Повести монгольских писателей. Том второй

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ СПОКОЙНОЙ ЖИЗНИ

Ко мне медленно возвращается сознание. Легкий ветерок холодит лицо. Дышать становится легче. Где же это я лежу? Что так сильно давит мне на лоб? Вот чьи-то ледяные когти внезапно срывают эту тяжесть… Фу-у… На мгновение становится легче, и слова что-то мокрое, холодное и тяжелое сдавило голову… Душно!.. Куда пропал воздух?.. Наконец-то могу вздохнуть свободнее, но тело будто налилось свинцом, ни рукой, ни ногой не двинуть. Словно связали меня и бросили в безлюдной степи. Чу, слышу шаги — одни легкие, другие грузные. Да снимите же кто-нибудь с меня эту тяжесть, она продавит мне лоб! Ой, кто это руку царапает? То ли шершавым языком лижет, то ли кусается, то ли жалит… Нет, не очень больно. А вот словно паровоз загудел. Топот шагов… То ближе, то дальше. Похоже, каблучки-шпильки…

…Нет, здесь не степь и я не один. Я лежу в комнате, вокруг толпятся люди. Кто-то, шаркая, подошел, освободил от гнета лоб и тут же придавил снова. Понимаю, это сменили лед. В горле пересохло. Хочу крикнуть и не могу. Шепот. Гулкие, невнятные голоса. Вслушиваюсь, пытаюсь разобраться…

«Сделайте укол». И верно, чувствую — укололи. Пытаюсь открыть глаза — и тут же белая вспышка ударила, ослепила. Снова погружаюсь во тьму и безмолвие и, подождав, опять приоткрываю глаза. Белый туман надо мной медленно превращается в потолок. Плывут очертания людей в белом. Да, я в больнице. Блуждающий взгляд мой находит знакомое лицо — жена. Вот она, моя Дулма, самый дорогой для меня человек, стоит с глазами, полными слез. Подходит, проводит рукой по моим волосам и улыбается, вытирает слезы…

Ее улыбка знакома мне с первой нашей встречи. Это было четверть века назад, в клубе. Именно тогда улыбка бойкой девушки-смуглянки зажгла в моем сердце вечный огонь, она поддерживала меня все эти годы. Дулма всегда улыбалась мне, и это давало душе моей радость и бодрость, а телу — новые силы. Рядом с ласково улыбающейся женой я всегда покоен и счастлив. В семье растут любимые нами дети. Эта улыбка снимает усталость и прогоняет грусть. Вот и сейчас… Но что же это я? Из-за меня льет Дулма горькие слезы.

Давно ли она здесь мается? И долго ли я валяюсь? Какое сегодня число?.. Мне стало совсем худо, кажется, десятого августа. Внезапно на собрании почувствовал себя плохо, зарябило в глазах, во рту появился металлический привкус, потом привкус крови. Стиснул зубы и еле досидел до конца. Качаясь, как пьяный, ввалился в дом. Дети уже спали, Дулма улыбнулась навстречу:

— Что так поздно, отец? Сядь, поешь. Еда на плите, чай в термосе. Да на тебе лица нет! Давай я сама все подам.

Не в силах промолвить ни слова, я помотал головой. Сидел, ожидая, когда хоть немного отпустит. Но стало еще хуже. Я как-то весь обмяк. Дулма растерялась, не знала, за что схватиться. Тут перед глазами у меня все поплыло…

Что было дальше — не представляю. Сколько же прошло времени? Дулма поит меня с ложечки. Глаза опухли от слез — смотреть на нее жалко. Хочу поблагодарить жену улыбкой, но вместо улыбки получается какая-то гримаса.

Мне стало чуть лучше, люди в халатах отошли. Дулма подсела ближе, стала массировать мне руку, сжимать и разжимать пальцы. Я ответил ей слабым пожатием.

Я вообразил было, что лежу в областной больнице. Оказывается, нет. На следующее же утро после приступа санитарным самолетом меня доставили в городскую клинику. Дети остались с бабушкой. Дулма улыбается своей милой улыбкой.

— Врач запретил утомлять тебя долгими разговорами. Отдохни немного, отец. Я побуду рядом.

Я и вправду очень устал. Закрыл глаза…

Опасаясь повторного кровотечения, медики заставили меня пролежать без движения трое суток. Какие только исследования они не проводят! Не хочется ни пить, ни есть. Сна нет, а чуть задремлю — мучают разные кошмары. И засыпать-то страшно.

Пошли четвертые сутки. Ни нянек, ни медсестер не слыхать, но моя Дулма постоянно рядом, ухаживает за мной. Она очень устала, сколько уже ночей без сна. Притулилась около меня. Кладу руку ей на плечо, глажу шелковистые черные волосы, она закрывает глаза и дремлет. Лежу неподвижно, задумавшись.

…После фильма вышел из клуба. Зрители уже разошлись, и лишь в свете фонаря у ворот ограды темнела фигура девушки в бобровой шапке, надетой набекрень и заколотой жемчужной брошью. Только я поравнялся с ней, девушка шагнула навстречу:

— Будьте добры, проводите меня, пожалуйста.

«Наверняка боится идти одна в темноте», — подумал я.

— Вы где живете?

— На пятой улице, — ответила девушка.

Мы двинулись в сторону ее дома. Она взяла меня под руку, и мы зашагали в ногу. «Бедовая, однако, девчонка», — подумал я. Вскоре мы подошли к широким свежевыкрашенным воротам.

— Мы живем здесь, — сказала девушка. — Зайдите на минутку.

«А она, оказывается, и вежлива, и приветлива. Ну, что ж, до дому проводил, по дороге не приставал, вот и обрадовалась», — решил я. Стал отнекиваться, но девушка потянула меня в дом.

Она, видно, не замужем. Мы вошли в первую комнату. В ней было уютно. Девушка придвинула стул, пригласила сесть. Потом, сняв бобровую шапку, вынула жемчужную брошь, бросила шайку на опрятно заправленную кровать и вышла, сказав, что попросит у матери чаю. Она закрыла дверь снаружи. Странно. Может, не хочет, чтобы отец с матерью знали, что к ней пришли? В ожидании хозяйки я курил и рассматривал комнату. На двух сундуках, разрисованных львами, лежали два одинаковых чемодана, на стене висело большое зеркало, а по его бокам — застекленные фотографии. Вокруг все прибрано, чистота… Прошло уже довольно много времени, а хозяйка комнаты все не появлялась. Пепел от моей сигареты упал на коврик перед кроватью. Я нагнулся, чтобы затушить искру, и оцепенел от ужаса. Под кроватью лежали головы…

«Отец, проснись, ну проспись же», — услышал я взволнованный голос Дулмы. Вздрогнув, проснулся. Во сне, непроизвольно, я дернул ее за волосы… Я окончательно пришел в себя, но странное видение по-прежнему не покидало меня, и всю ночь я не сомкнул глаз.

Утром врач вызвал Дулму. Ее долго не было, наконец она вернулась взволнованная.

— На операцию тебя назначили. Без нее нельзя. Необходимо наше согласие. Что ты об этом думаешь? — тревожно спросила Дулма.

— Главное — быстрее поправиться. Раз для этого нужна операция, пусть оперируют, — решил я.

Как мне показалось, операция длилась недолго и, по-видимому, прошла удачно. Палатный врач заверил, что боль должна утихнуть, только нужно лежать поспокойнее. Что может быть авторитетнее указаний лечащего врача? Я подчинился им без возражений. Какая радость избавиться от тяжкого недуга! Рана после операции стала быстро затягиваться. Вернулись сон и аппетит. Я стал садиться, опираясь на подложенную за спину подушку. Так хочется скорее выздороветь! Но едва почувствовал облегчение, одолели думы. Прежде всего, конечно, соскучился по детям, тревожило меня и мое будущее.

СГОВОРИЛИСЬ?

Долгая болезнь — это так мучительно! Но вот я начал вставать. Дулма перестала дежурить около меня дни и ночи, но по-прежнему прибегала каждый день. И все это время я видел: что-то ее гнетет. Глаза затуманены слезами, и прячется в них глубокая озабоченность. А в чем причина — не добьешься.

Спрашивал: «Может, у тебя болит что?» Она отговаривалась ерундой: «Просто думаю о разном». Или: «Очень испугалась за тебя, думала, не встанешь».

Ее удивительная улыбка стала какой-то неуловимой, вымученной. Кто ни заговорит с Дулмой — она плачет. Оставлять меня одного боится. Вечерами старается уложить пораньше: ««Уже поздно, приляг, отец, отдохни». Каждое утро она пристально вглядывалась в мое лицо, тяжело вздыхала, а о чем думала — не пойму.

Однажды я не выдержал и спросил ее:

— Скажи наконец, что ты все время таишь от меня?

— Когда я от тебя что таила?

И вот, однажды утром…

— Мы теперь будем жить в городе. Квартиру дали. Дня через два-три переберемся, — сообщила Дулма.

Эта новость меня озадачила.

— Ты сама просила поселить нас в городе, или начальство так решило?

Дулма замялась.

— Врачи наверняка тебя до весны в покое не оставят. Но можно ли лечиться в городе, а жить в худоне? Ну, я и попросила.

— Гм, вот оно что… Да, квартира — это неплохо.

Жена рассказала, что квартира трехкомнатная, в новом доме. Потом она отправилась хлопотать о переезде, а у меня целый день ушел на то, чтобы поразмышлять о случившемся, погадать о его подоплеке. И я пришел к выводу, что болен какой-то тяжелой, возможно неизлечимой болезнью. Вот почему Дулма места себе не находит.

Все, кто приезжает меня навестить, ведут себя одинаково. Стараются успокоить, подбодрить. И вообще все родственники, друзья, начальство спешат меня проведать, пока жив! И никто из них не говорит со мной о болезни. Хотят порадовать, поддержать на пороге смерти, от которой нет спасения. Что ж, они тысячу раз правы. Да и как сказать тяжелобольному: «Дела твои, браток, совсем плохи. При операции обнаружена большая опухоль. Теперь лечить поздно. Смерть долго себя ждать не заставит». Вот и пытаются как могут успокоить, отвлечь хоть ненадолго. Надо бы и мне пожалеть, порадовать людей с добрым сердцем, которые так щадят и берегут меня. И я твердо решил не говорить ни с кем из посетителей о своей болезни. Хорошо зная, чем живет каждый из моих близких друзей и знакомых, я всякий раз заводил разговор о том, что их интересует.

Мне было совсем не по себе, когда приехал мой старый друг Бата. Но виду я не подал, встретил его, будто и не болел вовсе. «Ну-у, привет! Как жена, дети? Что нового? Садись сюда. Я? Отлично! Твоя телега в порядке? Рыбачить поедем. Ты собираешься?» — начал я разговор. У моего друга при слове «рыбачить» загорелись глаза. Завязался обстоятельный разговор о рыбалке и охоте. Бата еще не ушел, когда в дверях показался Хорло. С ним я затеял разговор о борьбе. Только я заявил, что у нашей команды нет никаких шансов на успех в начавшихся ныне международных соревнованиях, как Хорло подскочил на месте, даже в лице изменился.

«Это, говорит, почему? — Открыл записную книжку. — Та-а-к… В первом круге четверо борцов из десяти весовых категорий одержали чистую победу, пятеро победили по очкам, один свел встречу вничью. Во втором круге двое победили чисто, шестеро по очкам и две ничьих. Теперь вот этот борец должен встретиться с представителем такой-то страны… Тот победит, тот сведет схватку вничью, и в конце концов наша команда займет второе место после советской». Так подробно излагал Хорло свои прогнозы. Разгоряченный разговором, он ушел, забыв отдать предназначенные мне фрукты и печенье. Их потом принесла дежурная медсестра… Вот так я решил беседовать с каждым. И всем будет от этого легче.

Но когда я оставался один, в голову лезло всякое.

Хоть смерть и неизбежна, человек все же рождается для жизни. А жить — значит бороться. Люди не могут желать себе страданий и смерти. Знания и разум, силы и опыт человека служат его стремлению к счастью и радости. И хорошо, что наука не изобрела приборов, предсказывающих будущее. Знай мы заранее, как и когда умрем, где и какой удар судьбы на нас обрушится, загипнотизированные неизбежностью, мы бы шагу не могли ступить. Чувствовали бы себя беспомощной мышью перед пастью удава. И я — как эта мышь?! Ну, нет! Я не безмозглая тварь, у меня есть разум, есть силы для борьбы. Говорят, человек знает тринадцать хитростей. Что ж, с их помощью я готов бороться за каждый вздох, за каждый месяц и день, за каждое мгновенье жизни. Это будет моя победа, я заставлю смерть отступить.

Я хочу жить. Мне не прискучила жизнь. Я только-только вошел во вкус и не успел еще выполнить своего предназначения на земле. Разве можно уйти, не положив кирпича, не посадив дерева! Врачи, родственники и друзья, сговорившись, скрывают от меня правду, хлопочут, разыскивают лекарства, которые могли бы отсрочить неизбежное. Неужели же ответить на их заботы черной неблагодарностью!

«Будь же человеком, Дагва!» — до полуночи убеждал я себя…

Но вот я почувствовал себя совсем хорошо. Временно выписался из больницы, получил первую группу. Все, кто попадает в эту группу, проходят сначала стационарное, затем амбулаторное лечение. Со временем их переводят в третью группу, и они приступают к работе.

У меня такой надежды нет.

Это проводы в последний путь.

Время от времени меня осматривают и выслушивают, дают лекарства, делают обезболивающие уколы.

Я сам слежу за своим состоянием. Дулма поступила на работу. Видя, что мне лучше, она заметно оживилась, перестала то и дело плакать. Каждый вечер она приглядывается ко мне. А я хоть и чувствую себя неважно, стараюсь держаться молодцом и встретить ее как можно бодрее.

САМ СЕБЕ ГОЛОВА

Посоветовал бы мне кто-нибудь, как поступить. Раздумываю уже много дней, теряю время, а развязка-то все ближе и ближе. «Надо же что-то решить, Дагва, пока еще есть силы», — говорил я себе. У меня два пути. Покорно ждать конца, мучая себя и других, или покончить жизнь самоубийством. Ну, самому мучиться, куда ни шло, ясно, что от этой хвори никуда не денешься. Но родные и друзья — им-то за что такая пытка! Чего они для меня только не делают!.. Так ведь и умереть не дадут и вылечить не вылечат. Лишь еще больше меня и себя истерзают. Что же, будем ждать, кто кого быстрее доведет до ручки? Нет, такой путь не годится. А самоубийство? К нему приходит человек, полностью потерявший надежду и веру в жизнь. Трусоватый малый вроде меня вполне может покончить самоубийством, но не зря же говорится: когда вода до носа дойдет, и кошка поплывет. К сожалению, самоубийцу никак не приравняешь к солдату, оставляющему последнюю пулю себе, чтобы не попасть в руки врагов. Жалкие люди кончают счеты с жизнью из-за пустяковой ссоры, в злости или запальчивости. Но в целом человеку свойственно стремление жить. Ведь самоубийство — это то же убийство. Поступок, не имеющий ничего общего ни с человечностью, ни с законом. «Я, конечно, не герой, что в безвыходном положении тратит на себя последнюю пулю или гранату, но в моей власти избавить семью и друзей от излишних терзаний», — рассуждал я, а сам так и не мог ни на что твердо решиться. Посоветоваться бы по этому нелегкому вопросу с женой, с ней мы всегда приходим к единому решению. Но с Дулмой об этом не поговоришь. Хорошо ли, худо ли, а надо решать самому. Ну что же — я решу. Дошедшему до точки человеку выбирать не приходится. Но тут же чередой встают вопросы: где, когда и как? И о том надо подумать, чтобы с женой хотя бы вечерок вдвоем побыть, если состояние не ухудшится. «А может, и не выпадет такого вечера, ведь дня не проходит без приступа», — как будто шепчет кто-то из-за плеча. Что ж, и так может случиться. Я — человек, которого судьба заживо занесла в списки мертвых, но я не размазня. Сделаю как решил. Но когда? Сейчас или завтра? Надо бы непременно успеть на этой неделе. Сегодня понедельник, Надом уже на носу. «Дурной человек и умирает в пятницу». Не следует приводить смерть в дом перед праздником. Как бы там ни было, а праздник переждем.

Пока еще чувствую себя сносно, начал подготавливать все необходимое для похода. Мое охотничье снаряжение хранится теперь в сарае. Лишь после долгих поисков, под грудой хлама, обнаружил я немецкую винтовку, с которой не расставался многие годы и из которой пострелял немало волков. Оружие потеряло свой первоначальный блеск, сильно заржавело. Видно, Дулме при переезде кто-то присоветовал запрятать его получше.

Патронов было всего ничего. «Ну да не на охоту же собираюсь, много и не к чему», — мелькнула мысль. Перепрятав винтовку и патроны в укромное место, я стал прикидывать, где все это лучше сделать. С самого начала было ясно, что дома никак нельзя. В этой квартире жить моей семье, и не стоит осквернять ее.

Но тогда где? Самое надежное — выбраться в горы. Близкие будут страдать, что не смогли проводить меня в последний путь как подобает, но лучше их все-таки не мучить. Решено! После Надома отправлюсь в горы, заберусь, если хватит сил, в такое место, куда и нога человеческая не ступала, там и выполню что задумал.

…Прошел Надом. Мать, захватив детей, уезжала в худон.

— Береги себя, сынок. Лекарства пить не забывай, — наставляла она меня, целуя. Я прижал к себе детей. Больше уж никогда мне не увидеть их, не расцеловать… Откуда им знать, какое страшное решение принял их отец. «Милая моя мама, бедные мои дети, вы, наверное, будете на меня обижаться», — мелькнуло в голове, пока я провожал их взглядом. Мама и мальчики оглядывались, будто в последний раз хотели меня увидеть, потом завернули за угол, скрылись. «Папочка-а-а, до свиданья», — донесся голос младшего. На глаза мои навернулись слезы, и я едва удержался, чтобы не броситься вслед за ними.

«Может, я хватил через край? Может, поступаю слишком жестоко по отношению к своим близким? Или я совсем о них и не думаю?» — терзал я себя вопросами. «Нет, Дагва! Это говорит в тебе твоя мягкотелость, — убеждал меня внутренний голос — Чуть раньше или чуть позже ты их оставишь, уйдешь из жизни, так что не стоит себя обманывать. И если ты действительно их любишь, то постарайся как можно меньше мучить. Мертвец не должен тянуть за собой живых. Живые о живом думают», — будто кто прошептал рядом.

«Что ж, это верно», — согласился я. Теперь, когда я целыми днями один в доме, можно было готовиться к отъезду открыто. И лишь мысли не давали покоя.

«Разве не говорил ты, что будешь драться со смертью до самого последнего часа? А правильно ли твое решение? Смерть не двинулась еще на приступ, а ты уже сдался. И руки поднял, и сам себя отдаешь ей в лапы. А не загнал ли ты себя в угол, приняв такое решение? Спору нет, желание справиться с бедой одному, не впутывать близких — справедливое желание! Но неужели же самоубийство — единственный выход?» — вопрошал тот же внутренний голос, противореча самому себе. И трудно было разобраться, где говорит за себя здравый смысл, а где… Ясно было одно: следует обдумать свое намерение еще и еще раз.

Стоит ли так поспешно заканчивать счеты с жизнью? Дело-то недостойное! Поспешишь — только оплошаешь. Отложи-ка пока мысли о смерти да подумай о жизни. Чтобы забраться в горную глушь и осуществить свое намеренье, необходимо многое. В частности, патроны. Двадцать зарядов — это ничто. А где их раздобыть, если друзьям и словом обмолвиться нельзя? Но, как говорится, лучше верблюда пасти, чем без дела сидеть. И вот припомнил я, что слыхал от кого-то о неком майоре из Хужир-булана, у которого можно разжиться патронами. Я отправился к нему, несмотря на опасность повстречать кого-нибудь из знакомых.

Майор принял меня дружелюбно, назвался Доржем, и у нас завязалась беседа. Разумеется, я с ним особенно не откровенничал. Разговором управлял, как бывалый жокей конем. Лишь в конце, перед тем как откланяться, спросил про патроны к немецкой винтовке, сославшись на то, что живу в худоне.

— Конечно, конечно, о чем разговор, — любезно согласился Дорж. — Правда, лучше бы иметь на руках разрешение, ну да ладно, что-нибудь придумаем, — добавил он и приказал принести ящик патронов. Металлический ящик был компактный, с ручкой на верхней крышке. В таких обычно водители автомашин держат запасные части, которые постоянно должны быть под рукой.

— Как раз триста штук, — сказал майор, открывая крышку, — забирай!

Вот уж не предполагал, что дело уладится так легко.

…Отбирал, казалось, самое необходимое, а вещей набралось — не то что унести, на телеге не увезти. Выбросил больше половины и только тогда сумел уложить рюкзак. Теперь нужно было назначить день отъезда.

Вечером накануне бегства я рассказал Дулме что-то забавное из времен своего детства, и мы смеялись до коликов в животе. Я-то знал, что разговариваем мы в последний раз, а она и не догадывалась. Бедняжка, надо же подготовить тебя, только поосторожней. Ты же полагаешь, раз веселюсь — значит, все в порядке. Я как бы между прочим вставил:

— Да, мать! Расчетная книжка в спальне, в вазе перед зеркалом. Сегодня двадцать пятое июля, а пятнадцатого августа платить пора.

Дулма подняла на меня глаза, ожидая, что я скажу дальше.

— Лувсан, ну такой лысый, едет в худон и обещал прихватить меня. Побуду несколько дней на свежем воздухе, а то скоро польет, так не выберешься.

— Смотри сам. А ну как худо тебе станет вдали от врачей, — ответила успокоенная Дулма.

В ту ночь я так и не заснул. Где-то я буду в это время завтра. Дом этот больше уже не увижу… Сердце сжалось при мысли, что завтра утром в последний раз встретит меня радостная улыбка Дулмы. За раздумьями не заметил, как рассвело. Дулма сладко спала, и на ее губах блуждал след улыбки. Стараясь не потревожить жену, я осторожно встал, вскипятил чай.

— Ты что же не отдыхаешь, отец? А я спала как убитая. Почему меня не разбудил, как поднялся? — стала ласково выговаривать мне Дулма, едва открыла глаза.

От ее улыбки у меня всегда на душе спокойней становится. Но сегодня сердце тоскливо сжалось, потемнело в глазах, даже слезы выступили. И я отвернулся, будто чем-то занят. К счастью, Дулма ничего не заметила.

Мы с ней попили чаю. Вообще-то мне нравится самому на кухне возиться. За день насидишься над бумагами, так потом домашняя стряпня кажется не только отдыхом, но и развлечением. Да и мозг отдыхает. Думаешь только о том, как бы чай не убежал, да как бы его не пересолить{25}. А готовлю я неплохо. Дулме нравится моя стряпня — вот я и стараюсь.

…Это утро было на удивление приятным. Я изо всех сил старался быть веселым. Дулма тоже выглядела жизнерадостной, хотя глаза у нее нет-нет да и становились влажными. Но я понимал, что ни о чем она не догадывается, а просто, шутя со мной, думает в то же время о том, что останется без родного человека, что дом на несколько дней опустеет. Однако, уходя на работу, она надолго приникла ко мне, словно почувствовала, что мы уже не увидимся.

И мне неудержимо захотелось крикнуть о том, что, когда она вернется домой, меня уже не будет. О том, что я ухожу, ухожу навек и нам уже не встретиться…

Но сдержался. Посидел, успокоился, утер слезы. Подготовил свое барахлишко. На всякий случай положил в рюкзак лекарства и шприцы, приготовленные Дулмой, — тяжелее не будет.

А времени только девять часов. Вышел на улицу искать попутную машину. Во дворе играли ребятишки.

— Вы куда, дядя Дагва? Ваш Туна скоро приедет?

— Да вот прогуляться вышел. А Туна дней через десять вернется, — ответил я и направился к близлежащему скверу. Мимо сновали легковые машины и грузовики, а в сквере возились дети, играли в свои шумные игры. Их громкий смех сменялся горестным плачем. Хорошо, что под этим ясным, голубым небом им нечего бояться. Им ли не петь: «Пусть всегда будет солнце». И я, позабыв обо всем на свете, сел и долго смотрел на этих милых мальчишек.

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Наконец, опомнившись, я вскочил и зашагал к дому. Проглотив завтрак, дописал начатое вчера письмо и еще раз перечитал его.

Я сложил письмо и засунул его в ту самую расчетную книжку, о которой сказал Дулме еще вчера вечером. Чтобы не хватились сразу, набросал и оставил на столе записку:

Я еще раз проверил свои пожитки и, будто вор, опасаясь нескромных взглядов прохожих и прихватив из сарая приготовленное оружие, выскочил на дорогу. Как на зло, ни одного такси не было. Еле дождался машины, чтобы исчезнуть и не попасться на глаза знакомым. Такси отпустил лишь у начала западного шоссе. Присел и стал ждать попутки. Это оказалось не так-то просто. Одни шли не в ту сторону, другие, не останавливаясь, проносились со свистом мимо.

Солнце начало клониться к горизонту. И пока я ждал, мысли мои сами собой вернулись к дому, к моему решению, хотя я уже зарекся возвращаться к этой теме.

«Ну куда, куда и за каким чертом ты собрался? — вновь затвердил мне тот самый внутренний голос. — Зачем нужно сбегать от забот и внимания близких и друзей? Что ты найдешь вдали от них? Возвращайся, пока не поздно. Разве это не счастье — закрыть глаза в кругу семьи, окруженным любовью и заботой близких. Это же законное желание человека. Нужно быть полным идиотом, чтобы самому себя загнать в ссылку».

«А так ли это, Дагва? — спрашивал кто-то другой. — Разве мужчина возвращается с полдороги, не достигнув цели? Где тут нарушение человеческих законов? Есть же в конце концов и закон, по которому человек должен бережно относиться к своему ближнему. Мало ты истязал жену и детей, родных и знакомых? Они же с ног сбились, изыскивая средства, чтобы хоть как-то тебе помочь. Так в чем же ты неправ, если решил не мучить их ожиданием своего неминуемого конца?! Так ли уж велика разница, покинешь ты их живым или мертвым?»

Трудно сказать, какой голос во мне одержал бы верх и до чего бы доспорились моя болезнь и мой разум, если бы рядом не остановилась машина.

Здоровяк шофер, с ног до головы выпачканный в солидоле, словно напоказ — с техникой, мол, работаю — стал добавлять масло в мотор.

— Куда едете? — спросил я.

— В Тунхэл. Жрет масло, как проклятая, не знаю, что и делать. Только добавил, так опять нет! — раздался его неожиданно высокий голос. Меня разобрал смех: медведь-медведем, а пищит.

— Мне туда и надо, захватите? — попросил я.

Водитель внимательно оглядел меня с ног до головы, будто заподозрил во мне преступника, и… согласился. Вечером мы передохнули и поужинали в Мандале, а ближе к полуночи добрались до Тунхэла. Я сошел у железнодорожной станции. Подождал проходящего поезда Улан-Батор — Сухэ-Батор, поднялся в тамбур и устроился там на площадке.

В тамбур выглянула проводница.

— Вы прошли бы в вагон. Здесь же неудобно, — мягко предложила она.

— Да мне сейчас выходить, — ответил я.

Приветливо улыбнувшись, проводница скрылась в служебном купе. А у меня перед глазами тут же появилась улыбка Дулмы. Но тут из служебного купе выплыла надменная девица, окинула меня холодным презрительным взглядом и, не успел я рот открыть, наговорила с три короба. И что я нарушаю железнодорожные правила, и что она сейчас позовет контролера и меня оштрафуют, и так далее, в том же духе, не давая мне и слова вымолвить.

На мое счастье, к нам подошла первая проводница, настроенная куда более миролюбиво.

— Что ты привязалась к человеку, ему же сейчас выходить, — напустилась она на сменщицу, защищая меня.

Девица гордо удалилась. Поезд остановился на полустанке Нарет-Зорлог, и я сошел. Моя защитница подала мне вещи, протянула на прощанье руку. В дверях вагона показалась надменная девица, но уже явно поостывшая.

— До свиданья, дяденька, не сердитесь, — улыбнулась вдруг она.

«Когда она не злится, у нее и лицо приятное, — подумал я. — Будь у меня время, непременно убедил бы ее, что злиться ей очень не идет». Но поезд уже отходил, набирал скорость, и мне показалось, что он увозит от меня и милые людские лица, и радостный смех, и мое счастье. Я смотрел вслед уходящему составу до тех пор, пока не исчезли в темноте красные огни последнего вагона. Постоял еще немного один-одинешенек в кромешной тьме и двинулся на шум реки Хары. Оказавшись на берегу, включил карманный фонарик — хотел отыскать брод. Но сильное течение реки подсказало, что если нет у меня желания расстаться с жизнью немедленно, то лучше подождать с переправой до рассвета.

Подложив под голову рюкзак, я улегся под кустом тальника. Надо мной в глубине неба перемигивались звезды, а в ровном шуме реки временами слышалась диковинная мелодия. Воздух был наполнен запахом свежей зелени, дышалось глубоко и легко. Полежав какое-то время и ощутив голод, я поел мяса, запил его холодной водой из Хары.

«Покурить бы теперь, да табак далеко спрятан», — посетовал я.

Итак, путешествие мое началось. Первый день прошел по плану. Действия мои подозрений ни у кого не вызвали. Дулма уже прочитала записку на столе и осталась спокойной. Шум поднимется дней через двадцать, а я уж к тому времени доберусь до дремучих лесов горы Нойон. Куда я подался — никто не знает и догадаться не может, так что подите меня поищите… Как только рассветет, переберусь через реку, войду в лес, поднимусь в горы, а там от одного хребта к другому пройду до вершины Нойон.

С этими мыслями я уснул. На рассвете меня разбудил гром. Почувствовав себя хорошо отдохнувшим, я снял обувь и смело двинулся через Хару. Тяжелый рюкзак мотал меня из стороны в сторону, как пьяного. Если бы кто-нибудь видел, как я переправлялся, спотыкаясь, скользя по камням и стуча зубами от холода, живот бы надорвал со смеху.

Собиралась гроза, и я прибавил шагу. Горы поднимались все круче, а рюкзак все сильнее давил на плечи. Теперь пот лил с меня градом. Если сейчас попасть под ливень, то обострение болезни не миновать.

Забравшись поглубже в лес, я все-таки успел до дождя соорудить из ветвей нечто вроде стенки и поставить маленькую палатку.

Ливень быстро прошел, небо прояснилось, и я продолжил свое путешествие.

Мое решение двигаться все время по горам оказалось серьезной ошибкой. Как я ни экономил, на седьмые сутки вода во фляге кончилась. Рот пересох. Я ослаб и чувствовал себя все хуже. А тут еще, неудачно пропетляв целый день, вышел чуть ли не на то же место, где ночевал вчера. Не в силах поднять рюкзак, тащил его волоком. Захваченные из дома хлеб и мясо давно уже кончились. Осталось пять банок консервов и немного борцоков.

Впрочем, дело даже не в скудных припасах — глаза на еду не смотрели. Хотел было через силу проглотить борцок и почувствовал вдруг — не могу. Жар поднялся, губы пересохли, все тело ломило, а голова раскалывалась от боли. Видно, все планы мои пойдут прахом. Как говорится: человек предполагает, а бог располагает. Не иначе, погибну от жажды и голода на гребне этих уединенных гор. Вот что значит бежать от дома и людей, самого себя гнать в ссылку. Кайся теперь, да уж поздно.

Я понял, что дальше ни пешком, ни ползком двигаться не смогу. Принял лекарство, пытаясь восстановить силы, успокоиться. Вытащил из рюкзака палатку, но поставить ее так и не смог. Лег навзничь, положив под правую руку ружье, а под левую нож и фонарик. Ветер раскачивал вершины деревьев, гнал по небу облака. На разные голоса щебетали птицы, выстукивал морзянку дятел.

От долгого лежания с глазами, устремленными в небо, закружилась голова, вслед за облаками поплыли деревья. Боль во всем теле стала так нестерпима, что я застонал.

«Ну что, Дагва! Достукался. Исполнились твои желания?! Так чего же ты теперь воешь? Хоть в крик кричи, да твоя Дулма за горами и долами, она не услышит», — донимал меня внутренний голос.

«Не ищу я ничьей жалости, — мысленно ответил я, — а застонал оттого, что сил уже нет сдерживаться».

Эх, сейчас бы хоть глоток — промочить горло, а там будь что будет. Измучился вконец. Видно, пришел мой час. Даже подняться не могу. Винтовка дулом к ногам лежит. Попробовал подтянуть — не осилил. Понял, что лежа мне ею не воспользоваться. Нащупал нож. Он не раз верно служил мне. Но страшно и омерзительно добивать им зверя, а тем более убить человека. Меня передернуло. Отшвырнул бы его от себя, да что с собой-то делать? Куда ударить, чтобы кончиться без мучений? В сердце?

А сердце постукивает, будто говорит: погоди, я хочу простучать все, что мне природой положено.

Тронул горло. А оно в ответ: я пересохло, мне все одно конец. Если есть за мной вина, так ничего не поделаешь. Но прежде смочи меня хоть одним глотком, а там поступай как знаешь.

Нет, никак не могу. Не осмеливаюсь. Время от времени приступ боли накатывается, проходит по всему телу.

«Самоубийство — чем оно от убийства отличается? Можешь ли ты, Дагва, быть столь мерзкой скотиной?» — заговорил теперь во мне голос здравомыслия.

Нож выпал из разжавшейся руки. Как не собрать всю волю, все силы в кулак, когда не смерти, но жизни жаждет каждая клетка тела?!

Пошарил вокруг, сорвал пучок травы, пожевал, надеясь, что сок ее смочит глотку, но влаги не было, а горечь лишь раздражала нёбо. Краем глаза увидел растение, похожее на бурьян. Покачиваясь по ветру, оно как бы дразнило меня: а ну-ка, поймай. Но пальцы не доставали до стебля, и я безуспешно пытался его ухватить. Наконец, на мое счастье, сильный порыв ветра пригнул стебель почти к самой земле, и я поймал его двумя пальцами. Сделать это оказалось не легче, чем набросить аркан на шею необъезженного скакуна. Перебирая пальцами, я наконец ухватился за стебель. Бурьян дергался и извивался в руке, как лама в пантомиме цам, — и корень у него был крепкий, и стебель неломкий, так что в борьбе с ним я окончательно изнемог.

Наконец мои бесчисленные попытки увенчались успехом и вырванный с корнем кустик был у меня в руке. Победить его оказалось труднее, чем, бывало, в юности усидеть на коне, держась только за его уши. Медленно, чтобы продлить удовольствие, я пожевал сначала листья, потом принялся за стебель. Горьковатый сок вызвал обильную слюну. Уверен, что ни одному ученому его открытие не принесло столько радости… Да, как дорога нам любая малость, если она досталась упорным трудом! Взять хоть этот бурьян… Даже его горький вкус мне нравился, и слюна от него выделялась обильная.

Я отвлекся и, видимо, от этого боль в теле поутихла. Но, как говорится, и любимое блюдо опротивеет, если есть без меры. Во рту стало так горько, что меня вырвало.

Стемнело, и зажглись звезды. Смолкли птичьи голоса, все чаще над головой проносились летучие мыши. То тут, то там ухали филины, потрескивали ветки. Страха я не испытывал, но лежать было неудобно. Подтянул-таки поближе ружье, фонарик и больше не двигался — слушал звуки ночного леса, глядел сквозь деревья на звезды.

Стало прохладно, а на меня, едва отступила сильная боль, напала зевота. Шумели, покачивались на ветру деревья…

Где же это я лежу? Чу, шаги!.. Опять потерял сознание и очутился в больнице? Вокруг меня толпятся люди. Прислушиваюсь. Топ-топ-топ… Нет, это не топот. Шаги легко прошелестели совсем рядом. Открыл глаза. Темень. Звезды. Ах да, я же один в лесу. Весь напрягся. Правой рукой нащупал затвор ружья. В левой — фонарик. Слышно, как колотится сердце.

Чую, что рядом хищник. Ясно, это не медведь, но в этих местах и волки, и рыси, и лисицы водятся. Надо держать ухо востро. Пока дышу, поживой зверю не стану. Сжав зубы, приподнял голову, зажег фонарик и вздрогнул: в нескольких шагах от меня широко разинутая пасть и оскаленные клыки!.. Нервно нажал на спусковой крючок, и тишину разорвал треск выстрела. Что говорить о зверье — я сам перепугался до смерти. Эхо выстрела, показалось, ломало стволы и рушило скалы.

Постепенно все стихло, и сердце забилось ровнее. Попробовал приподняться — и получилось. Посветил вокруг фонарем. Ничего. Вспомнив, что жевал перед этим горький стебель, опять пососал кусочек. Снова стал одолевать сон. Я был уверен, что напуганный выстрелом и резким запахом пороха зверь ни за что ко мне не приблизится, но на всякий случай снова зарядил ружье. После испытанного страха мной овладела полная расслабленность и так сильно захотелось спать, что глаза закрылись сами собой…

…За год лечения на какие только процедуры меня не гоняли! Облучали кварцем и прижигали спину, живот и ноги. А теперь, значит, решили поджарить и лицо?! Прижигают всего несколько минут, но мне кажется, что прошла вечность. Медсестра, видимо, отошла да с кем-то и заболталась. Я стал мотать головой, пытаясь спрятать лицо, но тщетно — припекать стало еще сильней. Изнемогая, я заревел: «Сестра!..» — и проснулся. В просвете между деревьями прямо надо мной стояло полуденное солнце.

Ну до чего же все-таки человек стыдлив и стеснителен! Придя в себя, я стал оглядываться, а не слышал ли кто, как среди леса я вдруг ни с того ни с сего кличу медсестру?

Приподнялся и сел. Подвигал пальцами, руками. Вроде здоровехонек. Нажал там, сям, пощупал. Побаливает в животе. Но голова свежая, ясная. Силы прибавилось. Встал, осмотрелся вокруг. Ночное происшествие вспомнил уже как сон, однако волки-то и вправду подходили ко мне.

Двое. Один сидел метрах в пяти от меня, в ногах. Густая трава там примята. Другой на таком же примерно расстоянии устроился с противоположной стороны. Ясно, сожрать готовились. Как только я осветил фонарем сидевшего в ногах волка, тот от неожиданности оскалился. А уж как из ружья бабахнул, так хищников словно ветром сдуло. Не будь мой сон настолько чутким, мной бы того — закусили бы. Судя по всему, эта пара выслеживает меня уже вторую ночь. И в предыдущую ночевку слышался шелест травы поблизости. Днем, видимо, держатся поодаль, но из виду не упускают.

Напасти теснят меня со всех сторон. Мало того, что несу в себе неизлечимую болезнь, что кончилась вода, что душа не на месте, так еще хищники того и гляди сожрут. Ну да теперь делать нечего, сам сюда стремился.

ХОТЬ ДЕНЬ, ДА МОЙ!

Мне рассказывали о ламе, что лет десять прожил в одиночестве в горах Сэрвэ. Разругался он в монастыре с наставниками и, опасаясь за свою жизнь, сбежал куда-то в глушь… Верно, вспомнил: добрался он до Гоби и поселился в пещере на летних пастбищах. И всего-то было у него кремневое ружьецо да немного пороха. А у меня немецкая винтовка, ящик патронов и множество всяких вещей, вплоть до иголки с ниткой. Лама жил в выжженном солнцем Гоби, а я нахожусь на щедром Хангае. Тут нет недостатка ни в воде, ни в топливе, да и охота богатая. Средств к существованию у меня куда больше! Вот только хворобу свою пересилить бы, не дать ей одолеть меня.

Стал я разглядывать траву, горечь которой выгнала вчера боль из моего тела. Похожа и на даурский мордовник, и на колокольчик с золотистым стеблем. Стал искать, не растет ли еще поблизости. Оказалось, этого «бурьяна» вокруг — целые заросли. Я успокоился, сорвал один кустик. Вчера, видимо, от бессилия я возился с ним так долго, а на самом деле вырвать его из земли очень легко.

Пока есть силы, решил, нужно добраться до воды. Она должна быть на вершине горы Нойон, на северном ее склоне. Однако путь туда неблизкий. Каменные осыпи придется переваливать и по скалам карабкаться. Я пожевал только что сорванный стебелек, съел борцок и снова начал зевать. Уснул крепко и проснулся только оттого, что ощутил на лице холодную влагу.

Солнце уже зашло. Я обнаружил, что долгое время проспал, притулившись к рюкзаку. Накрапывал дождь. Словами не передать охватившей меня радости. Я быстро расставил котелок, чашку, расстелил плащ — все, во что можно было собрать воду.

Дождь пошел во всю силу. Я ловил капли открытым ртом, подставлял под них ладони, слизывал воду с травы и наконец утолил свою жажду. А дождь все шел. Посуда наполнилась до краев. Лишнее я слил во флягу, вскипятил и попил чаю. Поел. Наверное, я здорово проголодался, потому что набросился на еду с жадностью, а чай мне показался вкуснейшим напитком на свете.

Но внутри у меня, где-то над желудком, все же побаливало — это пищевод. Я подбросил в огонь валежника, забрался в спальный мешок. Но сон не шел.

Сколько ученых мужей жизнь положили на то, чтобы найти средство лечения моей болезни, а отыскать не могут. Научились уже сердце и почки человеку пересаживать, совершают полеты в космос, изучают звезды, занимаются проблемами, казалось бы, непостижимыми для человеческого разума. Так неужели же секрет лечения подобного недуга сложнее всего? Или не обращают на это должного внимания? Быть не может! Спасение человеческой жизни всегда волновало науку. И не может быть, чтобы возбудитель болезни был неуязвим. Должна быть сила, побеждающая его. А интересно, привязывается эта дрянь только к человеку или и к животным тоже?

Вообще-то мне не приходилось слышать, чтобы у того или иного вида скота была обнаружена какая-либо опухоль. Значит, встречаются они только у человека. Видно, тут дело в пище или в одежде, которую мы, люди, надеваем на себя — черт его знает! Нет органов, которые бы не поражались раком: горло, легкие, печень, почки, желудок. У меня рак желудка и пищевода. Значит, перспектива такая: похудею до предела, стану живым скелетом и умру от голода. Я уже потерял не меньше двадцати килограммов, но до скелета мне пока далеко. Ну что ж, хоть день, да мой.

Случись вчерашний приступ дома, сколько беспокойства принес бы я семье! А теперь я совсем близок к цели. Вчера намеревался покончить с собой. Надо же, какую глупость чуть не совершил! Хорошо еще, что не хватило на нее ни сил, ни смелости.

Я живу. Я продолжаю жить. Костлявая рука смерти меня не осилила. Коварная, она всякий раз нападает, когда и без того трудно. Все равно, мол, погибаешь от жажды. Да еще зверей лютых, своих друзей, норовит на тебя натравить. Смерть, если ты живое существо, то существо без чести и совести. И повадка-то у тебя бессовестная — подтолкнуть падающего. «Нет, так легко я тебе не поддамся, не рассчитывай», — уверял я вслух в общем-то самого себя.

Под руку снова попал тот золотистый стебелек. Глядя на него, я припомнил старую публикацию в каком-то журнале о краснокожих, коренных жителях Америки — индейцах. Их воины когда-то носили при себе особым способом обработанные головы побежденных врагов; череп наполнялся вытяжками из многочисленных растений, сжимался до размеров кулака, усыхал, приобретал прочность камня, причем лицо сохраняло прижизненные черты. Подобная обработка была чрезвычайно трудоемкой. Известно, что индейцы великолепно разбираются в гомеопатии, знают целебные растения. Возможно, есть у них средство и для лечения опухолей. Во всяком случае, раком они не болеют… А вот еще были заметки американского медика, прожившего год среди индейцев. Изучая их траволечение, этот ученый в общих чертах выяснил компоненты, входящие в состав их рецептов. Договорился приехать еще раз, чтобы продолжить изучение, некоторые растения забрал с собой. В заметках говорилось что-то еще о его исследованиях этих растений в лабораторных условиях, но почему-то дело дальше не двинулось. То ли не смог он поехать снова, то ли индейцы так и не раскрыли ему тайны своего врачевания.

Кто поручится, что бесконечно разнообразная земная флора не имеет снадобья, способного противостоять этой болезни. Может, таким волшебным качеством обладают даже цветы и травы, что ежедневно стелются у нас под ногами? Знать бы только, каких цветов и листьев нужно насобирать, из чего настой или отвар приготовить… Я сорвал веточку моего золотистого бурьяна и отправил ее в рот. Вскоре меня снова одолел сон.

Проснулся около полудня. Небо прояснилось. До чего же чист и свеж лесной воздух после дождя, напоенный к тому же смолистым запахом хвои! Я пришел к выводу, что золотистый стебель обладает свойствами снотворного. Почувствовав себя намного бодрее, я решил продолжить путешествие.

За синим хребтом на горизонте вздымалась в небо скрытая дымкой гора Нойон. Я добрался до нее на двенадцатые сутки, поднялся на западную вершину. Сюда, видно, давно не ступала нога человека. Осел и почти рассыпался обон. Выцвели, оборвались разноцветные ленточки. Вершину сооружения придавило засохшее дерево.

Я разбил палатку на площадке перед обоном. Раньше здесь рассаживались ламы, читали молитвы, совершали жертвоприношения, затем сходились борцы. Вспомнив, что под скалой за обоном бьет ключ, я поспешил к нему, прихватив кружку и флягу. От сердца отлегло, когда увидел прозрачный, чистый ключ и понял, что жажда теперь не будет меня мучить. Выпил полную кружку. Приготовил суп из тушенки, поел. Почему-то вспотел. Оттого, видимо, что давно не ел мяса. Потом восстанавливал обон. Здесь, на этой вершине, я пробыл пять суток.

Гора Нойон — одна из самых высоких в стране. На вершине, куда я забрался, долго не проживешь. Она постоянно скрыта облаками. Сейчас полдень, а туман еще не рассеялся. Где-то поблизости должны быть пещеры. Где же они? О пещерах горы Нойон существует множество легенд. Но легенды легендами, а есть ли здесь пещеры на самом деле? Хоть бы одну найти. И Робинзон Крузо, заброшенный на необитаемый остров, да и тот лама, что скрывался в Гоби, спасая свою жизнь, прежде всего исследовали местность, искали крышу над головой. И я должен действовать так же. Взяв все самое необходимое, ружье, патроны и нож, я отправился на поиски. На южном склоне горы не было каменных осыпей, скалы поросли редким лесом.

Сначала я двинулся на запад от родника исследовать Борогинскую падь. Западная часть горы ничем не отличалась от южной. Спустился ниже. Склон зарос кустами черной смородины. И здесь давно не было людей, иначе они обязательно оставили бы следы — помяли, поломали бы ветки кустарника. Крупные черные ягоды так и просились в рот. Я не удержался, набрал целую кружку смородины. Да здесь не то что кружку, запросто можно было бы наполнить ведер десять. Много было и кислицы. Внезапно с высокого места я заметил в просвете между деревьями двух антилоп. О, человек — плотояднейший из хищников. Как только я увидел эту пару, во мне вспыхнуло неодолимое желание попробовать свежего мяса. Прячась за деревьями, подобрался ближе. Антилопы щипали траву, изредка прислушивались и прядали ушами. Бедняги, они не знали, что на них уже направлен холодный черный зрачок стального ствола. Я выстрелил. Одна антилопа упала, другая в несколько прыжков скрылась в чаще. Теплую еще печень убитого животного съел сырой. Остальное, смертельно усталый, еле дотащил до палатки: не хотелось бросать свой первый охотничий трофей на произвол судьбы.

Прошло несколько дней. Я чувствовал себя то хуже, то лучше… Домашние мои, скорее всего, уже обнаружили оставленное письмо. Что там сейчас поднялось?! Ищут — с ног сбились. С Дулмой, наверное, плохо. Мама человек сдержанный, но как она все это перенесет? Они же в отчаянии потеряли всякую надежду. Конечно, прошла неделя и что-либо предпринимать уже поздно. А мне надо подумать о себе. Прошлой ночью земля и деревья покрылись плотным инеем. Со дня на день сильно похолодает. Болезнь же моя, говорили, с приходом холодов обостряется. К тому же мясо скоро кончится. Теплой одежды у меня нет — думал ли я, что дотяну до холодов? А между тем с той поры, как ушел из дома, состояние мое если и хуже, то не на много. Уж месяц-то я еще протяну. Да и то сказать: не сидеть же мне в ожидании конца. Человек на жизнь уповает, а не на смерть. Но зимой и замерзнуть, и с голоду умереть можно. В холода животные спустятся с засыпанных снегом вершин. Да, подумать нужно обо многом.

В один из дней я поднялся на восточную вершину горы Нойон, откуда виден город Дзун-Хара. По дорогам на Хэлэхин-овор и Билуут-адаг мчались, поднимая пыль, машины. Начиналась жатва. На востоке, вдоль берега реки Хары проходит железная дорога. Видно, как движутся по ней поезда. Не так уж я далеко от людей. С востока порывом ветра донесло рокот трактора. В падях Баянголадагского и Мэхээртского перевалов косят сено. Куда ни глянешь, везде идет работа, подготовка к зиме. Даже пестрые бурундучки бегом тащат в норки зерно и ягоды, к зиме запасаются. «Все, кроме тебя, Дагва, деятельно стремятся к жизни». И я решительно поднялся, прервав размышления.

СМЕРТЬ ОПЯТЬ РЯДОМ

В горах Нойон и медведи, и рыси, и волки водятся. Углубись в лесную чащу — сплошь да рядом на хищника наткнешься. А вот оленя или антилопу встретить трудно. Оно и понятно, среди такой массы врагов уцелеть нелегко. У подножья горы водятся кабаны. Белок — видимо-невидимо. Есть лисы, корсаки, дикие кошки. Трое суток бродил я, не возвращаясь к палатке. Изголодался, устал. На обратном пути в теснине меж двух утесов наткнулся на пещеру. Небольшое углубление с широким входом. Приглядевшись, понял, что здесь бывали люди, жгли костер. Стены покрыты копотью. Однако следы давние. Воды поблизости нет. О том, чтобы приносить ее сюда из родника, нечего и думать. Скоро пойдет снег. До весны буду топить воду из снега, а там, если останусь жив, передвинусь с палаткой поближе к воде. Назавтра я перебрался в пещеру. Вход заделал буреломом и травой, из ивняка сделал дверь. Внутри соорудил деревянные нары, выстелил их толстым слоем мха. Сверху положил спальный мешок и лег опробовать свое ложе. Получилось удобно, кровать как кровать, даже с периной.

Голь на выдумки хитра: связал рукава у полиэтиленового плаща и принес воды. Хватит на целую неделю. И тут внезапно скрутил меня новый приступ. Болезнь словно подстерегала, когда я закончу свое благоустройство. Когда тебе хорошо, ни о чем и не помнишь, а тут, свалившись, я вспомнил, что уже давно не принимал никаких снадобий. Выпил. Пролежал ровно трое суток. Вот уж и сил не стало подняться. Сон не шел, а тело так и ломило. Долгая ноющая боль временами переходила в нестерпимо резкую, потом ненадолго отпускала… Видно, правду говорят, что больные, вроде меня, уходят из жизни в холодную пору года. Сейчас как раз время. Два месяца, как я покинул дом. Сейчас шум поутих, обо мне только дома и вспоминают. Дулма плачет, растравленная досужими слухами да выдумками.

Больно. Кажется, что угодно отдал бы, чтоб избавиться от этой муки. Допил лекарство и все отвары из трав, кроме бурьяновой настойки. Теперь выпил и ее. Через десять минут покрылся холодным потом, боль утихла, потянуло в сон. Проснулся только в полдень следующего дня.

Прислушался к себе — полегчало. Ну как не поверить, что бурьян-то волшебный. Последний месяц не пил я настойки из него — боялся, что привыкну и не смогу без нее засыпать. Сейчас решил пить, но только по вечерам.

Три вечера подряд засыпал как убитый, а на четвертый день поднялся — самочувствие нормальное. Зато снадобья осталось совсем мало, надо до снега еще насобирать.

Я собрал по пучку каждой травки, что мне встречалась, а их названия записал на бересте. Ну, не то чтобы названия — подлинных наименований я знал не более десятка. Нет, названия растениям я давал произвольно, по внешнему виду и цвету: ячий хвост, синий горошек и так далее. Природа удивительно богата. Я набрал около пятисот различных видов трав и цветов. Но золотистый бурьян как будто бы не рос на горе Нойон. Целая неделя прошла в безуспешных поисках. На восьмой день, потеряв терпение и надежду, я двинулся на то место ночевки, где чуть было не распростился с жизнью. Полдня искал и с трудом обнаружил на прежнем месте всего два кустика. Бережно выкопал их. Теперь можно было смелее смотреть в будущее.

Я вернулся к пещере и тотчас ощутил груз навалившихся новых забот. Натаскал к жилью хвороста и дров. А как прокормиться? Начало холодать, выпал первый снег. Уходя из дома с мыслью, что у меня больше шансов умереть, чем выжить, я совершил большую ошибку…

Спички кончались. Я попытался сделать огниво из напильника — не смог найти кремень. Попробую использовать белый кварц. Трут приготовил из высушенной гусиной лапчатки, щитовника и других растений. Покидая пещеру, засыпал угли золой, чтобы сохранить огонь. Трудно стало с одеждой. Настало время подумать и о запасах на зиму.

На самом гребне хребта стали появляться следы оленя и изюбра. Оставив хозяйство, я вышел на охоту. Животные бегут на восток от хребтов Боро и Бор. Видно, на западе охотников до черта. Вряд ли, конечно, кто-нибудь из них отважится преследовать оленя до самой вершины горы Нойон, но передвигаться я стал осторожней.

Однажды в теснине между двух склонов засек пасущееся стадо оленей. От дома близко, и я решил не упускать счастливой возможности, выбрал и свалил одного, потом другого. Больше сейчас не стоит. Как похолодает, завалю кабана-секача, и будет с меня. Осталось только настрелять волков и лис, нашить теплой одежды и пережить зиму…

На разделку и доставку к пещере двух оленьих туш ушло десять дней безостановочной работы. Чувствую себя неплохо, вес вроде бы не теряю, аппетит есть. Снова подался на охоту, чтоб запастись необходимым.

Как нарочно, волки исчезли. За неделю исходил ближайшие горы, а вернулся с одним волком и двумя лисами. Принялся выделывать шкуры. Робинзона Крузо я читал, о житии сэврэгинского ламы мне рассказывали, так что мало чего я не знал или не умел. Из оленьей шкуры я сшил сапоги не сапоги, бахилы не бахилы, но нечто такое, куда можно было засунуть ноги, чтобы не замерзли. Вернее даже сказать, не сшил, а пришнуровал части шкуры одну к другой. Зато из волчьей шкуры сшил такие чулки, что никто бы не отказался. Их я надевал вместе с обувью, у которой был лишь один-единственный недостаток. Сшитая из сырой оленьей шкуры и затем высохшая, она не позволяла садиться, если надеваешь ее стоя, и не давала встать, если обуваешься сидя. Из волчьей же шкуры смастерил душегрейку и надевал ее под плащ. Из лисьих вперемежку с волчьими кусков шкур соорудил шапку, которая могла служить и капюшоном. Вот только брюки никак не выходили. На все это шитво ушло больше месяца.

Стояла середина ноября. Я спустился к подножию горы, чтобы поохотиться на кабанов, запастись салом. Снега в лесу в иных местах намело по пояс. На голых плоских вершинах следов животных не было видно. А на свежем снегу темнели круглые ямки — следы рыси. Прошла недавно. Может забраться на дерево и прыгнуть сверху. Пошел осторожнее. Спустился еще ниже. Только вышел было на поляну, вижу — над узкой и неглубокой ложбинкой прыгает с одного края на другой небольшой волк. Я притаился и вскоре заметил на дне ложбины какого-то серого зверя, он лежал на спине, задрав кверху все четыре лапы. При каждом прыжке волка через ложбину этот зверь — я принял его за другого волка — сучил лапами, пытаясь дотянуться до брюха прыгуна. Видно, и волки порой играют, словно дворняги. «Но ты-то, серый разбойник, свое сейчас отыграешь», — подумал я и прицелился в того, что скакал над ложбиной. Опустил ствол и передвинулся на пару шагов, выбирая место, чтобы стрелять наверняка. Волк в это время бросился на лежащего в ложбине зверя. А через несколько мгновений, прекратив борьбу и вытянувшись во весь рост, он дергался в агонии. Оказавшись теперь над ним, все еще рвала ему брюхо рассвирепевшая рысь. Метким выстрелом я оборвал звериный рык, и в лесу стало по-прежнему тихо.

Так, совершенно неожиданно, одна пуля принесла мне двойную добычу — волка и рысь. День выдался удачный. Волк не побежал от рыси, — это я видел, — но вот кто на кого напал? Видно, кто опередил, тот и победил. Если бродить по лесам, и не такое увидишь.

Через несколько суток удалось подстрелить секача и, разделив на части, кое-как перетащить домой. Запасся и мясом, и салом. Соорудил таганок, он мне и очагом будет, и по вечерам вместо лампы послужит. На сале жарил оленину с диким луком, получалось — пальчики оближешь. Можно сказать, что это лучшее блюдо из всех, что я когда-либо готовил.

В зимние холода без нужды вылезать из тепла не станешь. Разве что понадобится подтащить дрова, набрать и растопить снег, погулять на свежем воздухе. Большую часть времени находишь себе дело на нарах. Да и бродить во время волчьих свадеб даже со скорострельной винтовкой небезопасно.

Лама, живший в горах Сэрвэ, ходил в одежде из шкур горного козла, а я, хозяин горы Нойон, стал носить волчью шкуру. Кое-как сшил себе и меховые штаны на казахский манер. Гляди-ка, заправским портным заделался.

Когда шить стало нечего, снова одолели мысли о доме, детях.

ДЛИННЫЕ ДНИ В БЕСКОНЕЧНЫХ ТРУДАХ

Метели и морозы крепко заперли меня в пещере. От безделья короткий зимний день тянется бесконечно. И рад бы чем-нибудь заняться, да нечем. Наточил перочинный нож, потом взялся за маленький походный топорик. Так навострил, что хоть волос им на лету рассекай.

Посуды у меня явно не хватало. Приготовишь пищу — а положить не во что. Ну так вот: чем без дела сидеть, лучше верблюдов пасти, и я принялся вырезать блюдо. Через пару дней обновил свое изделие — отведал на нем аппетитной оленины. Чем же теперь заняться?

Начал резать поделки из березы и корня караганы. Дошел до того, что лучины для разжигания огня выстругивал, как зубочистки. Самочувствие какое-то неопределенное: нельзя сказать, чтобы был здоров, но и хвори во мне вроде бы нет.

После очередного приступа несколько дней лежал в лежку. Если бы рядом был хоть кто-нибудь, головы бы поднять не смог. Ну, а в моем положении приходилось хоть ползком ползти, но разжечь огонь, согреть воды, попить… До последнего времени, преодолевая слабость, готовил мучную похлебку, так теперь и мука кончилась. Через несколько суток пришел в норму. Выполз наружу. Скоро наступит время охоты, а пока дичи мало, лишь изредка покажется одинокая рысь. Деревья покрыты шапками снега, заметно увеличился снежный покров на северном склоне.

За обоном множество скал, каменных осыпей, крутых утесов, глубоких оврагов. Лазать там опасно: можно свалиться, покалечиться. Однажды загнал туда рысь, а приблизиться не решился, пришлось вернуться. Но после таких походов улучшаются аппетит и сон. Вот так и проходит время.

Морозы ослабли. Зима подходит к концу. Еды остается все меньше. Захотелось супа из свежего мяса косули. Чтобы ее добыть, надо спуститься к подножию южного склона. Попробовал — снег не пускает. Возвращаясь, где-то на середине склона начал скользить. Глядь, из-под огромного, размером с юрту камня поднимается парок. Взобрался чуть выше и вижу в промоине величиной с тоно стоит мутноватая, с желтизной вода. На северном склоне этой горы источников много, но этот отличается от всех других родников. В воде — маленькие белые цветочки. Края промоины покрыты льдом. Как ни наклоняюсь, до воды не достать, того и гляди, соскользнешь вниз. Лег на живот с того краю, что пониже, — насилу дотянулся. Еле-еле достал. Вода не холодная. Зачерпнул кружкой — в воде суетятся бесчисленные большеглазые насекомые, похожие на головастиков. Интересная штука — каких только сюрпризов не преподносит природа! Мало того, что высоко в горах не замерзает в сильные морозы маленький родничок, так в нем еще и цветы живут, и насекомые обитают. Странное явление, ни за что не поверил бы, если не увидел бы собственными глазами. «А источник-то, видать, минеральный. Может, целебный даже», — предположил я и выпил кружку. Обычно зубы от холодной воды ломит, а тут ничего. И то ли пить мне хотелось, то ли вода показалась такой вкусной, только я одну за другой осушил три кружки.

Посидел на краю промоины, понаблюдал за живностью в воде. Насекомые в ней так и кишат. Занятно было бы посчитать, сколько их попало ко мне в желудок.

…И тут началось. Сначала я почувствовал резь в животе, потом его раздуло до невозможности, так что и сидеть стало трудно. Верно говорят: стоит собаке раз запнуться, еще семь раз споткнется. Так и ко мне теперь всякая зараза пристает. Мало своей прежней, так еще одну болячку приобрел. Состояние как при дизентерии, а до дому не так близко, да и там один синтомицин. Видать, вода в роднике заражена болезнетворными бактериями. Но с другой стороны, вода незамерзающего зимой родничка, в которой сохраняется жизнь, вряд ли может быть опасной для человека. Только полегчало мне в последние дни, так на́ тебе — снова здорово.

Но пока я шел домой, боль отпустила, рези кончились, живот опал. Даже синтомицин пить не стал.

Теперь я почувствовал, что проголодался. Оставленные перед уходом на огне свиная грудинка и оленина были готовы. Запах был до того соблазнительный, что я буквально набросился на еду и съел, пожалуй, больше, чем когда-либо. А утром встал опять голодный. Вот новость: с той поры, как напился воды из тепловатого родника, постоянно ощущаю голод и ем, словно прожорливый дракон.

И вправду, вода-то целебная. Я стал ходить к промоине каждый день и, уже не боясь последствий, всякий раз выпивал строго по три кружки. Скоро я стал заметно полнеть. На ремешке от часов пришлось проколоть еще одну дырку. Как-то поглядел на свое отражение в воде. Куда девалась моя бесцветно-унылая физиономия? На меня смотрело здоровое, кровь с молоком, загорелое лицо.

— Выздоравливаю, — не в силах сдержать радости, закричал я.

И сил у меня прибавилось. Я забыл про одышку, не испытывал приливов внезапной слабости.

Наступила весна. За два месяца ни одного приступа. Ясно, жизнь во мне победила. «Конечно, рассуждал я, помогла и вода из минерального источника, и отвар из множества разных трав. Но ведь все это — случайность, слепая удача. А будь у меня, скажем, злокачественная опухоль, так вышло бы по-другому… Ошибка в диагнозе — нереально. Прошлой весной, когда лежал в больнице, две девчонки-медсестры, устроившись на подоконнике за перегородкой, болтали о моем неоперабельном случае… Отлично помню! Но тогда почему стало лучше? Или рано я возрадовался? Ладно, поглядим. Зиму пережили, что-то нам принесет лето.

Разумеется, борясь за свою жизнь, никакого открытия я не совершил и говорить о какой-либо системе лечения, полезной для других, не приходится. Реально, однако, то, что в одном из тысяч собранных мною растений вероятно оказалось вещество, подавляющее возбудитель болезни. Взять хоть бурьян с золотистым стеблем. Отменное снотворное и болеутоляющее средство. А этот — шипотел, что ли? При лечении ран он незаменим, за полдня затягивает порез. Горошкоголовник — тот сон прочь гонит. Поить бы настоем из него студентов в предэкзаменационную горячку — то-то бы обрадовались! Это я на себе испытал. А что говорить о еще неизведанном?! А вода! У меня такое ощущение, что она вывела из тела мою хворобу начисто. В будущем, когда проведут исследования, люди к этому источнику валом повалят. Только вот место труднодоступное. На лошади добраться, и то не просто. Ну да кому нужно, тот ползком доберется. Да что это я? При нынешнем развитии техники сюда, если нужно будет, так и на вертолетах полетят. Да, а меня консультантом пригласят…» Так я рассуждал, бодро шагая к своей пещере.

Как говорится, всему свое время. Днем и ночью таял лед, оседал снег, просыпалась природа и жизнь.

ИСПЫТАНИЕ САМОГО СЕБЯ И ПОИСКИ НЕИЗВЕСТНО ЧЕГО

Ни рыба ни мясо — ни здоров, ни болен. Решил разобраться наконец, выздоровел или нет: прекратил пить и отвары из трав и минералку. Горы окончательно освободились от снега, подсохла грязь. Пошел собирать черемшу к подножию северного склона. У нас, к сожалению, не научились употреблять эту зелень. Ни в городе, ни в худоне в конце весны лука и чеснока не сыщешь. Черемша могла бы их заменить. В соленом виде она применима круглый год. Здесь, на горе, черемши этой видимо-невидимо. А лес какой богатый! Сосна, береза, кедр, осина, карагана, крушинник. Есть целые рощи корабельной сосны — высокие, прямые деревья. То-то богатство. К середине лета ягоды пошли — черемуха, кислица, земляника, смородина, а там и дикие сибирские яблоки. Водятся здесь медведь, волк, рысь, олень, лиса, корсак, дикий камышовый кот, кабарга, белка, множество самых различных птиц. Их я своими глазами видел. А я еще не ходил за обон, по западному склону не спускался.

Говорят, на горе Нойон издавна жили халхасские сайнэры. Но где именно? Вот и в моей пещере сохранились следы пребывания человека. Я стал делать вылазки за обон, иногда не успевал вернуться домой засветло и ночевал там, где меня заставала ночь. Изредка попадались тощие, облезлые волки. Время от времени удавалось подстрелить козулю. По правде говоря, на одну заряд тратить было жалко, а двух боялся не съесть, так чего ради животных истреблять понапрасну?

Уже месяц, как ни лекарств, ни настоев не пью. Никаких изменений самочувствия не замечаю. Беру с собой воды во фляге, немного мяса и отправляюсь бродить. Оставляю дом и на неделю, и на две. Ночую в маленькой походной палатке и, что ни день, на каждом шагу встречаю все новые богатства и красоту природы — прозрачные и звонкие ручьи, причудливые заросли, вдыхаю разлитый в воздухе тонкий аромат цветов, слышу переливы птичьих голосов, сквозь которые прорывается вдруг отчетливое кукование. «Счастье человека в общении с природой», — прекрасно сказано. Гора Нойон приветлива к незваному гостю. Поправился ты, Дагва, и смерть тебе больше не грозит. Но не стал ли ты как Гэсэр{26}, который забыл свой дом? Что ты ищешь в этих уединенных местах? Или надеешься, как герой из сказки, встретиться с феей и стать зятем хана духов? К сожалению, жизнь не похожа на сказку. Ты же знаешь, как «приятно» коротать одному в горах длинную зиму. Лето уже подходит к концу, осень, можно сказать, не за горами. Сегодня уже десятое августа. Два года назад, как раз в ночь на одиннадцатое, я потерял сознание во время тяжелого приступа. А в прошлом году, погоди-ка… да, двадцать седьмого июля ушел из дома. В начале августа почти умирал. Эх, не попадись мне тогда горький тот стебель, не было бы меня на свете. Да, не податься ли мне поближе к родным краям?

Солнце село на вершину горы. Отыскав место поровнее, я поставил палатку, вскипятил чай и пока сидел пил, к большому выступу в горе подлетела стайка голубей и тут же скрылась где-то внутри.

«Однако гнездо у них здесь», — шевельнулась у меня вялая мысль. Подошел и на высоте своего роста в сумерках с трудом разглядел что-то похожее на отверстие. Утром, когда стайка вылетела из гнезда, снова подошел посмотреть и отпрянул. Передо мной была бревенчатая дверь. Отверстие находилось за ее притолокой.

Жутко мне стало, и сердце сильно забилось. Показалось даже, что за дверью чудище какое-то прячется. Сорвал с плеча винтовку, зарядил и только тогда подавил страх. Сел, прислушался, поглядел по сторонам. Ни звука, только птицы поют. Снова крадучись приблизился к двери. Ну конечно, она закрывает вход в пещеру. По всему видно, человеческая рука не дотрагивалась до нее много лет. Дерево сгнило. Открыть или лучше не трогать? Заглянул в щель над притолокой, и в это время сзади надо мной что-то треснуло. Вздрогнув, дурным голосом заорал: «Стой!» Оглянулся и увидел, как с дерева рядом вспорхнул дятел. Все тело покрылось потом. Я, как Дон Кихот, сам себя извожу, стремясь к несбыточному. «Наверняка это логово халхасских сайнэров. Надо побыстрее убираться отсюда», — думал я, отходя к палатке.

Посидел, попил холодного чаю. Трава и камни у пещеры внушили мне мысль, что нога человека не ступала сюда лет двадцать, а то и побольше. Перед самой дверью пробилась из земли сосенка и уже поднялась выше моего роста. Что же там внутри? Не покоятся ли там останки какого-нибудь сайнэра? Вообще-то дверь открывается наружу, но, прижатая молодой сосной, может и не поддаться. Пока я оглядывал вход и прикидывал, на что решиться, наступил вечер. На закате прилетели те же голуби, а утром улетели опять.

Три дня я наблюдал за дверью, но, кроме голубей, так ничего и не заметил. Окончательно собрался было проникнуть внутрь пещеры, как вдруг мне пришло в голову, что эта дверь — специально устроенный ложный вход. Им не пользуются. И деревце растет здесь не просто так, а чтобы дверь загораживать. Настоящий же вход в пещеру, видно, в другой стороне. «Да, вот это верней будет… Не иначе, так», — осенило меня, и я не стал открывать дверь.

ПИСЬМО ДАМЫ БЕСЦЕРЕМОННОГО

Возможно, вскоре я вернусь домой. Нечего шляться по горам и лодырничать, если все у меня в порядке. Надо успокоить бедную Дулму, своих детишек, надо приносить какую-то пользу обществу, людям. Но нельзя же вот так взять и уйти от этого загадочного места, не выяснив, что там, за дверью. И я отправился отыскивать другой вход в пещеру.

То и дело мне преграждали путь скалы и кручи, непролазные заросли, осыпи, снег, не тающий даже летом. Взглянешь вверх — вершины утеса не видно. Того и гляди, на голову обрушатся огромные валуны. Спеша проскочить под такими глыбами, я ломился через тальник, обдирал в кровь лицо и руки.

За два дня моя одежда превратилась в лохмотья, но кручу я обошел со всех сторон. Однако другого входа в пещеру не обнаружил и вернулся на старое место.

Дверь тихонько приоткрыл тонкой жердью. За нею сумрак. Вошел, держа в одной руке ружье, в другой — фонарик. Хоть я и понимал, что ничто не угрожает мне в этом закрытом со всех сторон месте, но все-таки было не по себе. Громко щелкнула кнопка фонарика. Я сделал несколько шагов и осмотрелся. Пещера была большая, с высокими сводами, земля под ногами усыпана песком и мелкими камешками. В стороне высилась огромная, чуть ли не с юрту-четырехстенку, сине-серая гора голубиного помета. Ценнейшее сырье для производства красителей кож. Еще несколько шагов — и фонарик высветил вдруг бревенчатую стену. Я оторопел и замер на месте. Гулко билось в груди сердце. Крадучись, подошел ближе. Прислонившись к своду пещеры, стояла избушка. Бревна почернели от старости, но не заметно, чтобы они были трухлявыми. Маленькая дверь без замка и щеколды. Крыша плоская, как у телятника. Понятно, своды пещеры защищали избушку от солнца, ветра и непогоды, вот и не было необходимости строить наклонную крышу. Да, по сравнению с моим зимним пристанищем, эта пещера — настоящий дворец. Она и просторнее, и выше, и суше. А зачем же в ней еще и домик поставили? Да как поставили — на специальных гранитных тумбах! Видно, холодно здесь зимой. Легко ли отопить такую пещеру, если местами высота свода метров восемь, не меньше.

Рассказывали, что вьетнамцы во время американской агрессии укрывали свои работающие заводы в огромных пещерах. Верно, в такой вот пещере можно разместить целое производство. Горы от любой опасности защитят, если сами уцелеют…

Я открыл дверь и осветил внутренность избушки. Не обнаружив там скелета, вошел внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, был стол. На нем наполовину сгоревшая свеча, которую я тут же зажег. В ее свете разглядел у стены два грубо сколоченных сундука. На одном — здоровенный бурхан, перед ним большая серебряная чашка с золотым ободком, а рядом фигурка коня работы искусного резчика. На другом ящик, вроде патефона. Верно, патефон и есть. Напротив вдоль стены низкая лежанка, деревянная кровать со спинкой, печь. Еще у одной стены — медная фляга, посуда с серебряными ободками, в углу у двери маленькая железная печка. Бревенчатый пол почти полностью скрыт стегаными тюфяками. Современной посуды не видно, все вещи старой ручной работы. Когда-то здесь было очень нарядно. В головах кровати, на столике — серебряная чашка даригангской{27} выделки. Под ней пожелтевший листок бумаги. Взял в руки чашку, вгляделся в выцветшие старомонгольские буквы и, пододвинув поближе свечу, прочитал:

Вот оно что! Я набрел на бывшее жилище самого Дамы Бесцеремонного. В прошлые годы по всей Халхе, особенно на территории Баатар-бэйлийского хошуна, ходило множество рассказов и легенд о Даме. Его имя внушало всем трепет. Ребятишек, помню, не злым драконом, а Дамой Бесцеремонным пугали.

Впервые услыхали о нем в конце правления маньчжурской династии{29}, в период автономии{30} его имя гремело повсеместно, а погиб он в конце тридцатых годов, до самой смерти так и не угомонился.

Старики говорили, что сайнэр Дама был верным послушником и учеником халхасских сайнэров. Вместе с Лихим Шаравом да с послушником Ховдын Бором он грабил только князей и богачей. А у простых аратов никогда не взял даже ягненка. Боялись, говорят, Даму, но и уважали. За время существования трех режимов{31} хватали его раз десять, не меньше, но ни одна тюрьма не могла удержать его. Ходили упорные слухи о том, что Дама укрывается в горах Нойон, люди не раз отправлялись на поиски, но так и не нашли знаменитого сайнэра. Пожалуй, иголку в стогу сена отыскать было бы легче… Случалось, украдут воришки у соседей рваную упряжь, а норовят на Даму свалить: все он, мол, разбойник. Как говорится, сами съели, а волк виноват. Дама между тем среди белого дня открыто и беззастенчиво грабил богатые китайские фирмы, обосновавшиеся в Баатар-бэйлийском хошуне. Он умудрялся даже заранее оповещать, что возьмет у богача или князя то-то и то-то. И что вы думаете? Приезжал и забирал. За это и получил кличку — Бесцеремонный.

Помню, один старик, когда я был еще совсем маленьким, рассказывал, что слыл Дама весельчаком и гулякой, очень любил празднества, сам хорошо пел и играл в хуа{32}. С годами, видно, его страсть к спиртному возросла, а сил поубавилось, стал он быстро пьянеть.

И вот однажды зимним вечером в начале тысяча девятьсот тридцать седьмого года приехал Дама к китайским торговцам из Хох-билута. Может, эту самую записку написал да и отправился. Отсюда до Хох-билута всего ничего. Спустишься по западному гребню — считай, что добрался. Торговцы встретили его едой да выпивкой… Шумели тогда, что вдесятером навалились они на Даму и раздробили ему череп. Надеялись: кто, дескать, спросит с них за смерть какого-то разбойника? Но наши власти этого дела так не оставили и наказали преступников за убийство сайнэра. «Однако мог ли Дама предвидеть свою смерть?» — спросил я себя со вздохом. — Сайнэры увлекались гаданием, предсказывали будущее, но знать его наверняка, конечно, не могли. Остается предположить, что перед каждой отлучкой из дома он оставлял подобные записки.

Последнюю просьбу человека нельзя не выполнить. «Верующий я или нет — это не важно», — подумал я и прочел молитву. Между тем уже смеркалось и хотелось есть. Я вернулся в свою палатку и лег спать. На следующий день, прихватив с собой еды, снова отправился к пещере и внимательно исследовал жилье Дамы. Все вещи отличались редким изяществом и представляли собой значительную ценность. В большой вазе я обнаружил какой-то жир, в стеклянной плошке — масло. Вспомнил записку Дамы и приспособил под лампаду серебряную чашу. В избушке стало светлее. Найдя в замшевом мешке соль и толстую плитку чая, чуть не пустился в пляс от радости. В одном из сундуков лежали узорчатые монгольские гутулы, шевровые сапоги, валенки, плащ из плотной ткани, коверкотовые брюки, летний шлем, шапочка из соболя, летний халат, меховой дэл. Все наряды были образца тридцатых годов. Одни новые, другие поношенные, грязные. Переложены тонкими, с палец, корешками. Под одеждой я нашел украшения из серебра и золота, кораллы, жемчуг, деньги. Как он собирался использовать их, для чего копил? Мне пришло в голову, что я должен составить опись этого богатства. И вот какой у меня получился список:

Поставив внизу списка свою подпись, я сложил вещи в сундук. Потом сварил крепкого чаю с солью, напился. После этого вскрыл мешок с русской крупчаткой. В муке обнаружил такие же корешки и — ни малейших признаков порчи. Замесил, приготовил — вполне съедобно. После еды закурил. Неожиданно закружилась голова. Прилег на ложе Дамы-гуая, и тут меня разобрал смех: «Однако удачлив же ты, Дагва: ловко пристроился на все готовенькое да еще и клад нашел, совсем как Дантес на острове Монте-Кристо».

Вытащил на свежий воздух одежду Дамы, вытряс, выбил, привел в порядок. Тщательно осмотрел пещеру. Коновязь, деревянное водопойное корыто, рядом мешок с овсом. Правда, сам овес давно потравили мыши.

Чем дальше, тем пещера становилась все уже, своды — все ниже. В том месте, где уже невозможно было идти в полный рост, протекал узенький ручеек. Ну что ж, теперь поползем!.. Продвинулся еще метров на десять, дальше и ползком не протиснуться. Будем считать, что осмотр провел. Стены очень интересные: в некоторых местах они покрыты льдом, в других гранит, кое-где мрамор, известняк. Через щели в потолке пробивается свет.

Видимо, Дама жил здесь от времени до времени, по большей частью зимой. Нары сделал теплые, на китайский манер. Трудолюбивый был человек. Это видно хотя бы по аккуратно сложенной поленнице дров.

Патефон — китайского производства, а пластинок, увы, только две: на одной ноет Домонг Томор, на другой Тудэв играет на хуре. Ставлю и слушаю их без конца. А еще не устаю дивиться тому, что вещи и продовольствие запасливого хозяина оказались неподвластны времени. Рассудил, что вся закавыка тут в корешках, принялся хорошенько их рассматривать. Вроде бы это монгольский астрагал. Вспомнил, что в прежние времена многие китайцы занимались сбором корней астрагала. Их так и называли — астрагальщики. В поисках этого корня они, словно кабаны, перепахивали всю землю. И видно, недаром, знали цену этому растению. Неужели оно убивает болезнетворных микробов?

…Я встречал в уединении третью осень. Целый год прожил без забот в жилище сайнэра Дамы, про болезнь и думать забыл, выздоровел, видно, окончательно. За полтора года не было ни одного приступа. Аппетит и сон — хорошие. Никаких отклонений от нормы в своем организме не наблюдаю и все чаще думаю о возвращении к людям.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — за два года пребывания на горе Нойон я столько повидал интересного, сколько за всю жизнь не увидишь. Один только пещерный дворец Дамы-гуая чего стоит!

Я решил оставить в нем все как было, только захватил с собой список вещей, что хранились в сундуке. А то приведешь народ сдавать находку, а в пещере уже кто-то побывал и чужое добро прибрал к рукам.

Еще неделю побродил я в окрестностях, но больше ничего стоящего внимания не обнаружил. Вернулся, когда кончилось и продовольствие, и табак со спичками. «Отдохну теперь несколько суток, сменю одежду, разберу и систематизирую собранные растения да и двину вниз», — размышлял я, подходя к пещере. И тут вскрикнул от испуга: вход в пещеру загораживала огромная каменная глыба. Подмытая недавним ливнем, она скатилась с утеса. Я каждый раз испуганно поглядывал на этот обломок скалы величиной с юрту, и вот теперь, подмяв под себя кусты и деревья, он намертво запечатал вход в пещеру. Сейчас туда не то что я, но и голуби не могли бы проникнуть. Итак, все мои вещи, патроны, инструменты навсегда погребены. Ну да ничего, голь на выдумки хитра. Какая удача, что я в это время отсутствовал. Будь я в пещере, стала бы она моей каменной гробницей… Теперь оставшиеся два патрона и несколько спичек нужно было хранить как зеницу ока. Я лишился всего, что имел. Руки опускались — до того было жаль плодов своего труда, погребенных теперь в пещере.

ЧЕЛОВЕК В ОПАСНОСТИ

Наступила осень, и все вокруг переменилось, одевшись в палево-золотистый наряд. В этом году мало уродилось орехов и ягод и медведям приходилось довольствоваться муравьиными яйцами. Наевшись их, медведи пьянели от муравьиного спирта и становились опасны. Наткнувшись на разоренный косолапым муравейник, я побоялся встретить шатуна и не решился спать на открытом месте. Трое суток добирался я до старой моей пещеры. По дороге несколько раз встречал одуревших от муравейного спирта медведей: из пасти течет слюна, шерсть дыбом встала, как у бешеных. На кусты и деревца, попавшиеся на пути такого зверя, страшно смотреть. Придя в пещеру, я сразу же ее обыскал в надежде, не оставил ли я здесь чего-нибудь ценного. Но, увы, я все перетащил в свое новое жилье.

Травы Хангая, как, впрочем, и всюду, по заказу не растут. Нынче они не были такими высокими и густыми, как в прошлом и позапрошлом годах. Из множества различных цветов, что окружали меня прежде, этой осенью не было видно ни одного. Вот и золотистый стебель ни разу не попался. Если бы привезти это растение ученым, они выяснили бы тайну его волшебства… Последними словами ругал себя за то, что сделал настойку, не оставив ни единого стебелька, а теперь эта настойка для меня недосягаема. Этой осенью густо и вольно росла лишь трава, которую я назвал шипотелом.

Пора было идти. Грустно оставлять пещеру, служившую мне убежищем в течение долгого года. Я привел в порядок кровать из жердей, скамейки, вычистил деревянную ступку и блюдо, что смастерил собственными руками, вымел мусор из пещеры. Закрыл дверь и привалил ее хворостом. Это жилье защищало меня, обессиленного тяжелой болезнью, от солнца, дождей и ветра, жестоких холодов и диких хищников. В пещере я выделывал шкуры и кожи, шил одежду, строгал, резал по дереву. Вот почему мне так трудно было теперь покинуть ее. Я сел на скамейку у входа, закурил. Обязательно приеду сюда с Дулмой и детьми на будущий год. Покажу им всю красоту здешних мест. Отдохнем, пособираем ягоды, орехи. Дулма очень любит горы и лес. Ей хорошо было бы и отдохнуть, и развлечься… А дорогу к своей пещере я всегда найду. Однако на всякий случай оторвал полоску от красной рубахи и повязал на дерево для приметы. Уходя, все оглядывался на груду хвороста, пока она не скрылась из виду. Неторопливо спустился по северному склону восточной вершины, подошел к минеральному источнику. Ничего здесь вроде бы не изменилось. Я, как обычно, выпил одну кружку, вторую, третью и вдруг как подскачу. Вижу, по краям промоины ползают змеи. А я их боюсь панически, ну и дал деру оттуда. Отошел подальше и только тогда остановился на ночлег. Целую неделю я прожил в этом месте и несмотря ни на что каждый день ходил пить минеральную воду. Зачерпывал ее кружкой, привязанной на длинную палку. Но верно говорят: кто боится, того и бьют. Однажды вместе с водой в кружку попала змейка, и я решил — все, хватит пить из источника, и двинулся в путь. В жаркий полдень сделал привал на лесной полянке. Только открыл флягу, как вдруг из рощи раздался дикий вопль человека. Я выронил флягу, схватил ружье и кинулся на крик. Моим глазам предстала страшная картина: огромный бурый медведь подмял под себя человека — одни только ноги в гутулах видны. Что делать? С какой стороны лучше выстрелить, чтоб наверняка было? Если зверя не убить, а только ранить, он человека еще сильнее придавит. А тот пока, видно, жив. Я обежал рощу кругом и встал к медведю лицом. Зверь не обращал на меня никакого внимания. Я приготовился и только он замер — выстрелил ему в ухо. Медведь дернулся, покатился по земле и затих. Стук моего сердца, казалось, был слышен далеко вокруг. Я снова зарядил ружье, держа его наизготове, но зверь был мертв. Я подошел поближе. Человек по-прежнему лежал без движения. Это оказался молодой парень, кожа на его голове была содрана от затылочной впадины до самого темени. Сломанное ружье отброшено в сторону. Очевидно, когда зверь навалился на охотника, тот успел выхватить охотничий нож и вонзить зверю под ребро, да, наверное, клинок не достал до сердца. Я нагнулся над несчастным парнем, он был весь залит медвежьей кровью, но сердце у него билось. Я обрадовался и стал делать ему искусственное дыхание. Охотник приоткрыл глаза.

— Не бойся, медведя я убил. Что, сильно болит? — только и успел я спросить, как бедняга опять потерял сознание. Я приволок рюкзак, разжал охотнику зубы и влил в рот холодного чая. Несчастный пришел в себя, гримаса боли исказила его лицо, и он потянулся рукой к зияющей на голове ране.

— Не трогай руками. Инфекцию занесешь. Сейчас я обработаю тебе рану и наложу на нее повязку.

— Болит, мочи нет…

— Ничего, немножко ободрал тебя медведь. Погоди, вещички развяжу и найду лекарство, — сказал я, а парень стиснул зубы, с трудом превозмогая боль. Я отыскал настой шипотела и стал мазать рану.

— Ой-ой-ой, жжет-то как, сил моих нет! — истошным голосом завопил охотник. — Йод, что ли?

— Ага, йод, не прижечь — заражение начнется, — ответил я, водворяя на место содранную кожу. Если приложу чуть не так, парню всю жизнь ходить со шрамом, — прикинул я, пытаясь действовать как можно аккуратнее.

Но как я ли старался, изодранной кожи на весь череп не хватило. Делать нечего, я разорвал шелковую рубашку Дамы на полосы и забинтовал голову раненого, который вопил, не переставая:

— Не могу, дяденька, лучше пристрелите. Все одно помру-у.

— Терпи, терпи, сейчас легче станет. Из-за пустяковой царапины помирать собрался? Стыдись! — бранил я его.

Потом расстелил одеяло, спальный мешок и уложил парня. Вспомнив про чудодейственный настой из золотистого стебля, напоил им парня. Тот мгновенно уснул со страдальческим выражением на лице. Я развел огонь, приготовил чай и еду, начал свежевать медвежью тушу. Больной проснулся на закате.

— Ну как, болит?

— Не очень. Здорово поспал.

— Пить будешь? А может, поешь?

— Пить хочется. Это что такое?

— Шкура того медведя, что вздумал поиграть с тобой.

— Это вы его убили?

На мои слова, что убили мы его вдвоем, парень, морщась, засмеялся. Какое счастье общаться с человеком после того, как ты в течение двух лет не видел человеческого лица, не слышал человеческого голоса. С тех пор, как июльской ночью позапрошлого года мне улыбнулась, стоя в дверях, бранчливая проводница: «До свиданья, дяденька, не сердись!..», я был лишен этой великой радости. Очень мне хотелось поговорить, посмеяться. Я развел костер, сел рядом с парнем и говорил, не мог наговориться. Он предполагал, видно, что я беглый заключенный, и явно побаивался меня. Поэтому я рассказал ему о своих злоключениях последних трех лет.

— Прошлым летом бродил я по северному склону западного пика и вдруг вижу… — И тут я замолк, в голову пришла мысль: «Человек передо мной незнакомый, почем я знаю, как он отреагирует, услышав о золоте, о драгоценностях. Не раз случалось, что золото лишало людей чести и совести, делало грабителями и убийцами. Поэтому лучше промолчу-ка я о жилище Дамы, а о его богатстве и тем более. Хотя даже если и рассказать, парень все равно не найдет. И все же не буду рисковать», — думал я. А собеседник мой, не дождавшись продолжения рассказа, нетерпеливо бросил:

— Так что же вы там увидели?

И я, ничем не выдав себя, рассказал ему о схватке рыси и волка, которую подсмотрел в конце первой зимы. И что же? Поразил я парня своим рассказом. Слово за слово, он рассказал, что зовут его Бадра, родом он из Хубсугульского аймака, а работает в городе Дзун-Хара. Семьей не обзавелся, увлекается охотой, любит бродить по лесам. Каждый год, взяв отпуск, приезжает сюда охотиться. Теперь вот десятые сутки, как из дома.

— Если бы вы, Дагва-гуай, — воскликнул он, — случайно не оказались в этом месте и не бросились бы мне на помощь, вряд ли бы я остался в живых. Я единственный сын у родителей. Спасибо вам огромное, мой старший брат. Вы мужественный, хладнокровный и благородный человек. Я буду вам отныне младшим братом. — При этих словах голос его дрогнул, а глаза увлажнились. Я и сам расчувствовался.

До чего же сложная штука — жизнь! Два года назад, пораженный тяжким недугом, я занес себя в списки смертников и в отчаянии собрался покончить счеты с жизнью. А теперь я не только здоров, но спас жизнь другому человеку и приобрел славного младшего брата. Верно говорят: «Жив будешь, так и из золотой чаши напьешься».

Несколько суток я ухаживал за Бадрой. Его рана не воспалилась и зажила быстро. Только в нескольких местах остались проплешины да на всю жизнь шрам на затылке и шее. Каждый день я смазывал рану настоем из шипотела, и через неделю можно было снять повязку.

— Я знал, что медведи нынче от муравьиного спирта дурные ходят, — объяснял мне Бадра, — и шел с оглядкой. Набрел на эту поляну, поставил ружье и только хотел оправиться, а зверюга прямо на меня и выскочил. Я к ружью, а он как навалится! Тут-то я и закричал. Подмял меня медведь, рванул когтями по затылку, голову так и обожгло. У меня дыхание перехватило, а медведь знай сдирает мне кожу вместе с волосами. Однако я исхитрился, нашарил нож и, улучив момент, когда мой истязатель чуть приподнялся, всадил ему нож под ложечку и тут потерял сознание.

Страшно было слушать Бадру. Действительно, мужество и находчивость не оставляли его до последнего мгновения. И нож его прошел совсем рядом с сердцем медведя. Парень — настоящий охотник.

— Бери свой охотничий трофей, пусть будет тебе память, — протянул я ему медвежью шкуру.

Бадра обрадовался.

— Собрался лютый зверь снять чужую шкуру, да потерял свою. Теперь красоваться ему на полу, — засмеялся он.

Спустившись с гор, мы с Бадрой в вечерние сумерки пришли в Дзун-Хару. Шум леса хорош, но разве его сравнить с шумом города, с людским гомоном! Мимо шли люди и не догадывались, что двое встречных мужчин сражались с неминуемой смертью и победили ее.

РАДОСТЬ БЕЗГРАНИЧНАЯ

«Какие новости привезет Бадра?» — неотступно терзал меня один и тот же вопрос. Для того, кто ждет, не то что целый день — минута и та тянется бесконечно. Кажется, нет его целую вечность, а посмотришь на часы — прошло всего несколько минут. Не остановились ли мои часы? Нет, идут. Выйти бы на улицу, как стемнеет. Но здесь слишком многие меня знают. Ненароком встретишь какого-нибудь знакомого. Как говориться: заимодавец на базаре, мститель на перевале. Пока не известно, как дома дела, мне такие встречи опасны. А… Махнул рукой и вышел на улицу. Держась переулков поглуше да побезлюдней, добрался до вокзала. До прихода поезда еще целых два часа. Посидел в привокзальном скверике. Комары заели. На платформе — встречающие, провожающие. Шум, дорожная суета. Насилу дождался пассажирского из Улан-Батора. Встретил вышедшего Бадру. Хочу и боюсь спросить: как там?!

— О-о, старший брат, — воскликнул Бадра, — все у нас хорошо. Придем домой — расскажу.

Я облегченно вздохнул, но мне, конечно, не терпелось узнать, здоровы ли все мои домашние, как и чем они живут. Вошли в дом — у Бадры счастливая улыбка с лица не сходит. Да, я знал, кого посылать, верил, что этот парень мое поручение выполнит, как надо. А Бадра уже открывал сумку и рассказывал:

— Беспокоиться не о чем, все у них в порядке, как мы и думали. Это вот старшая сестра, Дулма, значит, ваша прислала. Вместе выпьем, — выставил он бутылку арзы.

Узнаю Дулму — она гостя с пустыми руками не отпустит.

Мы выпили по стопке, и Бадра начал:

— Когда я пришел — ваши сидели за чаем. «Здесь живет Дагва-гуай?» — спрашиваю. Ну, все на меня уставились. А Дулма-гуай очень спокойно так отвечает: «Да, да, — говорит, — присаживайтесь сюда. Тимур, подай дяде стул». И так проницательно на меня смотрит. «Дагва-гуай дома? — спрашиваю. — Мне с ним повидаться хотелось». Дулма-гуай подает мне чай, еду и в ответ говорит: «Нет его. А вы сами-то откуда будете?»

Я было запнулся; а потом отвечаю: «Из Архангая». Посидели, помолчали. Потом спрашиваю: «Он, видно, нескоро придет? А у меня к нему дело». — «Боюсь, скоро не придет», — вздыхает Дулма-гуай. Я дал конфет Тимуру и Бате и говорю: «Тебя зовут Тимур, а тебя Бата, так ведь?» Ребятишки оба враз: «Да!» А Бата удивился: «Откуда ты знаешь, как меня зовут?» — «Взрослому человеку разве говорят «ты»? — вмешалась в мою беседу с ребятами Дулма-гуай. «Я, — говорю, — познакомился с Дагвой-гуаем, когда вы жили в Архангае. Ты, Бата, тогда еще под стол пешком ходил. Папа твой далеко ли отправился?» Бата в ответ: «Папа далеко-далеко уехал. Да, мам?»

Дулма-гуай, судя по всему, задумалась, что ответить. Наконец кивнула головой. «Да…» — «Я тогда у Дагвы-гуая занял немного денег и до сих пор вернуть не мог. Вот и пришел отдать». Пересчитал деньги и вручил Дулме-гуай.

«Это такие мелочи… Ну да раз уж вы сами принесли…» — и равнодушно сложила деньги. Тут пришел в гости, судя по всему, ваш близкий друг Очир с женой. Разговорчивый такой. «Привет, герои», — обратился он к ребятам и угостил их конфетами. Потом повернулся к Дулме-гуай: «Какие новости? Известия есть?» — «Никаких. Теперь уж, видно, все…» — заплакала Дулма-гуай. У меня на душе кошки заскребли, и я не выдержал: «Это, — говорю, — как посмотреть…»

Дулма-гуай на меня как глянет, будто насквозь взглядом пронзила. А я уставился в пол, только чтобы спрятаться от ее вопрошающих, молящих глаз. Очир с женой вскоре распрощались, дети отправились в кино, а Дулма-гуай хлопочет на кухне и все выспрашивает у меня: «Мне показалось, когда о муже речь зашла, что ты что-то знаешь о нем. Скажи откровенно, как старшей сестре». — «Да я так брякнул, чтобы вы не плакали. Подумал, известий никаких нет, значит…» — «Ничего это еще не значит. Бедный мой, где-то он сейчас мается? Устроил себе муку, чтобы нас не беспокоить. А нам его так не хватает! Надежда, что жив, совсем маленькая. Да, кроме меня, кажется, уж никто и не надеется», — вздохнула она. «Не надеются, а он вот войдет в дом живой и здоровый. Мертвым-то его никто не видел». — «В том-то и дело. Следов вот только никаких не оставил. Забрал свое охотничье снаряжение и ушел. Хангай велик — поди узнай, где он, в каких горах бродит. Может, ближе к родным местам держится. Не будь у меня на руках двоих детей, поехала бы в Булганский аймак, сама Обошла бы все горы да леса. Может, что и вызнала бы».

А у меня сердце сжалось, чуть я всю правду ей не выложил. «Не плачьте, — говорю, — сестра. Я вам помочь хочу. Конечно, он жив». А Дулма-гуай все смотрит на меня да так, знаете, жалобно. «Если Дагва-гуай объявится, вы как — не испугаетесь? Беды не будет?» — напрямую ее спрашиваю. Бедная женщина побледнела, потом покраснела, и слезы из глаз хлынули. Обняла меня и смотрит в лицо, не отрываясь. У меня тоже в глазах защипало. «Бедный мой, жив он? Скажи мне, что жив. Ну же!..»

Только я сказал, что вы, Дагва-гуай, живы и здоровы, Дулма-гуай от радости слов не могла найти, поцеловала меня. А я слезы ей вытирать стал, успокаивать. «Тогда, — говорю, — Дулма-гуай, собирайтесь, едем к нему». А она: «Что он? Как он?» — «Выздоровел совсем, — говорю, — как новенький стал. Растолстел. Так я возьму билеты на самолет и к восьми утра с машиной заеду за вами. Будьте готовы. В Архангай полетим».

Побоялся я сказать ей, что вы совсем рядом, в Дзун-Харе, она ведь непременно тут же подхватилась бы и со мной поехала. То-то переполоху вам было бы. Да, который же теперь час? Два часа ночи. Вот и отлично. Пора на вокзал. Скоро пассажирский подойдет, — закончил Бадра.

Я встал, вытирая глаза. Хорошо, легко дышалось в ночной прохладе. Сели в поезд. Надо же!.. Как старого знакомого приветливо встретила меня та самая сердитая девушка-проводница. Куда ни посмотришь, повсюду радостные лица, дружеские улыбки…

Грузовая машина остановилась против окна нашей кухни. Дулма стоит с Тимуром и Батой, смотрит на меня, смеется. Так я снова увидел ее прекрасную улыбку — вечный огонь моей жизни.

Перевод А. Кудряшова.