Поездка в Израиль. Путевые заметки

Вечер в Париже

Наш самолет касается земли и быстро и подруливает к входу в аэровокзал. Загудев последний раз во всю мочь, мотор внезапно замолкает. Через несколько минут мы стоим в большой застекленной галерее, где за множеством перегородок сидят представители различных авиационных фирм. Таможенные и пограничные формальности задерживают нас недолго, но каждая секунда кажется в таких случаях часом.

Прибытие советских людей привлекает внимание. К нам подходят, знакомятся, обмениваются сувенирами.

— Москва — карош! — восторженно говорит мне бразильский спортсмен Бонифас Массенко. Путая французские, английские и немецкие слова, он рассказывает, какое незабываемое впечатление произвела на него в прошлом году столица Советского Союза. Я сообщаю ему, что мой хороший знакомый украинский поэт тоже носит фамилию Масенко, которая, правда, пишется с одним «с». Рыжеволосый Бонифас рад этому. Он идет за нами к площади, провожает до автобуса и долго машет вслед своим оранжевым платком.

Половину мест в автобусе уже занимают какие-то пассажиры.

— Пардон! — вежливо говорю я одному из них, стараясь произнести это слово с настоящим французским прононсом.

— Плиз! — отвечает мне он по-английски, придвигаясь к окну и освобождая место рядом с собой.

Автобус трогается.

— Вы из Англии? — спрашиваю своего соседа.

— Да, из Кембриджа.

— И там же живете?

— Нет, я вместе со обоими коллегами был в Англии на конференции физиков, а постоянно живу в Киеве!..

— Что-о?.. Здоровеньки булы!

Автобус вздрагивает от дружного хохота. Поистине, «своя своих не познаша»! Мы с «иностранцем» переходим на родной украинский язык и уже безо всякого «прононса» с удовольствием говорим о том, что в наше время советских людей можно встретить повсюду.

На площади Инвалидов мы прощаемся: делегация ученых едет дальше, в отведенную ей гостиницу, а нам предстоит зайти в главную контору «Эр Франс», чтобы выяснить, куда нас пошлют ночевать.

В конторе, у окошка администратора, большая очередь. Присоединяемся к ней, ждем, тихо разговариваем.

Ко мне подходит мужчина средних лет в светлом «стильном» костюме — опущенные плечи, узенькие брючки, остроносые ботинки. Наманикюренными пальцами, на которых сверкают золотые перстни, он поглаживает свою смолянисто-черную бородку. Старательно выговаривает слова:

— Услышал ваш язык и захотелось поговорить… Я тоже из России. Убежал оттуда в 1932 году, когда состоялось мое бармицве… Вы знаете, что это такое?

— Тринадцатилетие, вступление в юность.

Мой ответ его поражает:

— Не думал, что вы знаете! Разве ваши евреи отмечают бармицве? Им разрешают справлять религиозные обряды?

Объясняю ему, что отправление религиозных культов — дело совести каждого гражданина и по Советской Конституции никто не может запретить человеку верить или не верить в бога.

— Что вы говорите! У вас и теперь есть синагоги?

— Есть. Хотя я их не посещаю, но мне известно, что в Москве, в Киеве, в Одессе да и в других городах…

Он широко раскрывает глаза:

— Странное дело! Наши газеты давали совсем другую информацию…

— Простите, — спохватывается он, — я не отрекомендовался. Моя фамилия Медалье… Доктор Медалье.

Я присматриваюсь к этому модно одетомучеловеку. Действительно, внешне он похож на врача или на юриста.

— Вы терапевт?

— Нет, я доктор богословия, главный раввин в английском городе Лидсе. Мой отец был когда-то главным раввином в Москве.

— Он тоже был Медалье?

— Вас удивляет моя французская фамилия? Мой предок был французским евреем. Он прибыл в Москву вместе с войсками Наполеона…

— Значит, по сравнению с Наполеоном, вы бежали из Москвы с опозданием на сто двадцать лет?

Это приводит его в некоторое замешательство. Утратив свой апломб, он говорит несколько неуверенно:

— Вы не боитесь со мной разговаривать?

— Разве это опасно для жизни?

Почувствовав свой промах, доктор богословия разводит руками:

— Конечно, я не кусаюсь… Но слыхал, будто советским людям запрещено разговаривать с иностранцами.

— Железный занавес? Устаревшая песенка, которую теперь даже госдепартамент не поет!

Мой собеседник окончательно расстроен. Видно, ему очень хотелось бы подбросить пару антисоветских шпилек, но даже и он понял, что, эти шпильки тупы и крошатся под руками при первой же попытке пустить их в «дело». Ему ничего не остается, как вежливо попрощаться и пожелать нам счастливого полета.

Прощается он довольно сложно: сняв с головы рисовую панамку, проделывает ею в воздухе какие-то хитроумные выкрутасы.

Это была первая в моей жизни беседа с духовным лицом, если не считать бесед со старым пожарным Одесского драматического театра, который в свободное от службы время изучал «божественные науки» и потом, сдав экстерном экзамены, добился сана приходского попа.

В детстве вместе со своими товарищами по пионерскому отряду я распевал известную песню:

Мне приходилось в детстве встречать и раввинов. Они были одеты в черное, ходили важно, с чувством собственного достоинства и очень напоминали известные иллюстрации Альтмана к произведениям Шолом-Алейхема. Затем я увидел таких же в некоторых патриархальных кварталах Иерусалима. В Тель-Авиве, Хайфе и в других израильских городах духовные особы своей внешностью больше походили на «стильного» доктора Медалье.

Пока я был занят беседой со своим новым знакомым, подошла наша очередь. Из администраторского окошечка на меня взглянуло нежное создание, медно-пурпурные волосы которого были сбиты в прическу «мальчик без мамы».

— Советские туристы? — удивилось создание. — Разве они прилетают сегодня?

Объясняем, что мы уже прилетели и что фирма «Эр Франс» об этом была своевременно извещена.

Розыски нашей телеграммы продолжаются пятнадцать или двадцать минут. Наконец ее нашли.

— Действительно, прилетели! — неохотно соглашается с нами «мальчик без мамы». — Чего же вы еще хотите?

— Завтра мы полетим на вашем самолете в Тель-Авив. Но это будет только утром, а сейчас семь часов вечера…

На лице администратора видна напряженная работа мысли.

— Гостиница? — наконец догадывается она. — Так бы сразу сказали.

Начинается обзванивание гостиниц, с которыми фирма имеет договорные отношения.

— Нигде нет свободных номеров, — с очаровательной улыбкой говорит администратор. — Немного подождите, я позвоню еще…

Подождите! Легко это сказать, но нелегко с этим согласиться, когда времени в обрез, а где-то поблизости шумит вечерний Монмартр, сверкает витринами бульвар Капуцинов, гомонят Елисейские поля, под триумфальной аркой которых горит вечный огонь на могиле Неизвестного солдата! Быть в Париже и не увидеть его — разве можно придумать более тяжкую кару для туриста?

Но не будем нервничать: гостиница «Де Лувр» сообщила, что может нас принять. Итак, скорее к такси!

Предупредительные служащие «Эр Франс» буквально выхватывают из наших рук чемоданы: «Не нужно вам обременять себя — мы сами!»

Хотя до стоянки такси не более ста метров, они грузят нашу кладь на электрическую тележку и торжественно вывозят на площадь.

…Быстро мчится наш «Рено» по парижским улицам, которые кажутся давно знакомыми: мы почти безошибочно узнаем ту или иную площадь или магистраль, подробно описанные в знакомых с детства литературных произведениях. Вот она — Place de la Concorde, площадь Согласия, на которой охотно бы женился Владимир Маяковский, как он уверял, если бы был Вандомской колонной. А вот и Вандомская колонна и похожая на телевизионную вышку ажурная Эйфелева башня.

Вечерний Париж освещен скупо. И хотя синеватая полутьма скрывает от чужого глаза многое, все же мы увидели ряд облупившихся, давно не ремонтированных домов, множество следов небрежного и легкомысленного хозяйствования. Французская столица показалась нам похожей на женщину, одетую в некогда роскошное, но уже изношенное и потрепанное, платье.

За окном автомобиля промелькнул какой-то мрачный темно-серый дом.

— Наверное, парламент, — высказал предположение кто-то из товарищей.

Мне тоже показалось, что я прочитал надпись «Национальное собрание». Мои спутники попросили меня выяснить у шофера, не ошибаемся ли мы. Я приготовился с надлежащим прононсом произнести соответствующую фразу, но шофер (седые виски, галстук «бабочкой») опередил меня, сказав на чистом русском языке:

— Да, да, это Национальное собрание… Говорильня, которая погубила республику!

Оказалось, что он родом из Курска, отец его до Первой мировой войны учительствовал в Варшаве, потом перевез семью в Париж. Зовут его Александр Николаевич…

Гостиница, честно говоря, была нам ни к чему: всю ночь мы бродили по парижским улицам, прислушиваясь к лихорадочному ритму удивительного города.

…В узеньком переулке стоит, загораживая дорогу, красивый легковой «Студебеккер». Приятные для глаз обтекаемые формы, блестящие подфарники, выпуклое ветровое стекло, хромоникелевая куколка над радиатором, — все в нем хорошо, кроме одного: он не заводится.

Элегантно одетый водитель, должно быть, владелец машины, понапрасну раздраженно открывает капот, всовывая свою голову в черную пасть металлического зверя: зажигание не действует, стартер «не берет», пущенная в ход заводная ручка тоже не помогает. Единственное, что остается, — попробовать завести машину «с хода».

Его спутник, сбив на затылок свою серую фетровую шляпу, забегает сзади и, упершись плечом в багажник, силится сдвинуть автомобиль с места. Не получается.

Водитель растерянно озирается и, увидев нас, кричит с надеждой:

— Господа, умоляю вас, помогите!

Беспомощность незадачливых автомобилистов вызывает сочувствие. Мы со всех сторон окружаем машину:

— Раз-два, взяли!

«Студебеккер» чуть подвигается вперед, мотор сначала как-то недовольно чихает и спустя мгновение начинает ритмично тарахтеть.

Поговорив с приятелем на английском языке, в котором был очень заметен американский акцент, водитель вытаскивает бумажник.

— Вот, возьмите…

— Денег не надо! — удивленно протестуем мы.

— Но ведь это доллары!

— Ну и бог с ними, с долларами!

Автомобилисты заметно растерялись. Один из них удивленно заявляет:

— Впервые вижу парижан, которым не нужны деньги!

— А мы не парижане! Я — киевлянин, а это — москвичи, ленинградцы, минчане.

— Что? Вы из Советского Союза?.. Тогда все ясно!

Возможно, ему ясно далеко не все, но мы прощаемся и, смеясь, продолжаем свою прогулку.