германии были делом рук отнюдь не коммунистов?..

— Это к делу не относится! — крикнул со своего места прокурор.

— Почему же?.. — возразил Димитров. — Коммунистов здесь называют заговорщиками, а между тем именно коммунистические вожди Карл Либкнехт и Роза Люксембург были убиты из-за угла заговорщиками…

Геббельс по-прежнему стоял, не двигаясь и не меняя своей позы, только на глубоких залысинах выступили капельки пота.

— Не угодно ли подсудимому начать список жертв с Адама и Евы? — спросил он, давая понять, что и ему, дескать, не чужд юмор.

За его спиной, в зале, раздались подобострастные смешки.

Прокурор Вернер поднял руку, и смешки тотчас оборвались.

— Господин председатель, — сказал Вернер, вставая, — нельзя позволять Димитрову вести здесь коммунистическую пропаганду. Это становится невыносимым!

— Вы правы… — кивнул Бюнгер, но Геббельс перебил его:

— Я отвечал и буду отвечать на все вопросы Димитрова, чтобы никто не обвинил меня в попытке увернуться. Я справлялся и не с такими людьми, а уж с этим мелким агитатором…

Нечто похожее на улыбку скользнуло по его лицу.

— Вы собирались меня оскорбить? — насмешливо спросил Димитров.

Геббельс впервые бросил на Димитрова быстрый ненавидящий взгляд.

— Я отвечу вам словами философа, — процедил он. Это был его коронный номер: привести цитатку, чтобы показать, что он не зря носит титул доктора философии. — Каждый человек заслуживает того, чтобы на него смотреть, но не того, чтобы с ним разговаривать.

— Лично я, — заметил Димитров, — не имею на это ни малейшего желания. Разве вы пришли сюда, доктор Геббельс, не как свидетель обвинения, а как мой собеседник?

— Хватит, Димитров, — спохватился Бюнгер. — Еще слово, и я прикажу вас вывести… Спасибо, господин министр, вы можете быть свободны.

Геббельс круто повернулся и с гордо поднятой головой проковылял к выходу через замерший в молчании зал.

«Зачем состоялась в суде гастроль министра пропаганды? — недоумевали на следующий день зарубежные газеты. — Это было жалкое зрелище…»