Поездка в Израиль. Путевые заметки

Утраченные иллюзии

Перед очередной поездкой мы условились собраться в холле «Сион-отеля» в два часа дня. Устав после прогулки по раскаленным улицам города, я пришел сюда несколько раньше.

Сидя в глубоком, обитом зеленым плюшем кресле, просматриваю туристскую карту Израиля. Неожиданно появляется дамочка в пестром ситцевом платье и садится в соседнее кресло. Определить ее возраст почти невозможно: несмотря на заметные косметические ухищрения, остроносое лицо этой женщины с «гусиными лапками» у круглых серых глаз, очевидно, могла бы уже украшать седина, но волосы, щедро напоенные какой-то патентованной краской, имеют неестественный черно-синий оттенок. Полиграфисты такой колер называют «воронье крыло».

— Она, должно быть, позавчера постарела! — подумал я, вспомнив шутку одного из моих друзей. Однако, если судить по поведению моей соседки, она была о себе другого мнения. Высоко заложив ногу на ногу и с притворной стыдливостью оттянув оборки своей юбки вниз, почти до колен, кокетка единым духом выпалила:

— Ах, вы советский турист!.. Можно с вами поговорить? Когда я вижу земляка, сердце у меня…

— Вы хотите сказать, — нарушая дипломатический этикет, перебиваю ее, — что вас зовут Роза Фишер, что вы тоже из Советского Союза, еще в юные годы вы стали сионисткой и мечтали выехать в Палестину, когда-то жили в Киеве, а потом, оставив своего мужа, фамилия которого Демченко и который теперь преподает в Москве, прибыли сюда, в Хайфу, и прекрасно устроились, работаете в статистическом бюро?

Она ошеломлена:

— Ой, откуда вы это знаете?

— Все это я уже слышал от вас вчера вечером. Вы меня не узнали: я был в другом костюме и без темных очков. Как только вы начали про «земляка» и про «сердце», я сразу вас припомнил.

— Вы знаете, это так приятно! — она предупредительно смотрит мне в глаза и, говоря, делает головой какие-то еле заметные движения, будто хочет ввинтиться мне в лицо, — просто хотелось поделиться… Мы, приезжие, тут, действительно, попадаем в родной дом… уровень жизни здесь очень высок…

— Вы так настойчиво уже второй день рассказываете об этом мне и моим товарищам, что невольно закрадывается сомнение — отвечают ли ваши слова действительности?

— Переезжайте сюда, сами увидите!

— Вот к чему вы клоните! Примитивно! Еще вчера мы с товарищами смеялись над вами, догадываясь, в чем дело. Передайте тем, кто вас послал, что мы уже успели повидать, как здесь живут люди, и разберемся во всем без помощи таких агитаторов!

Один из богатых тель-авивских кварталов

Должно быть, вид у меня в эту минуту был не очень любезный. Роза Фишер вскочила со своего кресла и сделала последнюю попытку «ввинтиться»:

— Боже мой, какой вы строгий!

И исчезла. Буквально на глазах, словно сквозь землю провалилась: наверное, ее спасла толпа прибывших откуда-то мужчин и женщин, которые в эту минуту заполнили холл.

Розу Фишер мы запомнили надолго. Имя ее стало для нас нарицательным. Как-то на улице за нами увязался высоченный, словно надутый помпой, оболтус в коротких штанишках, который, назвав себя безработным Беном, в течение нескольких часов не отходил от нас ни на шаг: «Я вам покажу Хайфу! Ох, мы тут хорошо живем! Куда вы хотите пойти? Я вас провожу!» Вспомнив, что на протяжении дня мы видели этого «безработного» то в образе сторожа, на предприятии «Солель-Боне», то шофера такси и, наконец, уличного фланёра, кто-то из товарищей спросил его:

— Слушай, Бен, ты, часом, не брат Розы Фишер?..

В Тель-Авиве мы встретили ее «молочную сестру». В гостиницу пришла седая, благообразная женщина и, пугливо озираясь (нас никто не видит?), заявила, что она американская коммунистка.

— Я хочу передать вам скромные подарки от ваших заокеанских братьев! — таинственно шепнула неожиданная гостья и, положив на кресло три пакета, торопливо ретировалась.

Удивленные ее поведением, мы берем в руки подарки, завернутые в издающуюся в Америке коммунистическую газету «Фрайгайт». В каждом пакете находим пестрый «стиляжный» галстук и листовки на древнееврейском языке, агитирующие нас поселиться в Израиле, этом «настоящем раю для евреев».

— Роза Фишер действует! — шутим мы, аккуратно опуская полученные «подарки» в урну для мусора.

Еще до приезда в Израиль нам приходилось слышать об удивительной активности, с какой сионистская пропаганда действует в разных странах мира, всеми способами рекламируя израильский «земной рай», с тем, чтобы поймать доверчивых простофиль и перетянуть их на постоянное жительство в эту страну. Но никому из нас не приходило в голову, что сионисты, вопреки действительности, которую мы увидели своими глазами, начнут бесстыдно черное называть белым, ужасающее — прекрасным, наивно надеясь убедить нас. Или они чересчур положились на бесталанного Соломона Абрамовича, которому было поручено демонстрировать нам только «показательный ад»? В защиту нашего гида должен засвидетельствовать, что он старательно выполнял полученные им инструкции, однако сама жизнь вносила, как это случилось в Беершебе и в других местах, серьезные коррективы в его объяснения.

А это — тоже Тель-Авив. Тут тоже живут люди. Сто тысяч прибывших в Израиль не имеют и таких жилищ

Приезжаем в окруженный песчаными барханами маобара «Асбест Бат-Ям». Маобара — это временный поселок для иммигрантов. Здесь живет четыреста пятьдесят семейств, около тысячи семисот человек. Большинство из них «временно» находятся в маобара свыше восьми лет, то есть почти столько, сколько существует государство Израиль. У душных асбестовых бараков в придорожной пыли бегают босоногие детишки. Они окружают меня, исподлобья внимательно рассматривают, словно перед ними какое-то непонятное существо.

— Имерикен! — злобно говорит старший из мальчиков и показывает мне кулак. Его соратники, заложив пальцы в рот, готовятся свистеть.

Поспешно объясняю, что я не американец, а советский гражданин. Сначала мальчики слушают меня с откровенным недоверием, но, увидев у меня значок с эмблемой московского фестиваля, начинают приветливо улыбаться: лёд растапливается окончательно.

— Рус! Рус! Москва! — наперебой весело кричат они и зовут своих родителей на улицу. Собирается большая толпа. Все это — выходцы из Польши.

— Как себя чувствуете? — спрашиваю их.

— Бардзо кепсько!

Соломон Абрамович нервничает. Он надеялся, что мы издалека осмотрим этот поселок и не будем вступать в разговоры с его жителями. Кстати, нервничать нашему гиду приходится и в других лагерях переселенцев. Всюду на вопрос, «как живется», слышны ответы на языке той страны, откуда прибыли иммигранты: «зер шлехт», «вери бед», «тре маль», «очень плохо»…

Седая женщина с болью рассказывает:

— Мои две дочери закончили в Варшаве высшую школу. А здесь нигде не смогли получить работу. Пришлось им стать прислугами… Мучимся мы тут неизвестно за какую вину. Передайте всем, кто собирается сюда ехать, чтобы даже и не думали об этом!

Какой-то сгорбленный старичок берет меня под руку и отводит в сторону:

— Наш маобара считается показательным, сюда всегда возят иностранцев. Обязательно посетите другие лагери, там еще хуже! Только я вам ничего не сказал!

Он прикладывает к губам узловатый указательный палец и быстро исчезает в толпе.

На следующий день я имел возможность убедиться в справедливости его слов. Несмотря на бдительность вездесущего Соломона Абрамовича, мне удалось побывать в нескольких пунктах расселения иммигрантов. Я видел удушливые жестяные «црифы» — бараки (народ называет их душегубками), лишенные воды, света, керосина; наблюдал нужду, грязь и все другие прелести нищенского быта, на которые обречена значительная часть населения этой страны. Я встречался с опухшими от голода пришельцами из Йемена, Ирака, Венгрии, Румынии. Что больше всего поражало — это их ощущение бесперспективности, духовная пришибленность, а во многих случаях — отчаяние., Они рассказали, что давно потеряли надежду найти какую-либо работу: человек, работающий хоть раз в неделю, считается здесь счастливцем!

Если вам минуло сорок лет, о работе в Израиле забудьте: вас никто не возьмет, вы стары! Принимая к себе на службу, хозяйчики грубо ощупывают мускулы претендента, чуть не заглядывают в рот, словно осматривают лошадей. Все здесь решают деньги. Если у вас их нет — вы не человек.

В селе Нагалал я разговаривал с забитым человеком, который униженно и льстиво улыбался после каждого слова, сказанного его хозяином, хорошо откормленным, самоуверенным фермером. Наедине со мной бедняга признался:

— Семь лет назад я был директором технического училища на Украине. Поехал в Израиль разыскивать свою старенькую мать. Нашел. Она совсем ослабла, ее нужно лечить, обеспечить ей хоть скромное питание… А я целый год не мог найти себе работы ни в Тель-Авиве, ни в Хайфе. Пришлось отправиться сюда, в Нагалал. Устроился батраком. Так и перебиваемся.

Он испуганно оглянулся и, боясь, что нас могут услышать, громко добавил:

— Но хозяин у меня добрый, внимательный. Каждую субботу он меня угощает рыбой…

Мне было больно смотреть на этого молодого старика, утратившего в таких условиях остатки человеческого достоинства.

Особенные издевательства и моральные унижения приходится испытывать людям, прибывающим в Израиль из Советского Союза.

— Вы ищете работу по специальности? — говорят им здесь. — У нас специалистов и без вас хватает. Нам нужны чернорабочие!

Многим довелось встретиться и с таким проявлением «гостеприимства»:

— Зачем вы приехали сюда, если у вас нет денег? И, вообще, вы нас не интересуете, нас интересуют ваши дети, вы — уже испорченный материал!

На Алленби-стрит, центральной улице Тель-Авива, я встретил преподавательницу-филолога М. Симоновскую, которая много лет посвятила педагогической деятельности. На широком ремне через плечо эта уже пожилая женщина носит ящик с надписью «Мороженое». Ей повезло: эту работу она нашла довольно скоро. А ее муж, опытный юрист, после продолжительных мытарств с большими трудностями устроился… шофером такси.

Аналогичное можно рассказать и о судьбе профессора-хирурга П., вынужденного служить приказчиком в бакалейной лавке.

Портной Бинем Моисеевич Меерсон в дни Отечественной войны находился в рядах Советской Армии.

— В армии ко мне относились с уважением, считали человеком, — рассказывает он. — А что я такое здесь? Песчинка. Только собственными глазами увидев Израиль, я понял, что такое капиталистическая система. Лучше бы ее никогда не знать! Шесть месяцев я в этой стране, из них пять с половиной хлопочу о том, чтоб вернуться домой.

Наконец-то привезли воду!». Один из «показательных» лагерей переселенцев

В разных районах страны среди переселенцев возникают стихийные демонстрации протеста против нечеловеческих условий существования, в которые поставило их израильское правительство. Несколько лет назад в том же Тель-Авиве против дискриминации выступили иммигранты из Ирака. В прошлом году жители маобара, который помещается в Иерусалимском коридоре, вышли на улицы, высоко неся бутылки с грязной водой. Такую воду они вынуждены пить и употреблять в хозяйстве.

Эти люди требовали от правительства чистой воды и переселения из лачуг в нормальные жилища.

В Тель-Авиве мы побывали в гостях у архитектора Баннета. Он познакомил нас со своим проектом застройки одного из районов города. Этот проект Баннет разрабатывает по заказу израильского министерства труда. Представитель министерства господин Левит, аскетичный на вид брюнет в защитного цвета френче, высоких гетрах и ярко-рыжих ботинках, то и дело поправляя широкие роговые очки, давал нам необходимые объяснения:

— Вас интересует, как мы будем заселять эти дома, по какому принципу? Очень просто, по существующему в стране порядку. Претендент должен внести три тысячи фунтов за право участия в лотерее. Лотерея устанавливает очередность заселения.

— Итак, счастливец, который вытащит выигрышный билет, может праздновать новоселье?

— Не торопитесь! Он сначала должен внести еще плату за ключ.

— В каком размере?

— Девять-десять тысяч фунтов…

— Скажите, господин Левит, кроме этой платы…

Левит, понимая вопрос, кивает:

— Он еще должен ежегодно платить за квартиру налог в размере ста пятнадцати фунтов.

— А где же рядовой рабочий может взять такие деньги, если средняя заработная плата не превышает двухсот фунтов в месяц?

— На помощь желающим приходит «Сохнут», Всемирное еврейское агентство. Оно вносит эти суммы, а владелец квартиры на протяжении тридцати трех лет оплачивает агентству свой долг. Понятно, с процентами..

— Которые все больше возрастают?

Левит недовольно разводит руками:

— Что поделаешь, если вас не удовлетворяют такие условия, не поселяйтесь!

Мы побывали в этих домах, похожих друг на друга, как близнецы: коробки в духе американского модерна. Их немало выросло в Тель-Авиве, который был основан всего пятьдесят лет на зад как продолжение Яффы. Однако, если даже абстрагироваться от кабальных условий заселения, количество жилищ никак не может удовлетворить подлинной потребности: двадцать тысяч семейств свыше семи лет, как это вынужден был признать израильский министр Эшкол, проживают «в ужасных лачугах», а сто тысяч новоприбывших вообще не имеют жилья.

Многим переселенцам приходится жить в таких лачугах

Почти одна треть израильского населения — до шестисот тысяч человек — обречена на полуголодное существование. Такое положение приводит ко многим человеческим трагедиям: с фантастической быстротой за последнее время в стране возросло число самоубийств. Мне рассказали о стареньком враче Фуксе, который, не выдержав материальной нужды, принял стрихнин; о талантливом архитекторе варшавянке Муш-кат, выбросившейся из окна четвертого этажа; о зубном враче Вайсере, который отравился в иерусалимском кафе, оставив письмо о том, что потерял надежду получить работу и, не имея возможности прокормить свою семью, не видит для себя другого выхода…

Немало обманутых сионистской пропагандой людей, столкнувшись с израильской действительностью, начинают сознавать свою роковую ошибку, в результате которой они переехали сюда. Утратив последние остатки прошлых иллюзий, эти люди, вопреки рекламным утверждениям сионистов, не желают признавать Израиль своей родиной. В уже цитированном мною рассказе Ярослава Ивашкевича старик Натан Фриденссон говорит:

«…Я думал, что Израиль станет родиной для меня, Морица и моей жены. Мне не нужна была родина в Тарнове, мне не нужна была родина в Сант-Яго, потому что у меня была своя родина. Вы понимаете? Еврейское государство… еврейская армия, еврейская печать, еврейская система образования. Такого даже сама Элиза Ожешко не могла придумать. Ну и что получилось? Что? Неужели для того у нас родина, чтобы плевать на араба? Для того у нас родина, чтобы продать ее американцу? Для того у нас родина, чтобы… вы слыхали, что они вместе с Аденауэром придумали? Заплатить им? За газовые камеры, за пепел сожженных, за золотые зубы, за все заплатить. Вы слыхали что-нибудь подобное? Слыхали? Я знаю, как это называется. Тридцать сребреников… Деньги за кровь, виданное ли дело? Какие деньги брать? У кого? У тех, кто убивал, кто бросал детей в печи…»

Людей, изведавших все прелести израильского «рая», не могут привлечь западногерманские репарации за понесенные еврейским народом потери во второй мировой войне или американские подачки на бедность. Многие иммигранты прилагают все усилия, чтобы навеки покинуть эту страну. Однако выехать отсюда не так просто: сначала нужно вернуть все суммы, полученные в долг от сионистских «благодетелей», а мужчинам, кроме того, получить согласие военных властей. Опутанные долгами, жертвы местных ростовщиков продают свои последние вещи, лишь бы только вырваться на волю.

На берегу Иордана я встретил двух немолодых людей, должно быть, выходцев из Украины, которые тихо и печально пели «Реве та стогне Днiпр широкий…» Сколько невыразимой человеческой муки, сколько безграничной боли звучало в их голосах!

«Просим спасти нас и вырвать из этого фашистского государства», — пишет в своем письме на имя Советского правительства парикмахер Самуил Шапиро.

Возле входа в посольство Польши в Тель-Авиве собираются желающие вернуться на родину

— Моя жена, русская по национальности, унижена тут вдвойне: как представительница «нечистой расы» и как человек, рожденный в СССР, — со слезами на глазах рассказывает безработный Шлема Певзнер, 1922 года рождения; — я умоляю помочь, если не мне, то хотя бы моей жене с детьми!

Я выслушал много подобных заявлений, видел людей, доведенных до последней степени отчаяния. Эти люди огромными толпами собираются в приемные дни у консульского отдела советского посольства, чтобы узнать, не прибыло ли еще разрешение на их возвращение домой.

Такие же толпы можно увидеть и при входе в польскую, венгерскую и румынскую дипломатические миссии. Как правило, херутовцы подсылают сюда своих агитаторов, обещающих каждому желающему выехать золотые горы, если он останется, а в противном случае угрожающих расправой.

С одним херутовцем у меня была, так сказать, личная беседа. Собственно, говорил только он, и, если быть совсем точным, не говорил, а кричал, бесновался, размахивал кулаками.

Случилось это так. За несколько часов до отлета я с друзьями гулял по улицам Тель-Авива. Заметив, что у польского посольства толпа с возмущением прогоняет враждебного агитатора и дело чуть не доходит до драки, я поднял свой «ФЭД», желая сфотографировать эту сцену. Неожиданно прозвучал восьмиэтажный «мат», произнесенный на сравнительно чистом русском языке.

— Фотографируешь наш позор? — кричал мне разъяренный херутовец. — Да я тебе сейчас голову оторву, я разобью твой фотоаппарат, ты отсюда живым не уедешь!

В это время подошла корреспондентка «Огонька» Галина Шергова. Херутовец в не менее изысканных выражениях посулил ей ту же перспективу, что и мне. Но толпа, оттолкнув его, дала нам возможность продолжать свою прогулку.

«Брат» Розы Фишер еще долго что-то кричал нам вслед, одновременно угрожая людям, которые его окружили.