Поездка в Израиль. Путевые заметки

Под бременем «второй подписи»

Концертный зал тель-авивской филармонии был переполнен зрителями. На просцениуме разместился освещенный прожекторами израильский симфонический оркестр, основанный в 1936 году известным музыкантом Брониславом Губерманом.

— У вас всегда собирается столько публики? — спросил я своего соседа, пухлого, седеющего брюнета, на верхней губе которого странно подпрыгивали узенькие «испанские» усики.

Он засмеялся:

— Нет! Сегодня у нас гастролеры. А в обычные дни не заполняется и половины зала!

— Почему же?

— Билеты стоят слишком дорого. Оркестрантам, чтобы как-то просуществовать, приходится выступать с концертами почти через день. Публика знает их репертуар уже наизусть…

— Хорошую музыку можно слушать и по нескольку раз!

Толстяк выразительно дважды щелкнул средним и большим пальцами правой руки:

— А деньги? Такую роскошь не каждый может себе позволить!

В зале погасили свет. У пульта появился худощавый пожилой мужчина в белом смокинге — главный дирижер нью-йоркской «Метрополитен-опера» Димитрий Митропулос. Грек по происхождению, выдающийся музыкальный талант, он не нашел себе применения на родине и был вынужден еще в 1930 году, покинув Афины, скитаться по разным странам мира. Некоторое время он был «модным» в Соединенных Штатах, но за последние годы джазовая музыка всячески теснит его.

Израильская публика тепло встретила Митропулоса и прибывших с ним вокалистов, актеров «Метрополитен-опера» Хильду Цадек, Ричарда Тукера, Чезаре Барделли, Лавренце Давидзона.

В этот вечер они в концертной интерпретации исполняли «Тоску» Пуччини. После Митропулоса наибольший успех выпал на долю Хильды Цадек. Ее сильное драматическое сопрано и незаурядное актерское мастерство заставили австрийских музыкальных критиков после гастролей этой певицы в Вене писать, что она «не просто пела партию Флории, не просто играла ее роль, а в самом деле была ею».

Интерес к талантливой актрисе усиливался еще и тем, что она — бывшая жительница Иерусалима, воспитательница, а затем медицинская сестра в детском отделении иерусалимской больницы, стала певицей лишь после того, как десять лет назад покинула Израиль.

Через несколько дней после концерта мы встретились с Хильдой Цадек в вестибюле хайфского «Сион-отеля».

— Мы, советские туристы, с удовольствием слушали ваше выступление в Тель-Авиве. Вы доставили нам большое наслаждение!

— Ваша похвала меня особенно радует. В вашей стране ценят и понимают музыку. Правда, мне никогда не приходилось бывать в Советском Союзе, но я слышала о нем буквально чудеса. Если представится возможность, обязательно приеду.

— Будем очень рады.

У нас завязывается интересная беседа об интернационализме подлинного искусства, которое помогает народам лучше понять друг друга, об искусственных спутниках Земли, запущенных Советским Союзом, о Гилельсе, Давыдовой, Гмыре, Ван Клиберне… С большим восхищением Цадек говорит о музыке Дмитрия Шостаковича.

— Не ожидали, — говорим мы Хильде Цадек, — увидеть вас в Хайфе. Разве ваших концертов в Тель-Авиве больше не будет?

Она отрицательно качает головой:

— В городской филармонии около двух тысяч мест. Вторично заполнить такой зал публикой почти невозможно!

Припоминаю этот просторный, хорошо оборудованный концертный зал. В антракте после первого действия «Тоски» я спросил своего соседа:

— Скажите, почему в программе написано не «Зал филармонии», а «Фредерик Р. Манн Аудиториум»?

— Это одно и то же, — объяснил толстяк. — Концертный зал носит имя Фредерика Манна потому, что этот американский миллионер пожертвовал крупную сумму на его строительство. Он оплатил процентов двадцать всех расходов.

— А остальное?

— Остальное муниципалитет собрал с населения в виде налогов.

— И все же залу присвоили имя мецената?

Усики соседа вновь начали нервно подпрыгивать.

— Если бы только это! Когда торжественно открывали филармонию, Фредерик Манн пожелал, чтобы первым здесь исполнили гимн Соединенных Штатов Америки, а потом уже израильский государственный гимн. Руководители филармонии возразили. Назревал крупный скандал. Но Бен-Гурион как глава израильского правительства приказал исполнить волю Фредерика Манна. Первым был исполнен американский гимн.

Рассказ толстяка меня глубоко поразил: казалось невероятным, что израильские правители могут согласиться с таким демонстративным проявлением неуважения к государственному достоинству своей страны.

Когда-то мне рассказали историю о пассажире такси, который не рассчитал своих материальных возможностей: на счетчике выросла сумма, значительно превышавшая наличность его кошелька. Не зная, как выйти из неприятного положения, пассажир заявил: «Едем, шофер, дальше, авось, потом рассчитаемся!»

Эта поучительная история невольно припоминается, когда знакомишься с экономикой государства Израиль. Не имея возможности рассчитаться по прежним займам, правительство Израиля влезает в новые долги, не задумываясь над тем, что оплатить их оно не сможет на протяжении многих десятилетий. Авантюризм такой политики вполне очевиден. Удивляешься только тому, как израильские деятели могут кричать о независимости государства, каждый шаг которого связан с иностранным капиталом.

Было бы неверным отрицать рост израильской экономики за минувшее десятилетие. В стране построено большое количество жилищ и общественных зданий, появились новые предприятия и учебные заведения. Но все это сделано за чужой счет, на средства от пожертвований и на иностранные займы.

На многих домах помещены мемориальные доски и таблички, где написано имя высокого благодетеля, не пожалевшего денег на их строительство.

«Эту читальню подарили Тереза и Исидор Когей», «Эта аудитория построена на средства г. Рувима Менаше Мейера», — читаем мы на стенах технологического института в Хайфе. В некоторых аудиториях этого учебного заведения по две таблички: указывается, кто дал деньги на строительство и кто купил мебель. Актовый зал, между прочим, носит имя… Черчилля! Оказывается, английские богачи, пожертвовав средства на строительство, пожелали присвоить залу имя бывшего премьера Великобритании.

Такая же картина и в Иерусалимском университете: на стене актового зала вычеканено имя американского миллионера Джорена Вайца, в одной из самых больших аудиторий увековечили его коллегу — Генри Монтера.

Мы проходим по широким коридорам израильской «альма матер», слушая пояснения профессора Керзона.

— Вы спрашиваете, на какие средства существует наш университет? Правительство не имеет возможности полностью нас содержать, поэтому мы имеем два бюджета: один составляется из государственных ассигнований, а другой — из пожертвований наших друзей.

— Помещение у вас большое. Сколько студентов обучается в университете?

— Более четырех тысяч! — с гордостью отвечает Керзон.

А много ли среди них арабов?

Профессор смущенно разводит руками. Этот вопрос ему совсем не по душе.

— Как вам сказать, — наконец, говорит он, — у меня нет с собой точных данных, но у нас обучаются и арабские студенты.

Что-то подобное мы слышали и в «Бейлинсон-Госпитале»!

Рядом с Керзоном идет высокий, неопределенного возраста мужчина, который почему-то напоминает складной нож: в его суховатой «англизированной» внешности нет ничего лишнего, разве что модные очки со стеклами без оправы. Это — преподаватель университета доктор Гольдин. Он прежде не вмешивался в разговор и, чуть наклонив голову вперед, внимательно слушал профессора. Теперь он решил прийти на помощь Керзону:

— Мы принимаем в университет всех, независимо от национальности… Основное требование — наличие необходимых знаний…

— Только знаний?

«Складной нож» становится, торжественно прямым:

— Ну, разумеется, вступающий должен иметь не только знания, но и средства для платы за право учения!

— Много нужно денег?

— Двести пятьдесят израильских фунтов в год.

Сумма солидная, но нас теперь этим не удивишь; мы уже слыхали, что даже в средних школах Израиля плата за учение довольно высока.

Кто-то из присутствующих туристов интересуется, есть ли в университете студенты, получающие государственные стипендии. Этого вопроса гиды долго не могут понять. Наконец, после продолжительных объяснений, Гольдин утверждающе кивает:

— A-а! Конечно, у нас есть стипендии! Самых одаренных, но бедных студентов мы освобождаем от платы за право учения.

— И какую сумму они получают в месяц?

— Получают?! — лицо Гольдина удлиняется от удивления. — Раз их освободили от платы — это и есть стипендия!

— Много у вас таких «стипендиатов»?

— Душ двести.

— На четыре тысячи студентов?

Да, на просвещение израильское правительство тратит деньги неохотно. Это и неудивительно: бюджет страны на 40–50 процентов составляется из займов и субсидий, полученных от заокеанских магнатов. Более того, так называемый «план развития Израиля» до 1960 года предусматривает, что три четверти капиталовложений в народное хозяйство страны будет производиться за счет средств, полученных из-за границы. «Добрые дядюшки» отнюдь не бескорыстны: за свои подачки считают себя вправе диктовать собственную волю в вопросах, связанных с характером учебы в построенных ими зданиях, с нормами поведения людей, пользующихся их щедротами. Ультиматум Фредерика Р. Манна в этом смысле весьма показателен.

Израильское правительство не имеет права самостоятельно распоряжаться средствами, которые входят в «бюджет развития» страны: на каждом чеке, кроме подписи израильского министра финансов, должна стоять подпись руководителя миссии «Американской экономической помощи».

Эта вторая подпись чувствуется тут во всем, находит свое отражение не только в характере хозяйства, но и в духовной жизни, вкусах, моде. За две недели пребывания в Израиле мне ни разу не пришлось слышать еврейские народные песни, зато ежедневно американские джазы оглушали меня дикими рок-н-роллами.

Американское «утверждаю» я видел и в том, как молодые девушки, одетые в военную форму, под командой офицеров маршировали по раскаленному асфальту Тель-Авива: в Израиле всеобщей воинской повинности подлежат и женщины. Быть пушечным мясом, погибнуть во время очередной военной авантюры — это одно из немногих прав, которые имеет в этой стране женщина. Если умрет муж, вдова не имеет права на наследство. Она обязательно должна выйти замуж за брата своего покойного мужа. Если этот брат не хочет жениться на ней, она не имеет права без его согласия выйти замуж за другого… Если брат умершего еще подросток, жена должна ждать его совершеннолетия, чтобы как-то решить свою судьбу. Право расторжения брака имеет здесь только муж — жене и в этом отказано. Кстати, в любом судебном процессе женщина не имеет права выступать как свидетель — ее показания недействительны. Недавно израильские клерикалы выступили даже с требованием запретить женщинам купаться в общих бассейнах, чтобы они… «не оскверняли воду»!

— Живем, как в пороховом погребе! — сказал мне один из рабочих завода бетонных труб

Как-то у тельавивского магазина готовой одежды я встретил группу девушек-солдат. Печальными глазами они жадно разглядывали витрину, на которой была выставлена элегантная женская одежда.

— Эта одежда вам больше к лицу, девушки! — сказал я, указывая на витрину.

Моя шутка немного развеселила девушек.

— К сожалению, это от нас не зависит! — ответила одна из них…

— Мы живем, как в пороховом погребе! — сказал мне пожилой рабочий завода «Ювал-Гат», — каждую минуту можно ожидать взрыва.

Он с тревогой посмотрел на небо. Чуть позже в этом небе появились стаи военных самолетов, направлявшихся к Иордании, граница которой проходит через центр Иерусалима.

Самолеты шли низко, и каждому были видны английские опознавательные знаки на крыльях.

Израиль побил рекорд по размеру ассигнований на военные расходы: они составляют 50 процентов государственного бюджета.

Бывший начальник генерального штаба израильской армии, активный член партии МАПАЙ Моше Дайян, призывая к готовности «воевать против арабов в третий, четвертый, седьмой и восьмой раз», цинично заявил: «Мы чересчур хорошо живем, нужно идти на снижение жизненного уровня населения, чтобы укреплять вооруженные силы страны». Всенародное возмущение этим выступлением заставило израильское правительство освободить от поста чрезмерно откровенного генерала и послать его… учиться в Иерусалимский университет!

Подсчитано, что за девять лет в Иерусалиме на военные расходы ушло свыше миллиарда долларов в иностранной валюте. В результате неудержимо растет внешняя задолженность Израиля, которая в 1957 году составляла пятьсот тридцать два миллиона долларов. Если учесть, что с 1949 года по 1957 год все доходы государства не превышали четырехсот девяноста двух миллионов долларов, нетрудно представить себе, в каком исключительно сложном материальном положении оно находится.

Тяжелой промышленности в Израиле почти нет. В угоду заокеанским промышленникам в стране не производят средств производства. Из Соединенных Штатов Америки и частично из других стран сюда привозят детали разных станков, аппаратуры, автомобилей. В Израиле их лишь собирают.

Эта политика привела к тому, что ввоз превышает вывоз на триста миллионов долларов ежегодно. Дефицит в области внешней торговли все увеличивается. Уродливое развитие израильской экономики объясняется также тем, что страна не может вести внешнюю торговлю с кем ей хотелось бы: своими товарами она должна хотя бы частично оплачивать долги по займам, а потому вынуждена торговать на условиях, продиктованных кредитором.

Подпав под бремя «второй подписи», стараясь не смотреть на «счетчик», который показывает неудержимое увеличение долгов, руководители израильского правительства гонят свой государственный автомобиль дальше: авось, когда-нибудь рассчитаемся!

Что же это: «политика закрытых глаз»? Легкомыслие? Мне кажется, что наиболее точным определением будет — преступление! Нежелание думать о приближении катастрофы никогда не может спасти от нее, если она неизбежна.