Поединок столетия

«БУНТОВЩИК»

Может быть, его революционный стаж к тому времени и не был бы столь велик, если бы иначе сложилось детство, если бы семья не бедствовала так сильно. Его отец — скромный шапочный мастер — едва сводил концы с концами. Он работал по четырнадцать, а то и по шестнадцать часов в сутки, но не так-то легко прокормить семью из семи человек, когда в доме только один работник, а клиентов — таково уж бедняцкое «счастье»! — с каждым днем становится почему-то не больше, а меньше.

Георгий был старшим сыном, и отец хотел — по давней болгарской традиции — именно ему во что бы то ни стало дать образование. Но вышло иначе. В двенадцать лет с детством было покончено. Проклиная судьбу, отец отвел сына в типографию, и вчерашний гимназист второго класса стал подручным в машинном отделении, а вскоре и наборщиком: мальчишка оказался на редкость смышленым и жадным до работы. Но и теперь дома не всегда было чем поужинать.

Болгарские рабочие как раз начали тогда бороться за свои права. Пионерами в этой борьбе оказались печатники. В их рядах и довелось Димитрову впервые принять участие в рабочей стачке. Двенадцать дней бастовали софийские печатники, протестуя против бесчеловечных условий своего труда, и добились хотя и неполного, но все же заметного успеха: в большинстве софийских типографий ввели восьмичасовой рабо чий день.

Это было первое боевое крещение юного Димитрова: ему не исполнилось тогда и тринадцати лет. Видно, не такой уж маленькой была его роль в этой стачке, если убеленные сединами рабочие избрали худенького мальчика членом стачечного комитета.

От этих памятных дней вел Димитров счет своему революционному стажу. Тогда впервые он понял, что значит воевать сообща за правое дело. А вскоре пришлось ему вступить в открытый поединок с сильными мира сего.

Как-то председатель правившей тогда в Болгарии партии Радославов прислал в типографию, где работал Димитров и где печаталась партийная газета, передовую статью для очередного номера. Набирать статью предстояло Димитрову. Впрочем, если бы он даже не был дежурным в тот день, его все равно бы вызвали: разобрать почерк господина Радославова умел во всей типографии только он один.

Димитров прочитал рукопись и решительно отказался набирать статью. Еще бы: почтенный автор, не раз клявшийся с парламентской трибуны в своей любви к народу и обещавший жизнь положить ради его интересов, не постеснялся обозвать рабочих бандой преступников, шайкой грабителей и бродяг!..

Радославову сообщили о «бунте дерзкого мальчишки». Тот пригрозил расправой.

— Пусть делает что хочет, — заявил Димитров, — но своими руками эту клевету я набирать не буду.

Попробовали уговорить других наборщиков, но все отказались: рады бы, мол, да очень уж плох почерк у господина редактора и главы правящей партии. Радославов ругался, угрожал, но в конце концов сдался: на следующее утро статья должна была появиться во что бы то ни стало, Пришлось ему вычеркнуть все то, что особенно возмутило Димитрова.

Победа! Пусть маленькая, но победа над классовым врагом в схватке лицом к лицу, где на одной стороне всесильный министр, опытный политик, наконец, вся мощь государства, на другой же — недоучившийся подросток, оснащенный одним-единственным оружием: правдой.

Через г-на судебного следователя

для болгарского переводчика д-ра Тарапанова

15 апреля 1933 г.

Многоуважаемый д-р Тарапанов!

Прошу Вас, если возможно и если разрешит г-н следователь, будьте так добры, пришлите мне учебник немецкого языка. Вы сами лучше всего знаете, какой учебник для меня подходит.

Мне хочется как можно лучше использовать свое пребывание в заключении, в особенности для изучения немецкого языка, который я так высоко ценю и на котором я пишу, — победоносного и прекрасного языка Гёте и Гейне, Гегеля и Маркса.

Г-ну судебному следователю

27 апреля 1933 г.

Многоуважаемый г-н советник Имперского суда!

Г-н Тарапанов был так любезен и порекомендовал Мне немецкую грамматику, которая, однако, стоит 6 или 7 марок.

Так как у меня в данный момент нет своих денег для приобретения этой грамматики, я прошу Вас, г-н советник Имперского суда, будьте так добры, распорядитесь о выдаче мне соответствующей суммы из конфискованных у меня денег. Одновременно прошу Вас учесть, что мне нужно несколько марок на газеты, писчую бумагу, тетради и почтовые марки. Мне хочется как можно лучше использовать мое пребывание в заключении для дальнейшего изучения немецкого языка, и я надеюсь, что Вы дадите мне такую возможность.

Г-ну судебному следователю

4 мая 1933 г.

Многоуважаемый г-н советник Имперского суда!

За Ваше сообщение о том, что Вы отказываете мне в выдаче конфискованных у меня денег, благодарить, конечно, не приходится.

И все же Вы этим избавили меня от одной иллюзии. Я на мгновение предположил, что, по крайней мере, в этом отношении со мною будут обращаться как с политическим деятелем, который не причастен к поджогу рейхстага и страдает только из-за выполнения своего коммунистического долга, и, во всяком случае, не хуже, чем с разбойником или убийцей, и что я могу рассчитывать на несколько марок из своих собственных денег на газеты, почтовые расходы и учебники немецкого языка.

Теперь я вижу, что это была только иллюзия. Я лишен права пользоваться моими деньгами. Я не имею права встречаться с людьми, желающими меня посетить, и должен к тому же днем и ночью находиться в кандалах.

Насколько мне известно, даже обвиняемые в убийстве не пребывают в таком положении.

И этим я обязан Вам!

Да, это правильно и последовательно. Я попал в руки классового врага, который и юстицию пытается использовать в качестве орудия для искоренения коммунизма, то есть практически для уничтожения его убежденных, последовательных и непреклонных идейных бойцов.